Трир был грязно-серой рекой, на многие километры тянувшейся вдоль федеральной трассы по долине, названной её именем. Непрекращающийся дождь раздул обычно узкий, семиметровый поток в бурную, неукротимую реку.

Для этого времени года такие ливни были неслыханны: за выходные выпало столько осадков, сколько обычно выпадало за четыре месяца. С вечера пятницы один за другим прокатывались тяжёлые грозовые фронты — и, казалось, конца им не будет.

Начались локальные наводнения и сходы селей, добровольная пожарная охрана работала без передышки. Выше Трирахского водохранилища воды Трира и Гёлля слились в единый мощный поток, так что шлюзы пришлось открыть на несколько часов.

Русло размыло, щебень и валуны понесло вниз по течению, и теперь река несла в двадцать семь раз больше воды, чем в обычные дни. Между Триром и Хоэн-Гшвендтом, первым отрогом Розалийских гор, словно в чаше лежали две деревни — Грайн-ам-Гебирге и Хайденхоф.

Если не считать нескольких хуторов, местность здесь была почти безлюдной.

Дорожный знак «Грайн-ам-Гебирге» едва проступал сквозь дождевую пелену. Кёрнер свернул с федеральной трассы на ухабистую лесную дорогу, которая через несколько метров упиралась в мост.

Машину затрясло на кочках, потом она загрохотала по деревянному настилу. Ещё немного — и они будут на месте.

И тут Кёрнер внезапно весь подобрался. Спина напряглась, дыхание стало тяжёлым, так что боковое стекло мигом затянуло испариной. Он опустил окно.

В салон ворвался холодный воздух. Пахло снегом, а ледяная свежесть кусала ноздри.

Соня Бергер, до той минуты расслабленно откинувшаяся на сиденье, вздрогнула и выпрямилась.

— Мы почти приехали, — сказал Кёрнер.

Он взглянул в окно. Под мостом проносились чудовищные массы воды. В сером, взбесившемся потоке крутились ветки, кусты, пластиковая плёнка, доски и стволы деревьев толщиной в человеческий обхват.

У опоры моста, стоявшей посреди реки, закручивались воронки: они на миг захватывали щебень, утягивали его вниз, и тот исчезал из виду. Чуть дальше всё это снова выныривало и с новой силой уносилось течением.

Бергер тоже приоткрыла окно. Заворожённо она смотрела вверх по руслу, туда, где после нескольких изгибов река терялась в тумане.

На искусственной дамбе стояли несколько человек в дождевиках и резиновых сапогах. Они неотрывно глядели на мутную воду и яростно размахивали руками. Кёрнер не слышал, о чём они говорили, но и без того было ясно: людей тревожил подъём воды.

Когда мужчины заметили машину, они умолкли и уставились на неё.

— Здесь, похоже, тракторы и мопеды ездят чаще, чем машины, да? — спросила Бергер.

— Во всяком случае, не машины с венскими номерами.

Они съехали с моста и покатили дальше по лесной дороге. Через несколько минут унылая сельская глушь сменилась жилой застройкой.

Они миновали въездной знак, и сразу за ним у обочины стояла жёлтая будка автобусной остановки. Напротив притулилась крохотная заправка с единственной колонкой. На картонке, подвешенной под навесом, было наспех нацарапано:

— Закрыто из-за дождя!

Картон уже размокал, и чернила букв начинали расплываться.

Лесная дорога перешла в асфальтированную улицу, но тротуара не было. У обочины торчали железные стойки, на которых висели жалкие, почти иссохшие виноградные лозы. Большинство домов тянулось вдоль главной деревенской улицы.

— А вот и ваша пиццерия, — с улыбкой сказала Бергер, увидев перекошенное зелёное здание с летней верандой и буйно разросшимися живыми изгородями.

Похоже, её позабавило, насколько точно Кёрнер описал это место.

Они проехали мимо футбольного поля, где газон стоял под водой, мимо начальной школы, нескольких хуторов, скотных дворов и одноэтажных домов, крыши которых давно нуждались в ремонте.

В памяти Кёрнера шевельнулись смутные детские образы. Внезапно он словно увидел перед собой русскую меховую шапку с ушами, спадавшими до самого затылка. Он вспомнил зимний путь в школу — пешком, вдоль дороги, от родительского дома до простого здания с единственным классом, где вместе учили всех детей от шести до десяти лет.

— Я не был здесь с юности. А кажется, ничего не изменилось.

И наконец они доехали. Машина медленно прокатилась мимо обугленного строения, когда-то, вероятно, бывшего жилым домом. Чёрный остов крыши давно обрушился. Уцелели лишь фундамент и одна стена. Окна зияли выгоревшими провалами, кирпич почернел.

Кёрнер крепче сжал руль. Ожог на руке заныл, будто восстал против зрелища, открывшегося перед ним.

Когда они проехали примерно половину деревни, то выехали на главную площадь. Кёрнер припарковался у бордюра, и они вышли из машины.

Местная полиция уже отгородила площадь жёлтой пластиковой лентой. Ветер трепал её и заставлял звонко хлестать. Перед оцеплением теснились мужчины и женщины под зонтами, жавшиеся друг к другу.

Не местные, — подумал Кёрнер.

И в ту же секунду сверкнули вспышки фотокамер.

— Без комментариев, — отрезал он, отмахнувшись рукой.

Больше он ничего не сказал. Подняв ленту, он вместе с Бергер проскользнул под неё.

Они пошли через площадь, плавно уходившую вверх. Дождевая вода бежала им навстречу по желобкам между булыжниками.

У Кёрнера свело желудок. Здесь тоже ничего не изменилось.

На возвышении над площадью высилась церковь — прихотливое здание с эркерами и пристроенной ризницей, стоявшее на заросшем холме, который окружала кованая ограда и который, по-видимому, по-прежнему считался садом. Колокольня была приземистой громадой из грубого, неоштукатуренного кирпича.

В детстве Кёрнеру церковь казалась куда больше, внушительнее и страшнее, а воскресная месса — странствием в полутьму, пропитанную ладаном и озарённую капающими восковыми свечами.

Но теперь от былого очарования не осталось ничего. Перед ним было всего лишь старое, запущенное здание — и не более того.

Стрелка часов на колокольне с громким щелчком перескочила на десять. И тотчас ударили колокола.

Посреди площади возвышался огромный фонтан, по высоте скорее напоминавший чумной столб. Из чаш в руках мраморных ангелов струилась вода, падая в овальные бассейны.

Молодой сеттер со свалявшейся рыжевато-каштановой шерстью подбежал к балюстраде и принялся её обнюхивать.

Справа от скульптуры стояла продуктовая лавка — замызганный деревенский магазинчик, существовавший здесь и тридцать лет назад. Мать трижды в неделю посылала его сюда на велосипеде за покупками. Он ехал через деревню с молоком, фруктами, колбасой, сыром и буханкой хлеба в корзине — и в солнечный день, и в такую же мерзость, как сегодня.

Он вспомнил сладости, завёрнутые в яркую бумагу, с шипучим порошком внутри, — и вдруг почти ощутил на языке покалывающий вкус колы.

До чего же живучи воспоминания.

Слева, напротив лавки, стоял «Бурый Пятирог», он же «Церковная корчма», — трактир, где крестьяне сходились выпить шнапса, пожарные резались в карты, а участники церковного хора после репетиций пили пиво.

Подростком он почти никогда не бывал внутри: ни мать, ни отец не принадлежали к числу завсегдатаев. На верхнем этаже были комнаты для приезжих, которые сдавались как пансион с завтраком. Но даже тогда в Грайн редко кто забредал, и потому в окне до сих пор висела выцветшая табличка:

— Комнаты свободны.

Под навесом, на деревянной скамье, сидели трое стариков в широкополых шляпах и толстых стёганых пальто. Кёрнер их узнал — это были крестьяне из Хайденхофа. Один из них держал скотные дворы рядом с домом, где жила бывшая жена Кёрнера.

С крыши перед стариками монотонно стекала дождевая вода. И тут колокола умолкли, и Кёрнер расслышал их бормотание:

— Бывший муж Марли Шабингер.

Ну разумеется. Мог бы и сам догадаться.

Стоило ему услышать имя Марли, как шея сразу каменела от напряжения. Его бывшую жену звали Мария, но в обеих деревнях все звали её Марли — маленькая Марли. И, наверное, так будет всегда, даже теперь, когда ей уже сорок.

— Откуда они знают вашу бывшую жену? — спросила Бергер.

Кёрнер вздрогнул. Значит, от её внимания замечание стариков тоже не ускользнуло.

— Она живёт в соседней деревне, — ответил он и кивнул в сторону дороги, по которой они приехали, той самой, что выводила на площадь, а потом терялась между домами. — В нескольких километрах выше по течению, в Хайденхофе.

— Похоже, вас здесь не слишком жалуют, — заметила Бергер.

— А кого тут вообще жалуют? Посмотрите только на этих типов.

Он указал на стариков, сидевших на скамье так неподвижно, словно их прибили к спинке.

— Они как потерпевшие кораблекрушение, которые так и не выбрались из своей деревни. На всех остальных смотрят как на чужаков.

Бергер улыбнулась.

— Вы преувеличиваете.

— Возможно. Но не сильно.

Этим он и ограничился. Она ещё успеет понять.

Много лет назад судья по бракоразводным делам постановил, что он может видеться с дочерью раз в месяц. Из-за службы в криминальной полиции не каждый месяц это удавалось, но всякий раз, приезжая в Хайденхоф, он никогда не ехал через Грайн. Он оставался на федеральной трассе, мчался вдоль Трира, оставлял деревню в стороне и сворачивал по следующему мосту в Хайденхоф.

Никакая сила не затащила бы его сюда. До сих пор он успешно вытеснял память о деревне своего детства — словно книгу с чудовищными картинками, которую захлопывают, засовывают под кровать и больше не достают.

Но теперь эта книга сама выползла наружу и раскрылась. И вдруг он увидел нелепую, почти зловещую параллель: всякий раз, когда он приезжал к Марии за дочерью, бывшая жена сидела на кухне прямо и чопорно — совсем как те трое стариков, словно и её прибили к спинке скамьи.

Должно быть, виной тому сама местность. Может, известь в колодезной воде, а может, чёрт знает что ещё.

Во всяком случае, он никогда у неё не задерживался. Забирал Верену и как можно скорее увозил — в пиццерию, в зоопарк, в кино или просто в торговые центры ближайшего большого города, Нойнкирхена.

Девочка никогда не жаловалась. Хотя, если уж на то пошло, маленькой она давно не была. Верена была ему уже почти по плечо. Раньше он звал её Врени, но последние три года ей это казалось ужасно не крутым. Каждый раз, когда он называл её так, её щёки заливала неловкая краска — особенно в присутствии школьных друзей.

Теперь ей было почти четырнадцать. Она тайком курила, носила пирсинг под губой и даже собиралась набить на плече кельтскую татуировку. Насколько он знал, она слушала The Offspring и Puddle of Mudd — возможно, ещё и поэтому слыла в деревне чужой. А может, дело было в том, что училась она в Нойнкирхене и потому держалась в стороне от местных привычек.

Наверное, сейчас она сидит на уроках и даже не подозревает, что её отец в соседней деревне расследует убийство.

— Дискотека выглядит ещё хуже, чем на фотографии, — сказала Бергер, стирая с лица дождевую воду.

Она пошла за Кёрнером через площадь к невзрачному чёрному деревянному строению — последнему зданию, замыкавшему площадь: бару Газлайт.

У входа стояла машина прессы, но журналистов, как это обычно бывало, вокруг не суетилось. Над площадью повисла непривычная тишина.

Рядом стояли тёмно-бордовый фургон с венскими номерами — машина Рольфа Филиппа, эксперта-криминалиста, — и автомобиль скорой помощи. Обе задние двери были распахнуты, внутри горел свет.

Кёрнер успел заглянуть в салон. На носилках, закатав рукав, сгорбилась женщина с копной чёрных кудрей. Напротив сидел мужчина и готовил укол. Свободной рукой женщина что-то выводила в блокноте.

Кёрнер услышал её всхлип.

Это та самая журналистка, которая обнаружила труп?

Если да, он займётся ею позже. Сначала он хотел осмотреть место преступления.

Они остановились под навесом дискотеки: путь им преградил мужчина в зелёной форме и фуражке. Ему было около пятидесяти. Густые брови, собачий, чуть жалобный взгляд, картофелеобразный нос.

Выглядел он именно так, как и должен выглядеть деревенский жандарм в этих краях, — словно с тем же успехом мог бы сейчас пахать кукурузное поле на тракторе.

Одной рукой он опирался на деревянную стойку и совершенно не скрываясь таращился Бергер на грудь. Только теперь Кёрнер заметил, что его коллега носит парку нараспашку, держит руки в карманах и нарочно выпрямляет спину, чтобы казаться выше.

Соня Бергер была невысокой, крепко сбитой женщиной — не выше дочери Кёрнера, — но с прекрасной фигурой, заметной даже под паркой. Для большинства мужчин она явно не выглядела как криминальный психолог.

— Вы из Санкт-Пёльтена? — спросил жандарм.

— Из земельного жандармского управления Вены, — спокойно поправила его Бергер и представила сначала Кёрнера, потом себя.

Жандарм цокнул языком.

— Фридль. Начальник поста в Грайне. Хотя… — он усмехнулся. — «Пост» — это, пожалуй, слишком громко сказано. Я один отвечаю за обе деревни. Подмогу прислали из Нойнкирхена. Это всего в пятнадцати километрах отсюда, так что ребята прибыли быстро. Местная полиция всё оцепила. Сотрудники прочёсывают территорию в радиусе пятисот метров.

Он помолчал и с любопытством посмотрел на Кёрнера.

— Это правда, что дом был заминирован, а вы голыми руками скрутили захватчика?

На миг Кёрнер лишился дара речи. Чего-чего, а этого он не ожидал. Похоже, теперь об этом знали уже все; история добралась даже до такой дыры, как Грайн.

— Расширьте радиус до тысячи метров, — холодно сказал он.

Жандарм переступил с ноги на ногу.

— Думаю, пятисот хватит. А если ничего не найдём, всегда можно…

Кёрнер шагнул к нему ближе и впился в него взглядом.

— Расследование ведёте вы?

Он не стал ждать ответа.

— И как вы потом расширите слишком узкую зону, не потеряв следов? Делайте, что вам сказано. Пока дождём всё не смыло.

Он обошёл жандарма, нырнул под жёлтую ленту и вошёл в бар. Бергер последовала за ним.

Первым делом он заметил, что в тяжёлой деревянной двери отсутствует замок. Его профессионально вынули из гнезда. Кёрнер ничего не тронул, лишь отметил это про себя.

Как он уже видел на фотографиях, внутри было темно. Пол состоял из засаленных досок, по которым, должно быть, пролились уже целые реки пива. Стены тоже были обшиты деревом. Под потолком тянулись тяжёлые балки, вокруг которых вилась гирлянда с лампочками, — вся эта кустарная обстановка, по-видимому, должна была создавать атмосферу дискотеки.

В помещении пахло не только пивом и застоявшимся сигаретным дымом, как на многих подобных местах преступления. В воздухе стоял ещё и металлический привкус крови.

Но и это было не всё. Над всем этим нависал резкий смрад тухлых яиц — как в сернистой лечебнице. От трупа такой запах исходить не мог. Трупы пахнут иначе.

— Уф, — простонала Бергер.

— Смотрите под ноги.

Кёрнер указал на проход, который криминалисты обозначили для следователей. В пол были воткнуты маленькие штифты, между ними натянуты шнуры. Бергер пошла следом, точно придерживаясь размеченного пути.

Они добрались до барных табуретов. Стойка вовсе не блестела чистотой: повсюду валялись подставки под пиво, а к дереву прилипли капли воска от свечей. Большое зеркало за баром зрительно удваивало пространство. С верхней конструкции свисали бокалы и дозаторы бутылок с бурбоном и Bacardi.

Подростком Кёрнер никогда не шатался по этому бару, хотя заведение существовало уже тогда. Сигареты, выпивка и женщины были для него под запретом. И теперь он понял, что ничего не потерял.

Миновав несколько деревянных колонн и балюстрад с афишами концертов и шоу, они вышли к танцполу. Тесную круглую площадку окружали столы и стулья, а за ней находился подиум для музыкантов.

На нём стояли электроорган, микрофонные стойки и колонки; по полу тянулись спутанные провода.

Базедов расставил вокруг танцпола прожекторы на штативах, чтобы залить светом каждый угол места преступления. Самого его видно не было. Из-за ширмы из алюминиевой фольги то и дело вспыхивали вспышки. Очевидно, он уже добрался до трупа.

Перед ширмой на четвереньках ползал Рольф Филипп; на руках и обуви у него были пластиковые защитные чехлы. С его комплекцией он напоминал медведя, чьи лапы зачем-то засунули в деконтаминационный костюм.

С самого начала все знали, что из него получится прирождённый эксперт-криминалист. После отбора на жандармском посту в Мёдлинге их направили на стажировку в Эрдберг, в третий район Вены, и там всё решилось окончательно: Филипп пошёл в криминалистику, Базедов стал криминальным фотографом, а сам Кёрнер перевёлся в отдел по расследованию убийств.

Иногда они работали над делом вместе. Сегодня был именно такой день.

Филипп вертел между пальцами тёмный блестящий предмет.

— Фрагмент третьего или четвёртого поясничного позвонка, — пробормотал он в диктофон, поднеся его почти к губам. — Четыре сантиметра, одиннадцать граммов. Расстояние до тела…

Он посмотрел на цифры на рулетке, уходившей под ширму.

— Три метра сорок. Номер семнадцать.

Он положил находку в пакет, подписал его маркером и отметил место маленьким флажком. Потом добавил пакет к куче других, уже скопившихся позади него. Напоследок сфотографировал участок.

— Интенсивный металлический запах объясняется большим количеством крови и переломами позвоночника, — продолжал он в диктофон. — Однако необычен сильный запах серы. Возможно, рана жертвы содержит примесь флуимуцила.

Кёрнер и его коллега молча наблюдали за работой. Их появления Филипп не заметил. Тогда Кёрнер нарочно шаркнул ногой. Филипп вскинул голову, выключил запись и с иронией произнёс:

— А вот и кавалерия.

Он выпрямился во весь рост. Почти такой же высокий, как Кёрнер, только заметно шире в плечах и с грудной клеткой чуть ли не вдвое больше, при этом вовсе не толстый. Густые брови, плотная борода с усами и залысина, отчего высокий умный лоб бросался в глаза ещё сильнее.

И всё же волосы он носил длинные, до плеч, зачёсывая назад, так что походил на художника, который нарочно шокирует публику своим вызывающим видом.

Узнав Кёрнера, он оживился.

— Эй, это ты? Корен отдал дело тебе? Невероятно. Я бы поставил что угодно на то, что старая дракониха тебя отстранит.

Кёрнер пропустил это мимо ушей. Ему уже надоело говорить о вчерашнем вечере — возможностей для этого ещё будет предостаточно.

Он кивнул в сторону танцпола.

— Чего-нибудь не хватает?

— Я что, фокусник? — Филипп развёл руками. — Я здесь всего час. Сначала мне нужно всё собрать и отправить в лабораторию. Надевай перчатки и помогай.

— Спасибо. Если убийца унёс часть тела на память, я хочу узнать об этом сразу.

— Узнаешь первым.

— Ты уже заметил, что дверной замок отсутствует? — спросил Кёрнер.

Филипп покачал головой так, будто перед ним стоял законченный дилетант.

— Умник. Это я снял цилиндровый замок и отправлю его в «кримтехнику». Думаю, с ним кто-то возился.

— Ещё что-нибудь нашёл?

— Да. Бумажник убийцы, — огрызнулся Филипп. — Эй, ты вообще понимаешь, что я тут делаю? Нет ничего хуже, чем снимать следы в дискотеке: сотни свежих отпечатков на перилах и стаканах, волокна ткани на стульях, сотни следов обуви. Попробуй потом отделить то, что относится к убийству, от того, что не имеет к нему никакого отношения.

— Ладно, понял. Не будем тебе мешать, — примирительно сказал Кёрнер, подняв руки. — Кстати, это доктор Соня Бергер. Она…

— Доброе утро, — коротко кивнула Бергер.

— Леди! Так это вы — та самая молодая криминальный психолог рядом с нашим героем? — Филипп расплылся в обаятельной улыбке. — Позвольте совет: держитесь с ним поосторожнее. Я слышал, он любит время от времени вручать оружие весьма сомнительным личностям. И было бы чертовски жаль, если бы с такой привлекательной и умной женщиной, как вы, что-нибудь случилось.

Бергер поморщилась.

— Я прекрасно знаю, что в участке меня называют «психотёткой». И вы тоже. Так что избавьте меня от комплиментов.

Кёрнер сглотнул и опустил глаза. В комнате сразу похолодало.

— Поймали, психотётка. Один — ноль в вашу пользу.

Филипп снова взялся за работу; похоже, выпад Бергер его ничуть не задел. Кёрнер даже был готов в это поверить. Филипп был достаточно тёртым человеком, а с женщинами у него и вовсе никогда не возникало сложностей: либо он беззастенчиво с ними флиртовал, либо оскорблял — и на этом вопрос для него исчерпывался.

Кёрнер отвернулся и пошёл по размеченному проходу.

— Только не затопчи мне ещё что-нибудь. Сюда недавно влетела собака. Этот кобель смазал важные следы, — крикнул ему вслед Филипп.

— Да-да. Мне нужно понять, как убийца выстроил место преступления. Если хочешь понять художника…

— …посмотри на его работу. Знаю, старая истина. — Филипп указал на размеченный маршрут. — Но идти только по разметке, ценитель искусства.

Бергер за Кёрнером не пошла; она осталась позади и заговорила с Филиппом. Слов он не разбирал, но по тону понял: Бергер расспрашивает его с искренним интересом.

Каким бы невыносимым ни был Филипп, в своём деле он разбирался. У него можно было многому научиться. Возможно, отношения между ними ещё наладятся. Кёрнер привык к тому, что при первом знакомстве Филипп почти всегда умудрялся задеть человека. Он был как великий визирь: его благосклонность ещё следовало заслужить. И если Бергер хоть немного ослабит свою холодную, отстранённую манеру, они, пожалуй, даже поладят.

Кёрнер двинулся к ширме и почти сразу оказался в конце зала. За арочным проёмом тянулся лишь узкий коридор мимо туалетов, который, как он предположил, выводил во внутренний двор с парковкой. У любого бара такой должен быть.

Подросткам ведь где-то нужно тайком встречаться, обмениваться таблетками и тискать девчонок на задних сиденьях машин.

За алюминиевой фольгой, которую Кралиц по прозвищу Базедов использовал для подсветки, всё ещё вспыхивала вспышка. Она разгоралась, как сверхновая, и на миг Кёрнер видел перед собой лишь россыпь ослепительных звёзд.

Базедов стоял за своей Nikon, прижав глаз к видоискателю. Он поправлял вспышку и нажимал на спуск. Когда смотришь, как он работает, кажется, будто одним глазом он смотрит в камеру, а другим одновременно разглядывает тебя.

Этот его «базедовский взгляд», как любил шутить Филипп, выглядел так, будто лягушку надули велосипедным насосом. Сам фотограф был славным парнем; вероятно, именно поэтому и терпел бесконечные насмешки на свой счёт.

Короткие волосы у него были аккуратно расчёсаны на пробор, и весь он казался до смешного благообразным — как образцовый отец семейства, который днём сидит в налоговом управлении и штампует входящую почту.

Прозвище Базедов, в сущности, тоже было выдумкой Филиппа: фамилия Базедов, произнесённая с русским акцентом. Оно прилипло к нему в тот день, когда он женился на украинке, с которой теперь растил двоих детей. Кёрнер никогда не считал эту кличку особенно удачной, но в участке она прижилась мгновенно и с тех пор стала неотделима от её владельца.

Базедов уставился на Кёрнера.

— Доброе утро, Алекс. Опять вместе, прямо как в старые времена в Мёдлинге.

— Да, славное было время…

— Уже тогда мы были командой хоть куда! — гаркнул Филипп из-за ширмы. — С тех пор мало что изменилось, а?

— Разве что волос у тебя было больше, — парировал Базедов.

— Заткнись!

Базедов тут же умолк. Для перепалок в духе Филиппа у него попросту не хватало ни желания, ни нервов.

— Посмотрим, так ли мы хороши и на этот раз. Базедов, я хотел…

Вспышка снова полыхнула, и Кёрнер осёкся.

Железная конструкция, которую он уже видел на снимках, торчала у стены, как скелет. Внутри действительно была намертво вварена скамья. На первый взгляд она напоминала тренажёр из спортзала, но тросы, блоки и кожаные ремни делали устройство странным, лишённым очевидного смысла.

Пока лишённым. Этим потом займутся в лаборатории.

Рядом с конструкцией ничком лежало тело: девочка в джинсах, блузке и кроссовках, руки и ноги раскинуты. Базедов уже обвёл труп мелом.

Нетрудно было понять, от чего она умерла. Теперь Кёрнер знал, почему фрагменты позвонков оказались разбросаны по всему танцполу.

Он присел на корточки и стал рассматривать тело, лежавшее примерно в двух метрах от него. Ближе подойти не позволяла разметка, оставленная Филиппом, но и этого расстояния было более чем достаточно.

Место преступления было выстроено с пугающей тщательностью — словно в расчёте на следственную группу, словно кто-то заранее продумал, какое впечатление всё это должно произвести. Возникало ощущение, будто здесь действовал серийный убийца, экспериментирующий на грани безумия и явно получающий от своей игры удовольствие.

Что он хотел сказать этой постановкой?

Привет, ребята. Это моя первая жертва. Скоро будут ещё.

Девочка лежала лицом вниз, словно убийца не хотел смотреть ей в глаза. Скорее всего, он знал погибшую — возможно, жил по соседству, а может, даже состоял с ней в родстве.

Блузка на спине была разодрана надвое и свисала с плеч. Вид её спины потрясал.

Сколько раз убийца рубил ножом, чтобы нанести такую рану? Почему всё произошло именно так, а не иначе? Почему убийство совершено именно здесь, в этом заведении, а не в другом месте? Почему из всех окрестных девочек он выбрал именно её?

Кёрнер посмотрел на её светлые волосы, стянутые в хвост.

Я это выясню, малышка.

В совпадения он не верил. Он был убеждён: убийца прекрасно понимал, что делает. Нужно было лишь разгадать замысел этого безумца. Увидеть рисунок.

Железная конструкция, возвышавшаяся рядом с телом, как мрачное предзнаменование, задавала новую загадку.

Кёрнер поднялся.

— Кто-нибудь уже думал, для чего нужна эта штука?

— Я ещё не пробовал, — сказал Филипп и непристойно хохотнул.

Его замечания, как всегда, были не к месту. Возможно, сарказм был для Филиппа способом справляться с ужасом, который им приходилось видеть каждый день.

У каждого был свой способ держать этот ужас на расстоянии. Яна Сабриски занималась глубоководным дайвингом. Базедов жил семьёй. Сам Кёрнер лучше всего отключался, когда бегал по Венскому лесу, колотил грушу или стоял у плиты.

Хуже всего приходилось тем, кто ещё не нашёл для себя такого способа.

— О боже…

Бергер вдруг оказалась рядом с ним и, приоткрыв рот, уставилась на труп.

— Жутковато, — сказал Кёрнер. — Это Базедов, наш фотограф, — поспешно добавил он, пытаясь её отвлечь.

Он заметил, как её лицо мгновенно побелело — будто её пронзил тяжёлый приступ мигрени. Даже тысяча фотографий не способна подготовить человека к тому, что он увидит жертву безумного убийцы вживую. В реальности всё всегда иначе.

Она попыталась сглотнуть, но ком в горле был слишком тугим. Наверное, сейчас к горлу у неё подкатывала едкая желудочная кислота. Он это знал: в первый раз такое случается со всеми. И дело было не только в зрелище. Своё добавляли и чудовищный запах, и мерзкий привкус во рту. Всё вместе рождало непереносимо острое ощущение реальности.

Бергер не могла оторвать взгляда от мёртвой девочки.

Он осторожно коснулся её локтя.

— Это Базедов. Наш фотограф, — повторил он. — А это доктор Соня Бергер. Она составляет психологические профили преступников и пишет статьи для профессиональных журналов. И, насколько я понимаю, делает это очень хорошо.

Она подняла глаза. Оцепенение словно отпустило её.

— Доброе утро. Да, я составляю профили.

Голос у неё был хриплым, почти сорванным.

— Ещё три недели назад я работала в группе Кречмера, но такого не видела ни разу…

— Я, признаться, ещё ничего вашего не читал. Как-нибудь пришлите мне пару статей, — застенчиво улыбнулся Базедов.

Кёрнер догадался, что фотограф тоже пытается отвлечь её.

— С удовольствием.

Отсутствующим взглядом она снова посмотрела на железную конструкцию.

Базедов шагнул в сторону и указал на скамью.

— По-моему, у этой штуки только одно назначение: человек садится сюда, его фиксируют кожаными ремнями и перегибают вперёд через эту перекладину, так что спина выгибается дугой вверх.

— И зачем?

— Можно прямо сейчас опробовать на Базедове, — крикнул Филипп из-за ширмы.

Кёрнер указал на разорванный позвоночник девочки.

— А потом происходит вот это…

— Редкостная мясорубка, — отозвался Филипп, шурша пластиковыми пакетами. — У меня в девяносто шестом, в Кремсе, было похожее дело. Там убийца обнажил позвоночник молодому парню.

Бергер сжала губы в тонкую белую линию.

— Но бывало и хуже, — не унимался Филипп. — Два года спустя Базедов снимал в Гмундене почти то же самое — только с молодой женщиной. Вот это была заваруха. Расскажи им.

— Я помню, — тихо пробормотал Базедов. — Но не хочу об этом…

— Хватит, — резко сказал Кёрнер и повернулся к коллеге. — Не давайте этому типу себя дразнить. Просто дышите глубже.

В этот момент распахнулась задняя дверь дискотеки. Ветер свистнул по залу, дождь захлестал по брусчатке, и внутрь ворвался холодный поток воздуха.

На пороге стояла Яна Сабриски, нагруженная коробками и сумками.

— О нет, только не собака! — крикнула она.

Мохнатый сеттер с промокшей насквозь, свалявшейся шерстью проскользнул между её ног и понёсся по коридору мимо туалетов прямо на танцпол. Кёрнер попытался схватить его за ошейник, но пёс проскочил мимо, перепрыгнул через разметку и, скользя когтями по паркету, умчался дальше.

Потом он едва не опрокинул штатив с камерой вместе с ширмой и, подскочив к стене рядом с железной конструкцией, начал скулить, выть и царапать лапами деревянную обшивку.

Неужели это тот самый пёс, которого они видели на площади?

— Опять эта проклятая псина! Уберите эту дрянь, пока я её не пристрелил! — взвился Филипп, вылетая из-за ширмы. Лицо у него пошло пятнами, руками он размахивал с яростной суетливостью. — Эта тварь везде оставляет шерсть и всё заляпывает слюной!

Он метнул в Сабриски колючий взгляд.

Судмедэксперт поставила сумки на пол рядом с Кёрнером.

— Простите, я его не заметила. И что теперь?

Базедов передёрнул плечами и отступил на шаг, словно не хотел подходить к собаке слишком близко.

— Он всё время крутится у стены и всё обнюхивает. Уже дважды влезал мне в кадр, — пояснил он. — Час назад мы еле-еле выманили его из бара.

Соня Бергер, не раздумывая, переступила через ограждение и осторожно подошла к собаке сзади.

— Хороший пёс, — сказала она тихим, ровным голосом. — Хороший, славный пёс.

— Да уж, славный, — фыркнул Филипп.

— Помолчите, — бросила Бергер.

Она присела прямо за собакой. Пёс скулил и царапал лапой стеновую планку. Судя по всему, ни труп, ни железная конструкция его не интересовали. Всё его внимание было приковано к стене.

Бергер провела рукой по мокрой шерсти.

— Ты хороший мальчик. Спокойно. Иди ко мне. Давай.

Она погладила его по голове, потом взялась за ошейник и мягко потянула пса от стены. Он послушно пошёл за ней.

— Пойдём, малыш. Я выведу тебя. Может, найдём тебе что-нибудь поесть.

Филипп полез в карман куртки и протянул ей упакованный батончик мюсли.

— Спасибо.

Она отказалась жестом и повела собаку через бар к главному выходу.

— А девчонка-то с талантом, — заметил Филипп, глядя ей вслед. — Ей бы в наркоотдел, руководить служебными псами.

— Фух…

Сабриски наконец опустила плечи. Ногой она подтолкнула сумку ближе к телу.

— Ещё несколько проб — и я закончу.

— Машину сзади поставила? — спросил Кёрнер, кивнув на дверь во двор.

Сабриски его проигнорировала. Она расстегнула сумку и начала раскладывать на плёнке пинцеты, инъекционные иглы и ампулы.

— Когда она приехала, место уже было оцеплено, — пояснил Базедов, от которого, конечно, не укрылся ледяной взгляд Яны Сабриски.

Так смотреть умела только она. Холодно, будто звенит стекло. Кто вообще мог устоять перед таким взглядом? — невольно подумал Кёрнер.

— Сколько она уже мертва? — снова попытался он заговорить с Сабриски по-деловому.

Та резко обернулась, убрала за ухо длинную прядь каштановых волос и бросила на него злой взгляд. Когда она сердилась, то становилась особенно хороша.

— Надо же, именно тебе спихнули это дело. А я-то думала, что больше не буду иметь с тобой ничего общего.

Вот так, по мнению Кёрнера, и выглядело идеальное сотрудничество. Наверное, стоило всё-таки послушать Ютту Корен и с самого начала не смешивать личное с работой.

Но теперь было поздно. Всё, что осталось от их пятилетних отношений, — это колкости.

Он постарался вернуться к делу.

— Уже можно сказать, её изнасиловали или нет?

— Конечно. Только об этом ты и думаешь.

Она со злостью откинула крышку одной из коробок.

— О-о, — пробормотал Филипп и отвернулся.

— Тяжёлый воздух, — буркнул Базедов, деловито занявшись камерой и делая вид, будто ничего не слышал.

Кёрнер покачал головой.

— Детектив со скальпелем. Всё такая же острая на язык. Ты совсем не изменилась. Но давай всё-таки без этого. Что ты уже знаешь о девочке?

— Сельский врач осматривал тело и выписал свидетельство о смерти. Если хочешь что-то знать, спроси у него.

— Я не собираюсь расспрашивать какого-то деревенского эскулапа. Я хочу услышать это от тебя. Ты лучшая, Яна. Поговори со мной.

Филипп скрестил руки на груди.

— Да ладно, скажи ему, — пробормотал он. — Чем скорее закончим, тем скорее уберёмся отсюда.

— Ну конечно, мужчины всегда заодно, — отрезала она. — Орудия убийства у нас нет. Чем именно её так изуродовали, я пока сказать не могу.

Она коротко взглянула на Кёрнера. Похоже, раздражение понемногу улеглось.

Натягивая перчатки и окончательно снимая с девочки блузку, она продолжила:

— Похоже, в ране есть чужие волосы, следы крови, фрагменты рога и костные осколки, которые не принадлежат жертве. Края раны пропитаны бурой жидкостью. Это точно не машинное масло. Больше скажет лаборатория после ДНК-анализа.

— Хорошо. Что ещё?

— Прокол в локтевом сгибе левой руки. Несомненно, след от инъекции, сделанной меньше двух часов назад.

Она взглянула на часы.

— Около восьми. Скорее всего, ей ввели большую дозу валиума.

— Ввели? — переспросил Кёрнер. — А не могла она сделать укол себе сама?

Сабриски решительно покачала головой и указала на тело.

— Посмотри: левое плечо у неё развитее. Она левша. Значит, в левый локтевой сгиб сама себе укол сделать не могла.

Сабриски убрала инструменты обратно в коробку.

— Всё. Я готова.

— У меня тоже всё снято, — добавил Базедов.

— Тогда давайте, — сказал Филипп, наклоняясь над телом. — Осторожно.

Они взялись за девочку за руки и ноги и медленно перевернули её на спину.

— Чёрт… — выругалась Сабриски. — Этого и следовало ожидать.

Кёрнер быстро отвёл взгляд. Одной секунды ему хватило с избытком.

Для него это всегда был самый тяжёлый миг на любом месте преступления: глаза жертвы.

Тени и тушь расплылись, румяна на щеках размазались. И посреди этого смазанного, цветного лица глаза были распахнуты настежь — так же, как рот.

На животе девочки темнело овальное пятно густо-фиолетового цвета. Больше он ничего не увидел.

Сабриски включила диктофон.

— Рана глубокая, — продиктовала она, — около двадцати сантиметров, проникает в брюшную полость, имеются тяжёлые внутренние кровотечения, поражён весь торс. В ротовой полости жертвы находится кляп… по всей видимости, тканевый.

Кёрнер снова искоса посмотрел на тело. Филипп пинцетом вытащил у девочки изо рта белую ткань и опустил её в один из пластиковых пакетов.

— Интересно.

Он бросил пакет Кёрнеру.

Кляп походил на салфетку под приборы. Ткань была пропитана слюной, а в углу золотыми нитями были вышиты две буквы: BF.

— Что это? — спросил Базедов.

Кёрнер протянул пакет фотографу. Тот повертел его в свете прожектора.

— BF… Может быть, инициалы? Возможно, убийцы?

— Блестяще! — Филипп хлопнул в ладоши. — Конечно. Мы его нашли. Это Бенджамин Франклин! Ах да, он ведь уже мёртв. Тогда, может, Брендан Фрейзер?

— Идиот. Я просто хотел помочь.

Базедов отдал пакет Филиппу.

— Тогда фотографируй и не лезь не в своё дело.

— Эй, прекратите! — Сабриски поднялась и встала между ними. — Фил, сними отпечатки с кольца, часов и браслета девочки.

Она указала на украшения на запястье погибшей.

— Слушаюсь, леди.

Филипп снова взялся за работу.

В этот момент они услышали шаги и обернулись. Через зал быстро шёл деревенский жандарм.

— Мы расширили радиус, — доложил он Кёрнеру.

— Вы знаете жертву?

Жандарм ошеломлённо уставился на девочку.

— Господи Иисусе…

Он мгновенно побледнел, как больничная простыня. Искажённое лицо мёртвой выглядело ещё страшнее, чем рана на спине.

— Да это же Сабина Крайник, дочь мясника. У старика Берта бойня у въезда в деревню. Сегодня ей исполнилось четырнадцать.

Жандарм провёл рукой по лицу.

— Исполнилось бы, — поправил его Филипп.

Кёрнер взял жандарма за плечо и отвёл от тела. Потом они вместе направились к выходу и, пригнувшись под пластиковой лентой, вышли наружу.

---

 

Отправить