Управление земельной жандармерии в третьем районе Вены походило на списанную казарму.

Мрачная громада из красно-бурого кирпича с зарешечёнными окнами тяжело вырастала из городского бетона. В этом ветхом здании уже много лет размещался криминальный отдел Нижней Австрии. На массивной деревянной двери едва заметно поблёскивала эмблема отдела убийств.

Люди, прячась под зонтами, спешили мимо — через лужи к стоянке такси, к автобусам и трамваям, чьи токоприёмники высекали в низком сером небе искристые дуги.

Над городом уже несколько дней висели чёрные дождевые тучи, и дождь лил без передышки. На мягкое бабье лето никто больше не надеялся: слишком холодно и сыро закончились выходные, слишком безрадостно началась новая неделя… А для Александра Кёрнера она обещала стать самой мрачной из всех.

Кёрнер перекинул мокрое пальто через руку и стремительно, почти по-волчьи, зашагал по третьему этажу управления.

Здесь пахло известью, сырым деревом и промозглым холодом. Скрип его ботинок гулко отдавался в лестничной клетке. Как же он ненавидел этот путь. Он вёл к палачу — и никак иначе.

Последние дни вымотали его до предела. Он почти не ел, работал без передышки и заметно осунулся. Брюки обвисли на коленях и держались лишь на туго затянутом ремне. Даже чёрный свитер, заправленный в пояс, не спасал положения.

Чтобы хоть немного сгладить впечатление от собственного жалкого вида, он с утра принял душ и тщательно выбрился. Всё-таки ему предстояло явиться пред начальственные очи. Накануне вечером он едва не пустил под откос и жизнь, и карьеру — из-за провала, которого не простили бы даже новичку. А ему — тем более.

Он торопливо взглянул на большие настенные часы над входом в отдел: 8:25. Опоздал. Сотрудники убойного отдела наверняка уже закончили оперативку. Теперь всё их внимание достанется ему.

Сейчас начнётся. Набросятся, как гиены.

Кёрнер машинально одёрнул пиджак, сунул руку в карман брюк и толкнул дверь. В кабинете пахло кофе и сигаретным дымом.

— А вот и он, — прошептал кто-то.

И в ту же секунду стало тихо. Только потрескивала рация. Швайгер и Кречмер, склонившиеся над выдвинутыми ящиками, подняли головы. Брайтнер затягивал наплечную кобуру. Зедлак собирал в стопку папки — и все разом замерли, уставившись на него.

— Ну что, Кёрнер, «глок» при тебе?

По комнате прокатился приглушённый смешок.

— Или твою пушку уже можно купить на чёрном рынке?

Началось.

Он пропустил замечания мимо ушей и, не здороваясь, пошёл между столами — мимо копира, мимо стендов с бумагами. Некоторые сотрудники отводили глаза. Но были и другие — те, для кого он стал лёгкой добычей и кто не упускал случая вцепиться в него. Кречмер был из таких.

— Ты теперь всех подозреваемых укладываешь ударом ребром ладони, Кёрнер?

— Если хочешь избавиться от напарника, сунь его в группу к Кёрнеру. Там у него хорошие шансы схлопотать пулю в ногу.

Брайтнер потуже подтянул ремень кобуры. Слова его звучали насмешливо, но во взгляде не было и тени веселья. Он пытался вывести Кёрнера из себя? Или просто срывал на нём злость?

Кёрнер не собирался это выяснять. Оставив гиен за спиной, он направился к кабинету Ютты Корен.

Лишь когда пальцы легли на дверную ручку, он почувствовал, что ладонь покрыта холодным потом. Быть на ножах с людьми из собственного отдела было хуже, чем оказаться в блоке для особо опасных преступников — пусть даже и с жетоном на груди.

Он чувствовал, как сдаёт самообладание, хотя настоящая пытка только начиналась.

Глубоко вдохнув, он вошёл в кабинет начальницы.

Даже здесь, в этой крохотной комнате с высокими стенами, пахло деревом и влажной известью. Но сквозь тяжёлый дух пробивалась тонкая нота женских духов — почти роскошь среди казённых коридоров старой казармы. На полках теснились папки с делами. На столе стояли три телефона, к каждому была прилеплена жёлтая записка. На стене висели фотографии предшественников Корен в рамках. Она сама завершала эту длинную галерею седовласых господ в тёмных костюмах в тонкую полоску.

— Закройте дверь, Кёрнер. Садитесь.

Ютта Корен стояла к нему спиной и смотрела в окно. Дождь стекал по стёклам, а в сером однообразии уличного движения вспыхивали фары машин и неоновые вывески универмагов.

Кёрнер остался стоять. В стекле он видел собственное отражение: угловатое лицо, редеющие волосы, остриженные машинкой почти под ноль. Ему было без малого сорок один. Залысины, как он полагал, даже придавали ему некоторую выразительность.

Но ни жёсткая внешность, ни пронзительные карие глаза, ни редкая улыбка, на которую он ещё порой был способен, сейчас не могли ему помочь. Ютта Корен его уничтожит — в этом он не сомневался. Вопрос был только в одном: чем это кончится? Сомнения подтачивали его изнутри и не дали спать полночи.

Гранд-дама криминальной полиции не спешила. Склонив голову, она всё так же молча смотрела в окно. Корен была на десять лет старше него, чертовски привлекательна и по-спортивному подтянута, со смугловатой кожей и неизменно безупречным макияжем. Как всегда, она выглядела безукоризненно.

На ней был серый брючный костюм. Руки она сцепила за спиной и постукивала тонким каблуком по паркету, будто решала, с чего начать — со сдержанности или с ярости.

— Уже пять лет я возглавляю отдел убийств, мошенничества и похищений, — тихо произнесла она, не оборачиваясь, будто говорила сама с собой, провожая взглядом трамвай за окном. — Я работаю по шестнадцать часов в сутки, семь дней в неделю. В мире, где по-прежнему правят мужчины, я не имею права на ошибку. С тех пор как заняла эту должность, я стараюсь отличаться от коллег-мужчин: много работаю, стараюсь быть справедливой и не участвую в интригах. Именно поэтому, в этом здании, против меня играют со всех сторон. До сих пор я держалась по двум причинам: сильная команда и выдающиеся результаты. Таковы правила игры.

Значит, решила начать издалека, — подумал Кёрнер.

Жёсткий разговор был бы даже проще: в этой показной мягкости таилась особая опасность. Но к чему это вступление? К чему она его подводит?

— Скажу вам откровенно. — Она обернулась и посмотрела на него холодными глазами. Лоб прорезали складки, от обычной улыбки не осталось и следа. — Ваше дело может сломать мне шею. В земельном управлении только и ждут повода выставить меня из этого кабинета. И всё же я вас прикрываю — пока могу.

— Я…

— Не надо. — Голос её стал жёстче. На лоб упала седая прядь. — И наконец сядьте.

Кёрнер бросил пальто на спинку стула, но сам остался стоять. Он опустил голову и уставился на рубец на тыльной стороне ладони. Остальная часть старой раны скрывалась под свитером и пиджаком.

Корен оставила его упрямство без внимания и продолжила уже ровнее:

— Новак был старым лисом, серым кардиналом убойного отдела. Многие метили на его место. После него вы стали одним из самых молодых старших инспекторов. И что же вы делаете в своём первом деле в этом качестве? Выезжаете на операцию с оружием, снятым с предохранителя.

Проклятый пистолет. Да, этого он и ждал.

Накануне вечером он вёл переговоры с предполагаемым убийцей, которого они зажали на восьмом этаже многоэтажного дома. «Глок» висел в кобуре, снятый с предохранителя. Пиджак был распахнут, и он наклонился к подозреваемому.

— Я…

— Вы подставили под удар всю группу. Буквально сунули оружие подозреваемому под нос. Только идиот не попытался бы его выхватить. Итог: один тяжело раненный сообщник, один раненый сапёр, и доктор Соня Бергер из вашей группы тоже получила ранение. Но хуже всего другое: вы кулаком раздробили этому человеку кадык. Он в коме, чёрт бы вас побрал. А его адвокат сегодня утром уже связался с прессой.

— Что я, по-вашему, должен был делать? Этот тип открыл огонь, а в другой руке держал взрыватель. У него было пятеро заложников, весь дом был заминирован, и…

— Это следующий пункт. Где детонаторы?

— Изъяты. Лежат в багажнике моей машины. Я указал это в рапорте.

— Знаю. В этом вашем проклятом рапорте. — Она раздражённо повела рукой, словно отталкивая саму мысль. — Ваше объяснение лежит в управлении со вчерашнего вечера. На будущее: прежде чем что-то объяснять, сначала советуйтесь со мной. Если, конечно, у вас вообще будет это будущее, — устало добавила она. — На вас висит не только дисциплинарная жалоба. Командующий земельной жандармерией Бейк собирается возбудить официальное разбирательство и пустить в ход всё, что можно. Вы понимаете почему?

Она не стала ждать ответа.

— Он был совсем не рад тому, что место Новака досталось именно вам. Предпочёл бы видеть на посту старшего инспектора своего протеже. А теперь у него есть на вас материал — и для него это подарок. Всё идёт к тому, что вас вызовут на судебное слушание. Я посмотрю, что можно сделать. Командующий требует, чтобы до этого момента я отстранила вас от службы. Но решать пока ещё мне. Я сказала ему, что вы нужны мне по одному крайне важному делу.

Корен сцепила руки за спиной и пристально посмотрела на Кёрнера.

Он сглотнул.

— Но у меня нет никакого дела.

Она глубоко вдохнула.

— Теперь есть.

Выдвинув ящик стола, она с сухим стуком бросила перед ним тонкую папку с факсовой распечаткой.

— Только что пришло. Труп. Девочка, тринадцать-четырнадцать лет. Жестоко изуродована.

Она выждала, но Кёрнер не шевельнулся. Он молча смотрел на бледно-зелёную обложку папки и скрученные листы, торчавшие из неё.

— Убийство в провинциальной дискотеке. Здесь фотографии. Откройте. Посмотрите.

Почему она просто не отстранила меня? Брайтнер, Швайгер, Кречмер — да кто угодно справился бы с этим делом. В крайнем случае Зедлак.

Но едва он начал перелистывать снимки, как у него свело спину.

В тот же миг он понял, почему на место преступления она отправляет именно его.

На отвратительных чёрно-белых копиях, полученных по факсу, виднелся фасад дискотеки: навес из дранки, деревянные столбы, заколоченные окна. Штукатурка осыпалась со стены, под подоконником скапливалась дождевая вода. По цифровой метке на краю снимка он понял, что фотографию сделали всего полчаса назад.

На следующих кадрах были внутренние помещения бара: столы, стулья, стойка, засаленные половицы и тёмные балки с гирляндой лампочек. Тело различалось смутно. Оно лежало ничком, лицом вниз. Блузка на девочке была разорвана, спина обнажена.

Рядом с телом он различил контуры металлической конструкции. Она напоминала сварной стальной каркас — словно инсталляцию безумного художника: скамья, верёвки, блоки.

Нахмурившись, он вернулся к первому снимку и снова всмотрелся в фасад.

— Где? — спросил он, хотя уже и сам знал ответ.

Во рту пересохло.

Корен села и опёрлась локтями о стол.

— В посёлке на границе Нижней Австрии и Бургенланда, в горах Розалия.

Она внимательно наблюдала за ним; он уловил её взгляд краем глаза.

— Я знаю эту дискотеку, — пробормотал он, будто не вполне отдавая себе отчёт в сказанном.

— Я в курсе, — ответила она. — Это бар «Газлайт» в Грайн-ам-Гебирге.

Кёрнер попытался сглотнуть, но горло словно сжималось всё сильнее. Он закрыл папку и отложил её в сторону.

— Отстраните меня. Туда я не поеду.

Он хотел, чтобы это прозвучало равнодушно, но слова вышли ломкими. Невольно он перевёл взгляд на бледно-красный рубец на тыльной стороне ладони. И, словно по команде, старая ожоговая рана запульсировала, будто так и не зажила до конца.

— Кёрнер, ради бога. Будьте благоразумны. Вы мой лучший сотрудник. Мне, по-вашему, послать туда Брайтнера и Кречмера? Вы знаете местных, знаете эту местность. Вы там выросли.

— Я не был там двадцать семь лет.

— Значит, освежите старые знакомства. Добудьте мне первые серьёзные результаты. Покажите управлению, на что вы способны.

Тяжело вздохнув, он снова взял факсовые листы и ещё раз пролистал их.

— Снимки какие-то странные. — Он повернул рулон и посмотрел на цифровую отметку. — Кто их сделал?

— Фотограф из Rundschau. Он приехал на место вместе с журналисткой.

Кёрнер нахмурился.

— И как они там так быстро оказались?

— Я забыла сказать: тело обнаружила именно журналистка.

— Вот как… Значит, нашли труп и сразу всё отсняли. Может, заодно уже и убийцу успели допросить?

— Кёрнер, оставьте сарказм.

Он тут же посерьёзнел.

— Что журналистке делать в этой богом забытой дыре?

— Понятия не имею. Вот и выясните. Рольф Филипп из криминалистической лаборатории уже едет туда. С ним я отправила Кралица со всем его фотооборудованием. Советую вам выдвигаться немедленно. Если выедете сейчас, к десяти будете на месте. — Она взглянула на часы. — К вечеру я жду первые результаты.

К вечеру? Чёрт.

Он и без того подозревал, что день будет скверным. Но чтобы настолько… Хуже, казалось, уже некуда.

— Мне как можно скорее нужно заключение судмедэксперта. Кто сегодня дежурит?

Кёрнер быстро пробежал взглядом по зелёным строкам настольного календаря.

Корен усмехнулась. В этой усмешке сквозило чистое, ничем не прикрытое злорадство.

— Яна Сабриски.

— О боже. Только не это.

— Что вы имеете против женщин?

— Ничего. — Кёрнер вскинул руку, словно защищаясь. — Просто сегодня не мой день, — пробормотал он. — Я лишь хотел сказать, что, возможно, нам стоило бы…

— Послушайте. — Голос Корен сделался приторно-сладким. — Мы, конечно, можем настоять на Курте Зайзере или Гюнтере Марксе. Но скажу вам одно: Яна Сабриски — лучшая. Нам ещё повезло, что именно сегодня утром у неё началось суточное дежурство. И то, что вы когда-то с ней спали, вовсе не означает, что вы не способны вместе работать над делом.

У Кёрнера перехватило дыхание. Он почувствовал, как кровь бросилась в лицо. Откуда, чёрт возьми, она об этом знает?

— Я…

— Совет вам дам не как начальница, а как человек: отделяйте работу от личной жизни. Тогда не будете вляпываться в такие истории.

Кёрнер сжал кулак в кармане брюк.

— Вы отправляете меня обратно туда, где я вырос, а вдобавок навязываете мне в судмедэксперты бывшую сожительницу.

Корен улыбнулась. Как же он ненавидел это самодовольное выражение.

— Предыдущее дело вы провалили с треском. Не забывайте: именно это расследование спасает вас от отстранения. Большего я для вас сделать не могу. Либо вы едете туда и привозите мне первые зацепки, либо сдаёте жетон и оружие, освобождаете стол — и в понедельник мы встречаемся в суде.

Кёрнер промолчал. Он собрал фотографии, взял пальто и направился к двери.

— Кёрнер. И не забудьте сдать изъятые детонаторы в отдел криминалистики. Дворшак ждёт их — ему нужно писать отчёт.

— Да. Сегодня вечером.

Он вышел из кабинета, не попрощавшись, и с силой захлопнул за собой дверь.

Снаружи уже поджидали гиены. Они впились в него жадными взглядами.

— Эй, Кёрнер! Отстранили? — крикнул Кречмер.

Кёрнер покачал головой.

— Хуже.

И вышел из здания.

Моросящий дождь лёг на булыжники Гарнизонного переулка жирной скользкой плёнкой. В лужах дрожали неоновые отсветы окон пятнадцатиэтажного здания из стекла, стали и бетона.

Кёрнер направил чёрный Audi в свободный карман у тротуара и опустил стекло. Омерзительное утро понедельника. В салон тотчас хлынул холод, на пассажирское сиденье закапала вода. Из радио лилась какая-то попса — нелепая, совершенно неуместная в такую погоду.

Кёрнер не глушил двигатель и смотрел на подъездную рампу Венской городской клинической больницы. У приёмного покоя с включёнными маячками стояли три машины Красного Креста. Раздвижные двери были распахнуты, санитары ввозили внутрь людей на каталках.

Накануне вечером, после того как захват заложников завершился полным крахом, здесь, должно быть, происходило то же самое. Кёрнер отогнал это воспоминание.

Он заметил молодую женщину в синей парке. Держась за перила, она спускалась по изогнутой лестнице с рампы к улице, словно искала опоры. Он мигнул фарами. Женщина подняла воротник, втянула голову в плечи и, лавируя между лужами, побежала к машине.

Кёрнер распахнул дверь. Фыркая от холода и дождя, она опустилась на сиденье.

— Доброе утро. — Она расстегнула молнию на парке, тряхнула светлыми волосами и стёрла воду с лица. — Чудесная осенняя погода. Дождь на вкус как свинец.

Доктор Соня Бергер несколько лет назад получила диплом криминального психолога. С тех пор как три недели назад Кёрнера назначили старшим инспектором, она работала в его группе. И именно из-за его промаха накануне её ранили — впервые за всю карьеру.

Кёрнер знал, что помимо службы в уголовной полиции она читает лекции в Венском университете и время от времени пишет статьи для профессиональных изданий. Её задачей было составление психологических профилей преступников, и справлялась она с этим более чем достойно, хотя, на его вкус, порой слишком глубоко уходила в работу.

По мнению Кречмера, в свои тридцать она была ещё слишком молода и видела недостаточно изуродованных трупов, чтобы сделаться такой же циничной, как остальные в отделе. Кёрнер надеялся, что до этого не дойдёт и она сохранит свой свежий пыл.

И всё же он опасался, что её энтузиазм скоро упрётся в глухую стену, когда она поймёт: уголовное расследование — не увлекательная игра, а печальная необходимость. Как и большинство её старших коллег, она, вероятно, сделает выводы: сократит преподавание в университете и перенесёт центр своей жизни в криминальную полицию.

Тогда она станет одной из них — сбившейся с пути, ожесточённой, настороженной. Кёрнеру хотелось верить, что именно это дело её не сломает.

— Что с вами?

— Ничего. — Он покачал головой.

Её обычно безупречный макияж размазался в уголках глаз, а волосы до плеч были уложены уже не так тщательно, как всегда. Она выглядела так, словно провела в больнице всю ночь. Ясный, поразительно голубой блеск её глаз, который ему так нравился, сменился усталой тусклостью.

Она слабо улыбнулась. Он ответил тем же и мельком посмотрел на разорванное плечо её парки. Ткань была располосована, подкладка подпалена. Похоже, ночью она и впрямь не побывала дома.

— Как вы себя чувствуете?

Она поморщилась.

— Не так уж страшно. Просто касательное ранение. Края раны обработали и зашили. Через два дня сниму повязку и заклею всё пластырем для душа.

Она показала узкий кожаный футляр и тут же убрала его в карман куртки.

— Но пульсирует адски. — Она выдавила из блистера обезболивающую таблетку и проглотила её. — Швы снимут через восемь дней.

Кёрнер включил поворотник, выехал с парковки и влился в утренний поток.

— Мне очень жаль.

— Не стоит. Я же жива. — Она попыталась улыбнуться. — Получить пулю — тоже своего рода опыт. Может, я даже статью об этом напишу.

Но тут лицо её посерьёзнело.

— На следующий понедельник меня вызвали в суд. Я не стану давать показания против вас. Просто хотела, чтобы вы это знали. По-моему, вы поступили правильно.

— Спасибо.

Пустая любезность, от которой никакого проку. Найдутся и другие, кто выступит против него. Но хотя бы одна из коллег считала, что он поступил правильно. Только сочтёт ли так же суд, когда узнает, что он раздробил захватчику гортань?

Он уже видел перед собой заголовок бульварной газеты: Старший инспектор Кёрнер задержал предполагаемого убийцу и вёл переговоры с взведённым табельным оружием. Когда преступник открыл огонь, сотрудник уголовной полиции обезвредил его голыми руками. Для некоторых членов группы эта мера оказалась запоздалой…

Кёрнер потянулся к заднему сиденью и положил Бергер на колени коричневый пакет.

— Капучино. И ореховый рогалик.

Она раскрыла пакет и расставила бумажные стаканчики по подстаканникам. Салон сразу наполнился запахом кофе и свежей выпечки.

— Больничная еда — ниже всякой критики.

— Я подумал, вы проголодаетесь.

Она нерешительно взяла рогалик и откусила.

Кёрнер обогнал фургон и перестроился на шоссе, ведущее из Вены. Бергер взглянула в окно: на указателях значились Грац, Прага и Клагенфурт.

— Куда мы едем? Участок ведь…

— В посёлок в пятидесяти километрах к югу от Вены. У нас новое дело.

Она уже поднесла стаканчик к губам, но замерла.

— То есть вас не отстранили?

— Пока нет. В баре нашли убитой молодую девушку. Фотографии — в папке, в боковом кармане двери.

Она поспешно убрала рогалик, слизнула сахар с пальцев и стала перебирать факсовые листы. Внимательно просмотрела снимки. По-видимому, она сразу заметила цифровую отметку времени на краю фотографии, потому что перевела взгляд на часы на приборной панели.

— Им всего час, — пробормотала она.

В ту же секунду из радио раздалась заставка девятичасовых новостей.

— Грайн-ам-Гебирге! В ранние утренние часы в населённом пункте на границе Нижней Австрии и Бургенланда было обнаружено тело школьницы, — начал диктор.

— Это что, наше дело? — вырвалось у Бергер.

Кёрнер кивнул и выключил радио.

— Что? Мы даже не дослушаем?

— На месте разберёмся.

Она разочарованно опустила плечи.

— Почему пресса уже всё знает?

— Тело обнаружила журналистка. И, кстати, это не полицейские снимки. — Он кивнул на фотографии. — Их сделал фотограф, который работает с этой репортёршей.

Она нахмурилась.

— Надеюсь, нам там ещё не истоптали все следы. Пока местная полиция всё оцепит и закрепит…

Он улыбнулся. В её возрасте он и сам был таким же рьяным.

— Не волнуйтесь, следами занимается Рольф Филипп. Да, ему требуется вдвое больше времени, чем другим, зато он найдёт на полу каждую крошку. Нам даже спешить некуда. Пока он не упакует и не пронумерует каждую пылинку, нас всё равно к месту не подпустят.

Тем временем они уже мчались по Южной автомагистрали. В этот час дорога почти опустела. Взгляд Кёрнера затерялся за холмами на горизонте.

— Вы давно знаете Филиппа? — спросила она.

Давно знаете. Как это звучит. Будто он уже древний старик. Кёрнер усмехнулся, когда в памяти всплыли старые картины.

— Я, Филипп и Базедов в середине восьмидесятых учились в жандармской школе в Мёдлинге, а потом служили на жандармском посту там же. Мы были молоды и безрассудны. Я играл на саксофоне в одном джазовом подвале, Филипп и Базедов проходили туда бесплатно, а если Филипп не спускал все деньги за бильярдным столом, то пропивал их у стойки вместе с новыми рекрутами из казармы.

— Мы напивались каждый вечер так, что на следующее утро нам скорее полагалось место в вытрезвителе, чем в патруле. Нашим начальником был Новак. Старый лис гонял нас так, что вы себе не представляете. Чудо, что он тогда нас не вышвырнул.

— Мне не довелось иметь удовольствие с ним познакомиться.

— Ваше счастье.

Помолчав, она сказала:

— Криминалист-фотограф ведь зовётся Кралиц… — Она запнулась. — Почему же все называют его Базедовом?

Кёрнер усмехнулся.

— Во-первых, у нас та же проблема, что и у вас: его фамилию мало кто может выговорить. А во-вторых… вы его хоть раз видели?

Она покачала головой.

— Так я и думал. Подождите до места. Познакомитесь — и сразу всё поймёте.

— Понятно.

Больше она ничего не сказала, лишь наклонила к свету рулон факсовых снимков.

— Что это вообще за бар — «Газлайт»? Похоже на забегаловку в глухой провинции.

— Весьма обшарпанное место, — пробормотал Кёрнер.

Хорошее настроение вмиг улетучилось. Он почувствовал, как напряглись плечи, как он вцепился в руль так крепко, что костяшки пальцев побелели. Так, чёрт возьми, дальше нельзя. Он глубоко вдохнул и попытался расслабиться. Что же будет через час, если меня уже сейчас так ведёт?

— «Глухая провинция» — ещё мягко сказано. Грайн-ам-Гебирге — посёлок на пятьсот душ. Кроме пиццерии и этого бара, там попросту некуда пойти.

Она заёрзала на сиденье.

— Вы знаете это место?

— Я там вырос.

Её глаза мгновенно округлились.

— Расскажите.

Он промолчал и уставился на мокрую от дождя дорогу. С тех пор как увидел фотографии в кабинете Ютты Корен, его подсознание не знало покоя. Погребённые воспоминания одно за другим выворачивались наружу, словно пыльные коробки, грохочущие с чердачной лестницы и разлетающиеся по полу гостиной.

Он не хотел заглядывать внутрь. Но чем ближе они подъезжали к Грайну, тем больше коробок срывалось вниз. И спрятать их обратно он уже не успевал.

— Грайн — бывший шахтёрский посёлок, — начал он. — Почему шахту закрыли больше шестидесяти лет назад, никто не знает. Тогда большая часть жителей уехала. Остались фермы, хлева, сеновалы, трактиры при винодельнях и пара продуктовых лавок.

— Мать была домохозяйкой, отец работал прорабом в соседней общине. Я родился в шестьдесят втором и провёл детство в этой дыре. Старые выработки были нашей игровой площадкой, там и случалась большая часть приключений.

— Ещё была тракторная мастерская, где мы, мальчишки, околачивались, теплица, заброшенная мельница, старое кладбище, лес у подножия Высокого Гшвендта и пойма вдоль Трир. Больше почти ничего. В общем, унылое место для нескольких подростков.

Они съехали с автомагистрали и свернули на федеральную дорогу в сторону Розалийских гор. Дорога незаметно пошла в гору. Вокруг не было видно ни одной машины. Поднялся туман. Моросящий дождь постукивал в стекло, а дворники размазывали по нему мутную плёнку.

— Это было в сентябре, за три дня до моего четырнадцатого дня рождения, в такой же холодный и туманный день, как сегодня. В том сентябре семьдесят шестого наш дом сгорел дотла. Я просидел до вечера перед обугленными остатками фундамента. Но отец и мать из огня уже не вышли.

Бергер кашлянула. Сразу стало заметно, что её любопытства поубавилось. А чего она ожидала? Весёлой истории о беззаботном детстве? Она даже не произнесла обычного в таких случаях «мне жаль», и Кёрнер был ей за это благодарен.

Молчание лучше поверхностной болтовни. Во всяком случае, последние двадцать семь лет он жил именно так. Он и сам не понимал, почему рассказывает всё это своей коллеге. Именно ей — женщине, которую знал всего три недели и с которой до сих пор держался на вежливом «вы».

И только теперь до него дошло, что Бергер — первый человек, с которым он заговорил о случившемся тогда. Почему? Это приносит облегчение? Мне становится легче? Или сама дорога в Грайн срывает покровы со всего, что было погребено?

Его правая рука лежала на руле. Он заметил, что она смотрит на тыльную сторону ладони. Рукава свитера и пиджака съехали вверх, и до самого запястья открылась розовая рубцовая ткань — без волос, сплошной жгут узлов и складок.

— Напоминание о пожаре, — коротко сказал он.

— Простите.

Она отвела взгляд.

— Ничего. Вся рука выглядит страшно, так что лучше вам её никогда не видеть. — Он на миг прикрыл глаза. — Я пытался вытащить мать из огня. Бессмысленная попытка, но попробуйте объяснить это четырнадцатилетнему мальчишке.

Стоило ему закрыть глаза, и он до сих пор видел пожар. Но пламя было не красным и не жёлтым, как обычно, — белым. До сих пор он чувствовал на лице его жар, на щеках и губах — дыхание раскалённого воздуха, чуял вонь палёных волос и обгоревшей кожи, слышал треск деревянной мебели и вязкий звук плавящегося пластикового пола.

И вдруг всё лобовое стекло залил красный свет двух стоп-сигналов.

— Осторожно!

Кёрнер рванул руль. Визгнули шины.

Бергер сидела, вытянувшись как струна. Правой рукой она вцепилась в поручень над дверью.

Сердце у него колотилось. Он убрал ногу с педали газа и проскочил мимо грузовика, в который едва не врезался.

Бергер шумно выдохнула задержанный воздух.

— Это было близко.

Остаток пути они молчали. Дворники сражались с усиливающимся дождём. В салоне стало зябко, и холод поднимался Кёрнеру от пола по штанинам. Заметив, как Бергер растирает ладони, он прибавил отопление.

Федеральная дорога становилась всё круче, повороты — всё теснее. Вскоре видимость сократилась до нескольких метров, а до Розалийских гор было ещё далеко.

---

 

Отправить