Дело царевича, казалось, кончено. Вдруг оно возобновилось… Пётр велел знатнейшим военным, статским и духовным особам собраться в Петербург (к июню).

Москва опротивела. Дышать здесь стало тяжко, всё покрылось мглою, люди шатались, как тени, и в воздухе слышался, кажется, смрад. Надо было переменить место, отдохнуть, освежиться – и Пётр с остальными жертвами страшным поездом отправился в Петербург для новых розысков.

11 марта царица Екатерина писала в Петербург Меншикову из Преображенского: «Прошу, прикажите очистить для царевича Алексея Петровича двор, бывший Шелтингов, где стоял шведский шаутбейнахт, и, что испорчено, велите починить и полы вымыть и вычистить; также прикажите осмотреть двор и вычистить хоромы для царевны Марьи Алексеевны». Светлейший князь должен был сильно радоваться ходу дела в Москве: враги его – Кикин, Долгорукий – попались. Царь, раздражённый на врагов Меншикова, естественно, станет милостивее к нему. Одно беспокоило Меншикова: какое тяжкое впечатление произведёт всё это дело на царя, а известно было, как эти впечатления отражаются на расстроенном уже его здоровье. Меншиков писал Екатерине: «Хотя я твёрдо уповаю, что ваше величество его царское величество от приключившейся печали (которая по воле божией от злодеев, или от сынов дьявольских, наступила) отвлекать изволите, однакоже чрез сие всемилостивейшую нашу мать государыню слезно умоляю, дабы от оной его царское величество отвращать, и нималого сокрушения, отчего, как сами, ваше величество, довольно изволите рассудить, что нималой пользы, кроме непотребного его величества здравию и тяжкого вреда, допускать изволили, також и себя о том и ниже какому сумнению отдавать, по превысокомудрым своим рассуждениям всё оное уничтожить. Слава богу, что оный крыющийся огнь по его, сотворшего нас, к вашему величеству человеколюбивой милости ясно открылся, которой уже ныне с помощию божиею весьма искоренить и оное злое запаление погашением истребить возможно, о чём паки всенижайший, ваше величество, прошу, дабы как его величество, так и себя не точию какому сокрушению, ниже мнению отдавать изволили, но положить оное в его святую волю».

…И казалось всё печальное дело сие совершенно оконченным, ибо Его Величество со всем двором своим отправился в Петербург, и по прибытии в оный занялся с великим прилежанием делами… словом, Монарх был в неутомимых ежедневных трудах, каковыя неусыпныя Его Величества упражнения и уверяли каждаго, что следствие о деле Царевича в Москве получило точный свой конец, и предано уже оное конечному забвению. В самом деле, можно-ли было иначе кому мыслить, чтоб Великий Государь, не бывши совершенно успокоен в таком деле, которое паче всех других обременяло его сердце, мог в то же время толико важные и требующие покойных мыслей Регламенты, Уставы и наставления написать и многия другия исправить дела?

Но к неизреченному прискорбию всей России, а паче Его Величества, пойманы письма, а иныя у некоторых скрытыя в платьях найдены, из коих открылись весьма важныя по тому-ж делу обстоятельства, утаённые Царевичем при первом в Москве следствии, и огорчённый сим до крайности Государь и отец повелел паки возобновить оконченное то следствие…

Москва, 1 Марта. Со времени отреченья, Царь открыл ещё весьма важныя обстоятельства, в которых, повидимому, замешаны многия знатныя лица, намеревавшияся, как говорят, по смерти Его Величества возвести на престол старшаго Великаго Князя, Алексея.

По совершении казни в Москве, Пётр 18 марта отправился в С-Петербург, приказав перевести туда царевича, Авраама Лопухина, князя Василья Долгорукаго, Ивана Афанасьева, Фёдора Дубровскаго и других, для новых розысков. Царевич помещён в доме подле дворца Государева; по словам Плейера, носилась общая молва, что он помешался в уме и пил безмерно. Друзья его посажены в Петропавловскую крепость, под надзор коменданта, капитана Бахмеотова.

Устрялов Н. (1). Т. VI. С. 227

С. -Петербург, 4 Апреля. Старший сын Его Царскаго Величества, Царевич Алексей Петрович, прибыл в здешний город и будет впредь иметь в оном пребывание.

Помещение его состоит из маленькой комнаты возле места пытки.

Гамбург, 1 Апреля. Князь Меньшиков пользовался великою милостью у Царя, но 14 сановников попали из-за Царевича под следствие, и им, по-видимому, пришлось заплатить значительные суммы. На измнение положения Царевича смотрят с одобрением во всей Московии, потому что он, по кончине родителя своего, наверное, сделал бы опять большия перемены, ибо он не любит Немцев.

От 3 Апреля 1718 г. Франц. Резидент Ла-Ви извещает по слухам, что более 300 лиц разных званий арестованы, многие осуждены и казнены. Царевич Алексей Петрович находится в Петербурге, он живёт в доме, отделённом от Царскаго дворца, под стражею. Ему назначено 40 000 рублей на ежегодное содержание. От конфискации имений собрано несколько миллионов рублей.

Гамбург, 8 Апреля. Говорили, будто Царевич за несколько дней пред тем поехал опять в Германию: паспорты были выданы только до Риги, а в Курляндию были посланы приказания никому не отпускать лошадей без особых подорожных.

Гамбург, 12 Апреля. Лицо, проехавшее чрез Либаву и принятое за Царевича, был знатный Царский сановник (Bediente), который, будучи привлечён к следствию, спасся бегством в Бреславль

Гамбург, 25 Апреля. Герцог Вольфенбютельский обращается ко всем Московским Министрам, домогаясь, чтобы они, при каждом случае, входили к Царю с представлениями, в пользу сына Царевичева, как близкаго его родственника.

С.-Петербург, 29 апреля 1718 года, (пол[учено] 20 мая). Относительно уголовного следствия, производившегося во время моего пребывания в Москве, я могу сообщить только то, что происходило публично. По истине, сердцу Его Величества должно быть больно, видеть такое противодействие своим предначертаниям, измену и клевету, даже в среде своих ближайших сродников, любимцев и слуг. Я не слышал, чтобы до сего времени было обличено существование заговора против жизни Его Величества, но заговорщики хотели только возвести, после его смерти, на престол отрешённого Царевича, умертвить всех иностранцев, как виновников введения в стране чужеземных обычаев, заключить мир со Швециею и распустить учреждённую милицию. Мне говорили также, что заговорщики имели намерение преследовать нескольких любимцев Его Величества, и даже самую царицу и её детей, но что всего страшнее в этом деле, это то, что обе партии, в нём участвовавшие, находясь в полном неведении одна о другой, имели одну общую цель: возвести на престол царевича Алексея. Вождями одной из этих партий были отлучённая царица, царевна Мария, майор Глебов и некоторые другие лица, между которыми находится митрополит Ростовский, успевавший поддерживать всех заговорщиков в их замыслах, посредством святотатственных вымыслов. Главным вождём заговорщиков другой партии был, как кажется, г. Кикин, уже казнённый и бывший одним из первых любимцев Его Величества. По всем вероятиям, г. Кикин, приговорённый несколько лет пред этим к оштрафованию и к ссылке и вскоре потом помилованный, искал случая отмстить за перенесённое им оскорбление и, для достижения этой цели, составил вокруг себя партию преданных царевичу Алексею людей. Очень возможно также, что он успел привлечь к своей партии многих знатных лиц; но я, с своей стороны, позволяю себе почти положительно утверждать, что все русские, к какому бы сословию они ни принадлежали, разделяют эти чувства. Нет ни малейшего сомнения, что пока жив Царь, все будут иметь вид покорный и послушный, но если царевич Алексей будет жив в то время, когда царевич Пётр не достигнет ещё известного возраста, можно предвидеть, что Россия будет подвергнута большим волнениям. Страшнее всего, что здоровье Царя шатко, и что наследник престола, царевич Пётр, очень слабого сложения, и нельзя рассчитывать на продолжительность его жизни. Ему теперь полтора года, но он ещё не говорит и не ходит и постоянно болен. Если этот ребенок умрёт, то царю будет снова предстоять выбор наследника; разве только, в предстоящих родах царица разрешится от бремени царевичем. Во всяком случае, мало вероятия, чтобы царь прожил достаточно долго, чтобы воспитать своего наследника и утвердить его на престоле. Вследствие всего этого, нужно ожидать больших волнений в этой стране.

С.-Петербург, 6 мая 1718 года (пол. 24 июня). В ночь с 1-го на 2-е мая, все арестованные государственные преступники привезены были в крепость для нового допроса. Много говорят о скорых новых казнях.

Варшава, 20 Мая. В некоторых письмах сообщают, что Русские ещё никого не пускают через границу, ни в Польшу, ни из Польши, для того, как говорят, чтобы ни один из любимцев отрешённаго от престола (gedegradeerde) Царевича не мог бежать.

В Мае и в июне (1718), в разных числех, куплено в Канцелярию Тайных розыскных дел два крыла лебяжья, дано 10 алтын, свеч восковых на 16 алтын 4 деньги, игол, ниток связок на в алтын 4 деньги, итого на 1 руб.; да июня в 20 день Лейб-Гвардии Преображенскаго полку Поручику Андрею Новокщёнову на покупку капусты к прикладыванью пытанным два руб; всего 3 руб. из Кикинских денег. (Тайная Канцелярия розыскных дел была специально создана Петром Первым для расследования «противностей» первой его жены, царицы Евдокии и царевича Алексея Петровича, первые деньги на содержание канцелярии получены от конфискации имения казнённого Александра Кикина. – Е.Г.)

Запрещено выдавать паспорты в Москву. Царь велел просить иностранных Министров, находящихся при нём, не давать много воли языку в настоящих обстоятельствах. Голландский Резидент, сообщив эту новость своей жене, просит её извинить его молчание, из уважения к получаемой им пенсии.

Киевский архиепископ и ещё три высокопоставленные лица должны быть привезены сюда; но этим, как кажется, не кончатся аресты.

С.-Петербург, 24 мая 1718 года (пол. 10 июня). Царевич Алексий не видел ещё своих детей; но я не могу сказать, запрещено ли ему было это свидание, или он сам того не желал. Его Высочество всё ещё находится под строгим караулом, вблизи покоев Царя, и редко появляется при дворе. Говорят, что умственные способности его не в порядке. Продолжают допрашивать в большой тайне всех его любимцев, и в особенности брата его матери Лопухина и генер.-лейт. кн. Долгорукого. Главная вина сего последнего состоит в том, что за 21/2 года пред сим, когда царь, будучи опасно болен, послал его к царевичу Алексею убедить его удалиться в монастырь, кн. Долгорукий, на отказ сего последнего, сказал ему: «идите теперь в монастырь, а когда настанет время, то мы сумеем освободить оттуда Ваше Высочество». Вероятно, царевич передал эти слова своему отцу, что и повергло в опалу эту многочисленную и весьма могущественную фамилию. Брат его был также арестован, а дядя, президент совета, отстранён от должности.

Виновные обвиняют невинных; судьи в замешательстве. Сам Пётр редко бывает спокоен, и это увеличивает безпокойство судей.

После смертных казней, происходивших в Москве, думали, что уголовное следствие уже окончено и что все волнения утихнут. Это казалось тем более вероятным, что сохраняли в глубокой тайне всё, что делалось со времени нашего возвращения в Петербург. Но каковы же были удивление и ужас публики, когда она узнала, что все самые строжайшие исследования, пытки и мучения, которым было подвергнуто в Москве столько виновных, далеко не раскрыли всей истины и что ни от кого из находящихся в настоящее время в заключении заговорщиков не допытались бы ничего, если бы, с одной стороны перехваченная переписка, с другой, письма найденные зашитыми в платьях генер.-лейт. князя Долгорукова и других преступников, не способствовали к открытию истины и не показали, что не только низложенный царевич Алексей был виновником этого гнусного заговора, но что по всей России находится великое множество лиц, принимающих в нём участие. Его Величество тем более опечален этим, что в Москве он даровал жизнь царевичу Алексею с условием, что сей последний покажет всю истину, в чём Царевич клялся на Евангелии, на кресте и перед принятием Св. Таин. Но так как Царевич, вопреки этим клятвам, утаил все самые важные обстоятельства, то Его Величество был вынужден назначить верховный суд над Царевичем и его прежними и нынешними сообщниками. Для сего Его Величество созвал немедленно в Петербург всех высших представителей духовенства, которые уже съехались две недели тому назад, и учредил уголовное судилище, состоящее из ста членов, избранных среди духовенства и государственных чиновников; все министры участвуют в этом судилище. Его Величество ежедневно, со слезами, коленопреклонённый, в течение 8 дней, молил Бога внушить ему то, что повелевают ему честь его и благо его государства.

…Пётр назначил для царевича Алексея Петровича верховный суд из 127 человек. Сюда вошли знатнейшие чины, начиная с князя Меньшикова, генерал-адмирала графа Апраксина, канцлера графа Головкина, кончая капитанами и поручиками, из коих некоторые были совсем неграмотные.

А как все знатныя, светския и духовныя особы, по указу царскому, не замедлили съехаться, то его величество предписал им особыя грамоты, в коих повелел, дабы виновнаго судили не яко царскаго сына, а яко подданнаго; и его бы, буде нужно, на испытание пред суд требовали и приводили.

Дело Царевича было представлено суду Государственному, яко виновнаго более пред Государством.

13 июня Пётр приказал нарядить суд из духовных и светских лиц и объявлял печатно, чтобы судьи вершили это дело «не флатируя и не похлебуя ему государю: не рассуждайте того, что тот суд ваш надлежит вам учинить на сына вашего государя, но, несмотря на лицо, сделайте правду и не погубите душ своих и моей души, чтоб совести наши остались чисты в день страшного испытания и отечество наше безбедно».

Суд составлен из духовенства, сенаторов, губернаторов, генералитета и чинов Преображенского полка, что доходит до 100 человек, и он собирается ежедневно.

Между тем царевичева любовница Евфросинья в половине апреля 1718 года приехала в С.-Петербург, с братом Иваном Фёдоровым, Яковом Носовым и Петром Судаковым. Плейер разсказывает, что «в Светлый праздник, при обычном поздравлении царице, царевич упал ей в ноги и, долго не вставая, умолял выпросить у отца позволение жениться на Евфросинье». Просьба его была напрасна: она посажена в Петропавловскую крепость 20 апреля и, по разрешении от бремени, начался её розыск, имевший важныя следствия для царевича.

Важным несчастьем в его жизни и самым предосудительным поступком в глазах публики была страсть к крепостной девке Вяземского Евфросинье, которой судьба предоставила долю несчастнее, чем Екатерине. Он узнал её, кажется, воротясь из предпоследнего путешествия, и привязался до безумия. Нельзя вообразить, говорит сам Толстой, как он её любит и какие попечения об ней прилагает. Возвращаясь в Россию, он действительно позабыл, кажется, всё и думал только о том, чтоб жениться на ней и жить вместе в деревне, в каком-нибудь Рожествене или Обломове, ни о каких делах не заботясь. Пример отца и здесь имел некоторое участие: «Ведайте себе, – писал он служителям, уже проехав русскую границу, – что я на ней женюсь: ведь-де и батюшка таковым же образом учинил».

С.-Петербург, 29 апреля 1718 года, (пол. 20 мая). Любовница царевича привезена сюда из Германии. При ней много золота, бриллиантов и богатых нарядов. Все удивляются, что Царевич мог питать чувство к женщине такого низкого класса. От неё всё отобрали, оставив только необходимое. Впоследствии узнается, что за судьба её ожидает.

Она приехала в С.-Петербург в половине апреля 1718 года, как видно из донесения Плейера цесарю от 18-29 апреля, ещё беременною, когда именно и как разрешилась, совершению неизвестно. Толстой доносил Царю в половине октября 1717 года, что Евфросинья была тяжела четвёртый месяц; из письма же ея от 28 декабря можно полагать, что в конце 1717 года была она на пятом месяце; следовательно, разрешение могло последовать не прежде конца апреля 1718 года. Первый допрос ей был чрез месяц по приезде в Россию, около 12 мая.

А была та девка росту великаго, собою дюжая, толстогубая, волосом рыжая, и все дивилися, как пришлось царевичу такую скаредную чухонку любить и так постоянно с нею в общении пребывать.

«Накануне прошедшаго воскресения» доносит цесарю Плейер, «Царь отправился в увеселительный дворец Петергоф, в 10 милях отсюда, с царевичем, котораго никогда вдали себя не оставляет, и приказал на другой день привезти из крепости в закрытой шлюбке его любовницу; допросил их сам тайно и потом отправил её опять в крепость».

До отъезда в Италию был выработан план, с помощью которого [Толстой] надеялся добиться успеха. План заключался в привлечении на свою сторону любовницы царевича, которую он взял с собою из Петербурга. Она была финкой, довольно красивой, умной и весьма честолюбивой. Как раз эту слабость Толстой решил использовать: он убедил её с помощью самых сильных клятв (он не затруднялся давать их, а ещё меньше – выполнять), что женит на ней своего младшего сына и даст тысячу крестьянских дворов, если она уговорит царевича вернуться на родину. Соблазнённая таким предложением, сопровождаемым клятвами, она убедила своего несчастного любовника в уверениях Толстого, что он получит прощение, если вернётся с ним в Россию.

Евфросинья написала собственноручно (в ответ на вопросы царя Петра, составленные им лично) очень нетвёрдою рукою: «К цесарю царевич писал жалобы на отца многажды; и когда он слыхал о смущении [русского войска стоявшего] в Мекленбургии, тогда о том радовался и всегда желал наследства, и для того и ушёл, и в разговорех говорил мне, что-де все ему злодействовали, кроме Шафирова и Толстова: “Авось либо-де Бог нам даст случай с радостию возвратиться”… И как услышал в курантах, что у Государя меньшой сын царевич был болен, говаривал мне также: “Вот-де видишь, что Бог делает: батюшка делает своё, а Бог своё”. И наследства желал прилежно; а ушёл-де он, царевич, от того, будто Государь искал всячески, чтоб ему, царевичу, живу не быть. А сказывал-де ему Кикин, будто он слыхал, как Государю говорил о том князь Василий Долгорукой.

Он же, царевич, говаривал со мною о Сенатах: “Хотя-де батюшка и делает, что хочет, только как ещё Сенаты похотят; чаю-де, Сенаты и не сделают, что хочет батюшка”. И надежду имел на сенаторей; а на кого именно, не сказал… Он же мне говаривал: “Я-де старых всех переведу, а изберу ce6е новых по своей воле”. И когда я его спрашивала против того, что кто у тебя из друзей? и он мне говорил: “Что-де тебе сказывать? Ты-де не знаешь. Всё-де ты жила у учителя, а других-де ты никого не знаешь, и сказывать-де тебе не для чего”. Царевич же мне сказывал, что он от отца для того ушёл, что-де отец к нему был немилостив, и как мог искал, чтоб живот его прекратить и хотел лишить наследства; к тому ж, когда во время корабельнаго спуску, всегда его поили смертно и заставляли стоять на морозе, и от того-де он и ушёл, чтоб ему жить в покое, доколе отец жив будет; и наследства он, царевич, весьма желал и постричься отнюдь не хотел. Да он же, царевич, говаривал: когда он будет государем, и тогда будет жить в Москве, а Питербурх оставит простой город; также и корабли оставит и держать их не будет; а войска-де станет держать только для обороны, а войны ни с кем иметь не хотел, а хотел довольствоваться старым владением, и намерен был жить зиму в Москве, а лето в Ярославле; и когда слыхал о каких видениях или читал в курантах, что в Питербурхе тихо и спокойно, говаривал, что видение и тишина не даром: “Может быть, либо отец мой умрёт, либо бунт будет: отец мой, не знаю, за што меня не любит, и хочет наследником учинить брата моего, а он ещё младенец, и надеется отец мой, что жена его, а моя мачиха, умна; и когда, учиня сие, умрёт, то-де будет бабье царство! И добра не будет, а будет смятение: иные станут за брата, а иные за меня”. И я его спрашивала: кто за тебя станет? и он мне говаривал: “Что-де тебе сказывать? Ты их не знаешь”. А иногда и молвит о каком-нибудь человеке, и я стану его спрашивать: какого он чину и как прозвище? и он говаривал: “Что же тебе и сказывать, когда ты никого не знаешь?”»

Если бы Евфросинья была подосланною от Петра соглядатайницею за царевичем, и тогда не могла бы она лучше исполнить своей обязанности. Припоминая, как Меншиков советовал царевичу взять её с собою за границу, в то время, когда царевичу, как едущему к отцу, решительно невозможно, казалось, давать такой совет, невольно приходишь к подозрению: не подкуплена ли она была заранее, чтобы следить за царевичем? Но обращать подозрение в уверенность нет исторического права…

Подозрения наши, может быть, неосновательны, но они имеют свою степень вероятности, и так как весь этот период состоит из подозрений, то одно лишнее не слишком увеличит их количество.

А когда господин Толстой приехал в Неаполь, и царевич хотел из цесарской протекции уехать к папе Римскому; но я его удержала.

Когда царевичу предъявлено было показание Евфросинии, он запирался. Но отец подверг его тайной пытке. Уже после смерти царевича, осуждены были на казнь трое крестьян за то, что были свидетелями, как на мызе, входившей в имение Алексея Петровича, повели царевича под сарай и оттуда были слышны его стоны и крики.

…Есть свидетельства, показывающие, что, находясь ещё на свободе, он подвергался истязаниям. Уже после его смерти осуждён был на каторжную работу крестьянин графа Мусина-Пушкина Андрей Рубцов, видевший, как на мызе, где был царевич, по приезде царя, повели царевича под сарай и оттуда слышны были стоны и крики, а двое других лиц, слышавших о том от Рубцова, Порошилов и Леонтьев, казнены смертью за дерзкие рассуждения об этом событии. Эти известия делают понятным: отчего царевич мог писать показания, явно составленные под влиянием перепуга.

С.-Петербург, 16 июня 1718 года, (пол. 27 июля). 25 числа этого месяца, рано утром, Сенат, генералитет и духовенство собрались в церкви, где, в присутствии царя, было совершено богослужение и призвано благословение Божие. После того, все сии сановники отправились в большую залу Сената, куда приведён был царевич Алексей, окружённый сильным конвоем. В его присутствии вскрыли шкатулку, наполненную письмами и бумагами, которые и были громогласно прочтены. Между ними было много писем, писанных различными сановниками. Из содержания этих писем оказалось, что существует заговор, имеющий целью отнять у царя престол и лишить его жизни. Эти бумаги открыто представлены Его Величеству, после возвращения его из Москвы, и открытием этим главным образом, обязаны показаниям любовницы Царевича. Чтение происходило публично, при открытых дверях и окнах. После чтения Его Величество начал упрекать сына своего, который во время пребывания их в Москве, обещался и клялся на Евангелии, что раскроет все действия, намерения свои, а равно и сообщников своих, между тем как он не открыл и сотой части того, в чём клялся сознаться, из чего видна решимость его коснеть в преступных своих замыслах. Его Высочество, пав на колена, умолял о пощаде. Тогда царь, поцеловав своего сына, со слезами на глазах сказал ему, что он с глубокою горестью видит его виновным в столь преступном посягательстве, что в Москве он мог ему простить то, в чём он сознался, но что теперь не желает более судить те преступления, которые он утаил, и что поэтому он предаёт Царевича и его сообщников суду здесь присутствующего духовенства… Это событие, которого не ожидали, произвело потрясающее действие, и в скором времени результат оного сделается известным. После всего вышеизложенного, несчастный Царевич был отвезён обратно в крепость, где содержится под строжайшим караулом. 22 числа сюда привезены из Москвы три весьма важных лица, закованные в тяжелые цепи. Все документы и письма, о которых я говорил, будут напечатаны и опубликованы.

…Несчастный Царевич, убоясь, чтоб новое изследование дел его не открыло утаённаго им в первом, подал на письме новую повинную, извиняясь, что он многое пропустил забвением; главнйшее-же было следующее: 1) что он имел надежду на духовенство, и чрез них на народ, помощию коих уповал легко учиниться владетелем; 2) что имел он крайнее отвращение от родителя и от дел, а паче воинских; для чего и притворял себя часто больным, принимая без причины лекарства, и прочее. Но к несносному родительскому огорчению по следствию открылось, что Царевич и в сём признании своём не открыл ещё весьма важнаго, как-то: 1) утаил, что он во время скрытия своего получал из России письма; 2) укрыл многих из участвовавших в его советах и в побеге; 3) показал ложно, что будто писаны были от него к Сенаторам и Архиереям письма по принуждению Цесарскаго Вице-Канцелера Графа Шонбурна; но сей Шонбурн, по настоянию Его Величества Резидента Веселовскаго в Вене, пред всем Министерством быв о том допрашиван, показал, что от него и от Секретаря его никогда не было предлагаемо Царевичу о написании каких-либо писем, но что помянутыя письма присланы от Царевича к нему для пересылки оных в Россию, которых, однако, он без воли Государя своего отправить не посмел, и объявил оныя, как были, запечатанными; 4) о сих письмах прежде показал Царевич, что писаны оныя были набело, и чёрных у него не осталось; но помянутою наложницею его Ефросиньею представлены с оных его руки копии, не сходствующия с его о них показанием, и в которых утаено им такое слово, о котором признался он, что написано в намерении возмутить оным народ; 5), не открыл того, что неоднократно писывал он к Цесарю неправыя жалобы на родителя своего, и также о письме, посланном от него к Киевскому Архиерею; 6) утаил о получаемых им слухах о возмущении войск Российских в Мекленбургии и в Московских окрестностях, о коих возмущениях он радовался, и что был расположен к бунтовщикам ехать, если-бы они по него прислали, хотя-бы то было и при жизни родителя его. Но что всего было для Царевича бедственнее, что не хотел он отнюдь во всём сём признаться, а повинился уже по изобличении его помянутою девкою; 7) что похвалялся он перевести всех верных Государя родителя слуг, и говорил, что Петербург не долго будет наш, и проч.

После признания всего описаннаго, Царевич ещё потребовал дозволения написать забытыя сверх того некоторыя свои дела; но к вящшему несчастно его нашлось и сие новое признание его также неискренним, а по изобличёнии того ещё открылось новое, то-есть, что он в предприятиях своих великую имел надежду на тех людей, которые держатся старины и о делах отца его судят худо, и что сих людей, он, издавна замечая, оказывал себя им всегда благосклонным.

Во всём этом не много было нового. Всё это, в сущности, не могло изменить тех понятий о царевиче, которые Пётр мог составить себе по прежде сделавшимся ему известными данным. Однако Пётр обратил всё-таки большое внимание на показания Ефросиньи, из которых он узнал и о намерении Алексея после воцарения сидеть спокойно дома, отказаться от всяких военных действий, уничтожить флот, распустить большую часть войска и проч. Более чем когда-либо до этого, царю становилось ясным, что нужно устранить царевича, во что бы то ни стало.

Гамбург. 21 июня. В С.-Петербурге всё ещё продолжается следствие над всеми, сколько-нибудь подозревавшимися в том, что они осуждали отрешение Царевича от престола (Degradatie).

С.-Петербург, 30 мая 1718 года, (пол. 23 июня). Мне сказали, что оба брата князья Долгорукие, из коих один генер.-лейтенант, а другой сенатор, и Абрам Лопухин, брат бывшей царицы, были на прошедшей неделе перевезены в Петербург для нового допроса, и что это произошло вследствие признаний, сделанных любовницею низложенного Царевича. После допроса, они были препровождены в другое место, но куда, того невозможно узнать. Во всяком случае, достоверно, что имения их конфискованы, и что на днях будет продаваться с публичного торга их движимое имущество.

С.-Петербург, 3 июня 1718 года, (пол. 24 июня). На днях началась публичная продажа имущества кн. В. Долгорукого, после чего будет продано имущество его брата и Лопухина. Мне, говорили что ген.-лейт. князь Долгорукий был дважды пытан и что признания его так поразили Царя, что Его Величество задался мыслью, не лучше ли положить конец всем допросам и дальнейшим разысканиям всей этой нити замыслов и интриг, тем более, что теперь узнано, что генерал князь Долгорукий в гвардейском полку, бывшем под его командою, посеял весьма тревожные и опасные чувства. Несколько солдат уже было арестовано, и поистине, ничего не надо опасаться столько, как возмущения в этом войске, имеющем среди себя множество дворян и пример которого может иметь гибельное влияние на другие полки. Полагают, что это было причиною тайного отправления в ссылку вышеупомянутых трёх лиц. Иначе, я убеждён, что воспользовались бы публичным их наказанием для подачи примера строгости.

Василия Долгорукого отправили в Петропавловскую крепость, а потом сослали в Соликамск.

Тут самое время изследовать вопрос о том, в самом ли деле так серьёзен был тот заговор, как это казалось Петру, а особенно тем, кто подвигал его на неустанный розыск, новые допросы, новые пытки и привлечение к делу всё новых и новых лиц.

Нет сомнения, что со стороны Алексея государству грозила страшная опасность. За несколько лет до катастрофы царевича Джон Перри писал: «В случае преждевременной кончины царя, всё созданное им с большим трудом рушилось бы непременно. Нрав царевича совершенно противоположен нраву царя; он склонен к суеверию и ханжеству, и нетрудно будет уговорить его к восстановлению прежнего и к уничтожению всего того, что было начато отцом» и т.д. Де Лави писал весной 1717 года: «Крюйст сообщил мне, что если Бог отзовёт царя из здешнего мира, то можно опасаться, что его преемник вместе с дворянством покинет этот город, чтобы возвратиться в Москву, и что Петербург опустеет, и что если не будут следовать предначертаниям ныне царствующего государя, то дела примут совершенно иной оборот и придут в прежнее состояние». В апреле 1717 года де Лави писал: «Духовенство, дворянство и купечество много роптали по поводу отсутствия царевича; меня даже уверяли, что знатнейшие лица снабдили его деньгами и обещали служить его интересам» и проч.

Упоминая о намерении царя назначить своего второго сына преемником, де Лави замечает: «Едва ли кто захочет участвовать в выполнении последней воли царя и поддержать великого князя Петра Петровича против наследника-цесаревича, который, имея значительную партию в пределах империи, будет, конечно, поддержан своим зятем, императором, о чём можно заключить по настоящему его образу действий».

Иностранные дипломаты – де Лави, Плейер, Вебер, де Би и другие – в это время постоянно говорят о страшных опасностях, окружавших царя на каждом шагу, о существующем намерении убить его, о политических заговорах и т.д. Поэтому де Лави находит, между прочим, чрезвычайную строгость царя совершенно целесообразной и необходимой. Он пишет в начале 1718 года: «Царь должен быть весьма доволен успехом своего министра г. Толстого, ибо, если бы он не привёз беглеца этому государю предстояла бы большая опасность. Отсутствие наследника возбуждало надежды недовольных и дало им смелость составить заговор против своего монарха – это 29-й заговор, открытый со времени его вступления на престол. К счастью, о нём узнали вовремя» и проч.

Также и ганноверский резидент Вебер постоянно говорит о «заговоре» и о покушениях на жизнь Петра. Он пишет, между прочим: «Приезд царевича из Италии в Россию подал многим мысль, что вспыхнет мятеж». Из замечаний Вебера видно, с каким напряженным вниманием следили все за этими событиями. Датскому резиденту Вестфалю было вменено в обязанность от его правительства обращать особенное внимание на всё относящееся к царевичу и при случае заступиться за него. Впрочем, и Вебер, равно как и де Лави, сочувствует скорее Петру, нежели Алексею, сожалея о том, что все старания царя так мало находят поддержки в народе и что у царя почти вовсе нет сотрудников, на которых он мог бы вполне положиться. Вебер ожидал страшного кризиса. Он пишет: «В этом государстве когда-нибудь всё кончится ужасной катастрофой: вздохи многих миллионов душ против царя подымаются к небесам; тлеющая искра повсеместного озлобления нуждается лишь в том, чтобы раздул ветер, и чтобы нашёлся предводитель».

Трудно определить время окончания занятий верховного суда, ибо много лиц участвующих в заговоре должны ещё быть привезены сюда. Князь Львов, однажды уже арестованный и выпущенный на свободу, снова арестован и признан виновным. Говорят также, что фельдмаршала Шереметева подозревают в участии в этом деле, и что его скоро привезут сюда. Очевидно, что заговор этот весьма обширен и что результат следствия и суда будет кровавый.

Что должен был чувствовать Пётр, со всяким новым показанием удостоверяясь, что никто, даже из самых близких, ему вполне не сочувствует; что никому из самых преданных он верить не может; что он один-одинёхонек; что всё огромное здание, им с таким трудом, успехом и счастьем воздвигнутое, может рухнуть в первую минуту после его смерти и задавить всех остальных делателей; что ненавистный сын, где бы ни остался, в тюрьме или келье, сделается, наверное, его победителем, и всего египетского его делания как будто и не бывало. О, верно, в эти минуты Пётр чувствовал такую муку, какой не испытывали, может быть, сами жертвы его, жжённые в то время на тихом огне или вздёрганные на дыбу!

По тому же делу государь говорил: «Страдаю, а всё за Отечество! Желаю ему полезное, но враги демонские пакости деют. Труден разбор невинности моей тому, кому дело сие неведомо. Един Бог зрит правду».

Верховное судилище открыто было 25 июня в зале Сената, куда прибыл Царь в сопровождении ста членов суда после совершённого в церкви богослужения, в котором призывалось на них благословение Духа Святого. Когда все члены суда заняли свои места и все двери и окна залы были отворены, дабы все могли приблизиться, видеть и слышать, царевич Алексей был введён в сопровождении четырёх унтер-офицеров и поставлен насупротив царя, который, несмотря на душевное волнение, резко упрекал его в преступных его замыслах. Тогда Царевич с твердостию, которой в нём никогда не предполагали, сознался, что не только он хотел возбудить восстание во всей России, но что если Царь захотел бы уничтожить всех соучастников его, то ему пришлось бы истребить всё население страны. Он объявил себя поборником старинных нравов и обычаев, также как и русской веры, и этим самым привлёк к себе сочувствие и любовь народа. В эту минуту Царь, обратясь к духовенству, опять сказал: «Смотрите, как зачерствело это сердце и обратите внимание на то, что он говорит. Соберитесь после моего ухода, вопросите свою совесть, право и справедливость, и представьте мне письменно ваше мнение о наказании, которое он заслужил, злоумышляя против отца своего. Но мнение это не будет конечным судом; вам, судьям земным, поручено исполнять правосудие на земле. Во всяком случае, я прошу вас не обращать внимания ни на личность, ни на общественное положение виновного, но видеть в нём лишь частное лицо и произнести ваш приговор над ним по совести и законам. Но вместе с тем, я прошу также, чтоб приговор ваш был умерен и милосерд, насколько вы найдёте возможным это сделать». Царевич, остававшийся во все это время спокойным и являвший вид большой решимости, был после сего отвезён обратно в крепость… Но не долго продолжал он оказывать твёрдость, ибо вот уже несколько дней как он кажется очень убитым. Говорят, что приговор будет скоро объявлен, и по этому случаю на стенах крепости воздвигли эстраду, обтянутую красным сукном, со столом и скамьями.

В сущности, заговора не было вовсе, настоящей политической партии не существовало. Но число недовольных было громадно, и многие сочувствовали царевичу. Никакого открытого мятежа не произошло. Все как бы в оцепенении ожидали исхода этого печального дела.

…Он (Пётр) учредил сенат, представляюпцй верховный совет. Учредил он также другие советы: военный, морской, юстициии, торговли, мануфактур, мин и рудников, полицейский, и если он проживёт ещё десять лет, его правление упрочится соответственно его великим познаниям. Вместе с тем есть основание думать – и это мниние всех здравомыслящих людей – что эти учреждения не переживут его. Духовенство, униженное до того, что оно стало посмешищем общества, никогда не забудет этой обиды и поднимет голову при первом благоприятном случае, точно также как и дворянство, которое только страхом наказания удерживается в повиновении долгу. Таким образом, как я заметил выше; нельзя сомневаться в том, что лишь только Царь умрёт, государство это снова примет свою прежнюю форму правления, по которой все его подданные тайно вздыхают.

«Авось» входило в план царевича и его партии, точно как и в план царя со своими наперсниками. Авось царь умрёт, думали одни; авось царевич как-нибудь попадётся и сам причинит себе гибель, думали другие.

[1718] Ла-Ви от 28 Ноября пишет, что казнь не прекращает смут, но усиливает их.

Кажется, розысками московским и петербургским, пыточный материал для обвинений был уже собран в достаточном количестве. Но врагам Алексея Петровича этого было мало; ни его пострижение в монахи, ни его заключение их не удовлетворяли; им нужно было извести его, чтобы впоследствии он никоим образом не мог явиться претендентом на престол. И они решили извести его простым способом: пытками. Хотя царевич, в конце концов, сознался, почти во всех взводимых на него обвинениях, тем не менее, по приказу царя, 19 июня 1718 года его привели в застенок и стали спрашивать: правду ли он показал на многих людей, т.-е. собственно перепроверить сказанные тем или другим слова, не поклепал ли кого? Например, правда ли, что «царевна Марья ведала о его побеге и говорила, что (в народе) осуждают отца, будто он мясо ест в посты и мать (Алексея) оставил». Или: правда ли, что кн. Василий Долгорукий говорил: «Давай-де отцу писем хоть тысячу, когда-де что будет». Или: правда ли, что на исповеди он сказал своему духовнику Якову Игнатьеву, что желает отцу смерти, а тот ответил: «Бог тебя простит, мы-де и все желаем ему смерти». И такие «правда ли?» повторяются почти обо всех оговорённых лицах. Несчастного царевича вздёрнули на дыбу и отсчитали ему 25 ударов, чтобы получить от него подтверждение всех его показаний.

Чрез три дня после первого розыска, 22 июня, Пётр повелел тайному советнику Толстому, после обеда, съездить в крепость и расспросить царевича по следующим пунктам, писанным его рукою: «Сегодня, после обеда, съезди и спроси и запиши не для розыску, но для ведения:

1. Что причина, что не слушал меня и нимало ни в чём не хотел делать того, что мне надобно, и ни в чём не хотел угодное делать; а ведал, что сие в людех не водится, также грех и стыд?

2. От чего так безстрашен был и не опасался за непослушание наказания?

3. Для чего иною дорогою, а не послушанием, хотел наследства (как я говорил ему сам), и о прочем, что к сему подлежит, спроси».

Собственноручный ответ царевича: «1718 года июня в 22 день, по пунктам, по которым спрашивал меня господин Толстой, на оные ответствую:

Моего к отцу моему непослушания и что не хотел того делать, что ему угодно, хотя и ведал, что того в людех не водится и что то грех и стыд, причина та, что со младенчества моего несколько жил с мамою и с девками, где ни чему иному не обучился, кроме избных забав, а больше научился ханжить, к чему я и от натуры склонен… А понеже отец мой часто тогда был в воинских походах, а от меня отлучался, того ради приказал ко мне иметь присмотр светлейшему князю Меншикову; и когда я при нём бывал, тогда принужден был обучаться добру; а когда от него был отлучён, тогда вышеупомянутые Вяземский и Нарышкины, видя мою склонность ни к чему иному, только чтоб ханжить и конверсацию иметь с попами и чернцами и к ним часто ездить и подпивать, а в том мне не токмо претили, но и сами тож со мною охотно делали… И по малу по малу не токмо дела воинския и прочая от отца моего дела, но и самая его особа зело мне омерзела, и для того всегда желал от него быть в отлучении… А потом отец мой, милосердуя о мне и хотя меня учинить достойна моего званая, послал меня в чужие краи; но и тамо я, уже в возрасте будучи, обычая своего не пременил; и хотя мне бытность моя в чужих краях учинила некоторую пользу, однакож вкоренённых во мне вышеписанных непотребств вовсе искоренить не могла… Когда я приехал из чужих краёв к отцу моему в Санктпитербурх, тогда принял он меня милостиво и спрашивал, не забыл ли я то, чему учился? На что я сказал, будто не забыл; и он мне приказал к себе принести моего труда чертежи. Но я, опасаяся того, чтобы меня не заставил чертить при себе понеже бы не умел, умыслил испортить себе правую руку, чтоб невозможно было оною ничего делать, и, набив пистоль, взяв в левую руку, стрелил по правой ладони, чтоб пробить пулькою, и хотя пулька миновала руки, однакож порохом больно опалило; а пулька пробила стену в моей каморе, где и ныне видимо. И отец моей (так?) видел тогда руку мою опалённую и спрашивал меня о причине, как учинилось? Но я ему тогда сказал иное, а не истину. От чего мочно видеть, что хотя имел страх, но не сыновский… А для чего я иною дорогою, а не послушанием хотел наследства, то может всяк легко разсудить, что я уже когда от прямой дороги вовсе отбился и не хотел ни в чём отцу моему последовать, то каким же было иным образом искать наследства, кроме того, как я думал и хотел оное получить чрез чужую помощь? И ежели б до того дошло, и цесарь бы начал то производить в дело, как мне обещал, и вооружённою рукою доставить меня короны Российской, то б я тогда, не жалея ничего, доступал наследства, а имянно: ежели бы цесарь за то пожелал войск Российских в помощь себе против какова-нибудь своего неприятеля, или бы пожелал великой суммы денег, то б я всё по его воле учинил, также и министрам его и генералам дал бы великие подарки. А войска его, которыя бы мне он дал в помощь, чем бы доступать короны Российской, взял бы я на своё иждивение, и одним словом сказать: ничего бы не жалел, только, чтобы исполнить в том свою волю».

По тону этого показания видно, что оно писано с голоса, требовавшего, чтоб писали именно так, как было написано. Царевич обвиняет себя в ханжестве, в «конверсации» с попами и чернецами, в неохоте к воинским делам, в том, за что постоянно сердился на него Пётр. Язык показания совсем не обычный язык царевича, слишком известный по его письмам; и язык и склад речи – Петровы.

Трудно сказать, писано ли это показание Алексеем по собственному убеждению или по внушению Толстого. Костомаров замечает: «По тону этого показания видно, что оно писано с голоса, требовавшего, чтобы писали именно так, как было написано… Язык показания совсем не обычный язык царевича, слишком известный по его письмам: и язык, и склад речи – Петра» . Мы не думаем, чтобы можно было обвинить царя в составлении заранее для сына этой записки или в чрезмерном давлении, произведённом при этом случае на Алексея Толстым. К тому же такое нравственное давление едва ли могло иметь особенное значение в то время, когда царевича и до этого допроса 22 июня и после него подвергали страшным истязаниям. Наконец, нельзя не обратить внимания и на то обстоятельство, что даже при самом сильном обвинении, относящемся к связи с Карлом VI, часто повторяемое слово «ежели бы» лишает все эти показания главного значения.

Царевич более и более на себя наговаривал, устрашённый сильным отцом и изнеможённый истязаниями. Бутурлин и Толстой его допрашивали. 26 мая объяснил он слово «ныне» в письме к архиерею, им написанное, зачёркнутое и вновь написанное. Несчастный давал ему по возможности самое преступное значение.

По возвращении генерала Бутурлина и тайного советника Толстого от царевича Алексея Петровича, к которому они посылаемы были от государя с вопросами, его величество им сказал: «Теперь видите ясно, что он – другая Софья».

Наконец, он сознался царю: «Ежели бы бунтовщики меня когда-нибудь бы (хотя и при живом тебе) позвали, то бы я поехал».

Важнейшее из показаний, оказавшее более всего пагубного влияния на судьбу царевича, состояло в таких словах: «Когда слышал о мекленбургском бунте (войска русского, как писали в иностранных газетах), радуяся говорил, что Бог не так делает, как отец мой хощет, и когда бы оное так было, и прислали бы по меня, то бы я с ними поехал; а без присылки поехал ли или нет, прямо не имел намерения, а паче и опасался без присылки ехать, а когда-б прислали, то-б поехал. А чаял быть присылке по смерти вашей, для того, что писано, что хотели тебя убить, и чтоб живаго тебя отлучили, не чаял. А хотя б и при живом прислали, когда б они сильны были, то-б мог поехать».

Как страшно звучит здесь частица «бы»: дал бы, пошёл бы, взял бы – частица «бы», ведущая, однако же, на плаху! А в подлинных документах тайного венского архива нет ни единого слова даже и о предположениях этих, намерениях и переговорах.

Главные участники суда над ним установили, что тот замышлял сделаться обладателем короны, учинив для этого заговор с некоторыми придворными вельможами, а также, что он просил императора Карла VI участвовать в таком деле, одним словом, решив лишить своего отца жизни и короны.

После всего вышеизложенного, несчастный Царевич был отвезён обратно в крепость, где содержится под строжайшим караулом.

Домогательства врагов царевича добыть уничтожающие его показания, таким образом, увенчались успехом. На их основании установлено было, что он неискренно отказывался от престолонаследия, а в действительности очень желал наследовать, и не прочь был искать для того иноземной помощи, например, цесарской; рассчитывал и на внутреннюю смуту, т.-е. на массу недовольных петровскими жестокостями и преобразованиями, особенно на духовенство и даже на армию, и хотя никакого злодеяния не замышлял против отца, но ожидал скорой его смерти, на основании разных соображений, например, частых недомоганий, видений и прорицаний… Очевидно, если записи показаний верны действительности, царевич с отчаяния или по принуждению сам писал на себя всё, что от него требовали его враги, только бы его более не мучили.

Новый допрос царевича Алексея Петровича 24 июня 1718: «Июня в 24 день царевич Алексей спрашиван в застенке о всех его делах, что он на кого написал своеручно и по распросам и с розыску сказал, и то ему всё чтено: что то всё написал он правду ль, не поклепал ли кого и не утаил ли кого? На что он, царевич Алексей, выслушав того всего именно, сказал, что то всё он написал и по распросам сказал самую правду, и никого не поклепал и никого не утаил. Да к тому приполнил: Учитель-де Вяземский в разговорех с ним, царевичем, говаривал: Степан-де Беляев с певчими при отце твоём поют: Бог идеже хощет, побеждается естества чин» и тому подобные стихи; а то-де всё поют, маня отцу твоему; а ему-де то и любо, что его с Богом равняют.

А о Рязанском-де от многих слыхал, да и Фёдор-де Дубровский ему говорил, что-де Рязанский (митрополит) к тебе добр и твоей-де стороны и весь-де он твой.

К Киевскому митрополиту он письмо писал, чтоб тем привесть к возмущению тамошний народ; а дошло ль оно до его рук, не знает, и писем от него, митрополита, к нему в побеге его не бывывало, и он больше к нему и ни к кому, будучи в бегах, не писывал, и к нему ни от кого не бывывало.

И больше того ничего ни за кем не знает.

И в том им, царевичем, розыскивано, чтоб он сказал самую истину: всё ль правда, не клеплет ли кого, и не таит ли кого, и что ещё больше в нём есть?

А с розыску сказал тож, что и выше сего; а больше ничего не знает и никого не таит и не клеплет. Дано ему 15 ударов.

Да тогож числа Фёдор Дубровский приведён в застенок и на очной ставке с царевичем о вышеписанных словах о Рязанском спрашиван, и сказал, что он, Дубровский, такия слова ему, царевичу, [говорил] что-де Рязанский к тeбе добр и твоей-де стороны и весь-де он твой, говорил, слыша о поучении, что он читал поучение, где и об нём, царевиче, упоминал же, и угождая ему, царевичу, потому что уже он сведал, что у них контра.

И в том им розыскивано, в какую меру он ему, царевичу, говорил, что его стороны?

А с розыску сказал те ж речи, что выше сего; а больше не знает.

Дано ему 25 ударов.

Да тогож числа разстригою Яковом Игнатьевым в вышеписанном розыскивано, и спрашиван, с кем они желали все Государю смерти и для чего?

А с розыску сказал те ж речи, что с прежняго розыску, дано ему 9 ударов».

После таких мер, царевич написал показание, в котором наговорил на себя столько, сколько даже не был вынужден говорить…

Казалось бы, Петру оставалось или всем заведомо исполнить смертный приговор, или смягчить наказание, или совсем помиловать. Но он не сделал ни того, ни другого, ни третьего.

Он (царевич) наговорил на многих государственных людей, притянул к делу киевского митрополита, заявивши, что он ему друг, что писал к этому архипастырю и просил всем сказывать, что царевич убежал от принуждения вступить в монастырь. Пётр, по этому показанию, отправил Скорнякова-Писарева в Киев сделать у митрополита обыск и самого его препроводить в Петербург. Престарелый митрополит Иосиф Кроковский был отправлен в Петербург, но не доехал и умер на пути в Твери. Предание говорило, что его отравили… Вынужденное пытками сознание царевича в том, что он готов был пристать к бунтовщикам, дало Петру повод не стесняться своим прежним обещанием помилования, данным виновному сыну.

Великий преобразователь со свойственной ему плодовитостью в мае и июне сочинил по сему поводу несколько обращений к народу, к духовным и гражданским чинам. Главный смысл сих обращений заключался в том, что хотя он и обещал царевичу прощение, но будто бы под условием чистосердечного и полного во всём признания и раскаяния; а так как Алексей не исполнил сего условия, то прощение ему не в прощение.

…Царь вручил духовным и мирским чинам повелительные указы, в которых подчёркивал, что они должны вершить суд независимый. И, надо сказать, что указы эти писаны так, что заставляют верить в искренность монарха: «Преосвященным митрополитам, и архиепископам, и епископам, и прочим духовным. Понеже вы ныне уже довольно слышали о малослыханном в свете преступлении сына моего против нас, яко отца и государя своего, и хотя я довольно власти над оным по божественным и гражданским правам имею, а особливо по правам российским (которые суд между отца и детей и у партикулярных людей весьма отмещут), учинить за преступление по воле моей без совету других, а однако ж боюсь Бога, дабы не погрешить. Ибо натурально есть, что люди в своих делах меньше видят, нежели другие в их. Тако ж и врачи, хотя б и всех искуснее который был, то не отважится свою болезнь сам лечить, но призывает других. Подобным образом и мы сию болезнь свою вручаем вам, прося лечения оной, боясь вечныя смерти; ежели б один сам оную лечил, иногда бы не познав силы в своей болезни, а наипаче в том, что я с клятвою суда Божия писменно обещал оному своему сыну прощение и потом словесно подтвердил, ежели истинно скажет. Но хотя он cиe и нарушил утайкою наиважнейших дел и особливо замыслу своего бунтовного против нас, яко родителя и государя своего; но, однако ж, дабы не погрешить в том, и хотя cиe дело не духовного, но гражданского суда есть, которому мы оное на осуждение беспохлебное чрез особливое объявление ныне ж предали. Однако ж мы, желая всякого о сём известия, и воспоминая слово Божие, где увещевает в таковых делах вопрошать и чина священного о Законе Божии, как написано во Главе 17 Второзакония, желаем и от вас apxиepeев и всего духовного чина, яко учителей слова Божия, не издадите каковый о сём декрет, но да взыщете и покажете о сём от Священного Писания нам истинное наставление и рассуждение; какого наказания cиe богомерзкое и Авессаломову прикладу уподобляющееся намерение сына нашего по божественным заповедям и прочим Святого писания прикладам и по законам достойно; и то нам дать за подписанием рук своих на письме, дабы мы, из того усмотря, неотягчённую совесть в сём деле имели, в чём мы на вас, яко по достоинству блюстителей божественных заповедей и верных пастырей Христова стада, и доброжелательных отечествия, надеемся, и судом Божиим, и священством вашим заклинаем, да без всякого лицемерства и пристрастия в том поступите». Такого же содержания дан указ министрам, Сенату и стану воинскому и гражданскому…

Духовенство, как бабушка, сказало надвое.

Духовенство дало уклончивый, но замечательно мудрый приговор. Выписав разные места из священного писания об обязанностях детей повиноваться родителям, оно предоставило на волю государя действовать или по ветхому, или по новому завету: хочет руководствоваться ветхим заветом – может казнить сына, а если хочет предпочесть учение нового завета – может простить его, по образцу, указанному в евангельской притче о блудном сыне, и в поступке самого Спасителя с женою прелюбодейницею. «Сердце царёво в руце Божией есть; да изберёт тую часть, амо же рука Божия того преклоняет!». Так сказано было в конце приговора духовных. Церковь, в лице своих представителей, исполнила своё дело; она указала дух, в каком должна действовать царская власть, признающая себя христианскою; более ничего не могла сделать церковь, не имевшая никакого оружия, кроме слова, никаких побудительных мер, кроме указаний на слова и пример Спасителя.

Собрались епископы, аббаты и профессора, которые нашли в Ветхом Завете, что те, кто проклинает своего отца или мать, должны быть преданы смерти, что в действительности Давид простил своего сына Авессалома, восставшего против него, но что Бог не простил Авессалома. Такова была их точка зрения без всякого заключения; но это означало на деле подписание смертного приговора. Правда, Алексей никогда не проклинал своего отца, он совсем не восставал, как Авессалом, он вовсе не спал с наложницами отца своего; он путешествовал без отцовского разрешения, и он писал письма своим друзьям, которыми он хотел только показать, что надеется, что однажды о нём вспомнят в России.

Авессалом (Евр. Авшалом – отец мира) – третий сын царя Давида от Махи, дочери Фалмая, царя Гессурскаго, славившийся своею красотой… У Авессалома была красивая сестра, по имени Фамарь, которую брат его Аммон, полюбивши, насильственно обесчестил. Авессалом затаил в сердце своём злобу против Аммона, и через два года, на празднике, бывшем по случаю стрижки овец, приказал своим отрокам убить его. Вслед за тем он убежал к своему деду по матери, Фалмаю, царю Гессурскаму, в Сирию. Пробыв здесь три года и получив исходатайствованное Иоавом позволение вернуться на родину, он не оказал надежды на исправление, и достиг примирения с отцом своим только настойчивостью. Между тем в его душе созревал мятежный замысел занять силою престол своего отца. Вкравшись в народную любовь, он (через 4 года) поднял в Хевроне открытое возстание. Огорчённый отец с небольшим числом преданных лиц бежал из Иерусалима. Овладев столицею, Авессалом восшёл на ложе отца своего, имея в виду утвердить этим, по восточному обычаю, притязания свои на престол, и с войском пошёл против изгнанного царя. Мятежник и кровосмеситель принял достойную казнь. Разбитый близ Иордана, спасаясь бегством на муле через теревинфовый лес, он повис своими густыми волосами на сучьях большого дуба, и Иоав пронзил его тремя стрелами, хотя Давид строго наказывал своему военачальнику щадить жизнь своего сына. «И взяли Авессалома и бросили его в лесу, и наметали над ним огромную кучу камней», говорит свящ. историограф о сём событии. Крайне огорчённый смертию своего сына, Давид оплакал его в прекрасной патетической песне: «Сын мой Авессалом, восклицал он: сын мой, сын мой, Авессалом! О, кто бы дал мне умереть вместо тебя, Авессалом, сын мой, сын мой!». И весь Израиль должен был утешать его…

Светский суд не сохранил своего достоинства в равной степени, в какой сохранило его духовенство. Светские судьи могли бы напомнить государю, что он дал своё царское o6ещание сыну, через Толстого в Неаполе: что ему наказания не будет, если он возвратится. Сын поверил слову царя-родителя и теперь его можно было судить только в таком случае, когда бы он сделал что-либо преступное уже после своего возвращения в отечество. Но светские судьи так не сделали, во-первых, потому, что во главе их находился Меншиков, личный враг царевича, во-вторых, потому, что они желали угодить Петру, и ясно видели, какого решения ему хочется.

Знатные люди, духовнаго и светскаго чина собирались по вся дни во дворец, имели зело правдивое суждение о поступках его, царевича, и разследив до конца, написали весьма разумныя разсуждения, в коих приводили слова из церковных и светских уставов и книг, яко то: «человек еже аще злоречит отцу своему и матери своей, смертью да умрёт» (Левит. Гл. 20). «Иже злословит отца или матерь смертью да умрёт» (Матв. Гл. 15). «Злословляя отца или матерь угашает светильник свой» (Прит. Сол. Гл. 20). «Князю людей твоих перешчи зла» (Исход Гл. 20). «Будет кто каким умышлениям учить, мыслить на государское здоровье злое дело, и при том его злоумышление сыщется до пряма, что он на царское величество злое дело мыслил и делать хотел и такова по съиску казнить смертию» (Улож. Гл. 2). Таковое разсуждение представили для ради разсмотрения его царскаго величества, от духовных едино и от светских едино; а затем каждый из судящих призываем по одному к министрам и гг. сенаторам, да скажет суд свой, и все сказали: «повинный де царевич заслужил смертную казнь». Тогда, собравшись все во едино, сотворили приговор и своеручно подписали, в коем сказано, что хотя бы однакож по воле его сие мнение и суждение объявляется с такою чистою и христианскою совестью, как пред страшным праведным и нелицемерным судом всемогущаго Бога, подвергая впрочем оный приговор и суждение в самодержавную власть, волю и разсмотрение его царскаго величества, всемилостивейшаго государя.

Гамбург, 19 июля. Так как напечатаны причины, побудившия Царя приказать постановить приговор над отрешённым (gedegradeerde) Царевичем, то ожидают, что будет также обнародовано всё следствие, имевшее производиться о преступных его действиях, равно как и приговор, который должны были постановить и поднести Царю Духовенство, Сенат и военные чины.

Между тем среди 124 светских судей, данных ему, не нашлось ни одного, который бы не приговорил его к смерти; и те, которые не умели писать, просили других расписаться за них.

Верховный суд 24 июня единогласно приговорил царевича к смертной казни, что согласовалось, конечно, с волею самого царя.

24 июня Верховный суд единогласно и без всякого прекословия (и кому же было прекословить?) приговорил царевича Алексея Петровича к смертной казни, «потому что, – сказано в заключение, – из собственноручного письма его от 22 июня явно, что он не хотел получить наследства по кончине отца, прямою и от Бога определённою дорогою, а намерен был овладеть престолом чрез бунтовщиков, чрез чужестранную цесарскую помощь и иноземные войска, с разорением всего государства, при животе государя, отца своего. Весь свой умысел и многих согласных с ним людей таил до последнего розыска и явного обличения в намерении привести в исполнение богомерзкое дело против государя, отца своего, при первом удобном случае».

Есть предание, что сама Екатерина в последнее время просила Петра об уничтожении смертного приговора сыну, но напрасно.

…Знатный сановник Шереметев, гласно выразил своё не сочувствие осуждению царевича. «Я рождён царю служить, а не кровь его губить», – сказал Шереметев и не подписал смертного приговора, не смотря на великое неудовольствие царя.

Гамбург. 26 июля. Из Петербурга, от 27 минувшаго месяца, пишут, что по тщательном разсмотрении тяжкаго преступления Царевича, Духовные и Светские чины постановили приговор, что он заслужил смерти и должен быть казнён. По объявлении Царевичу решения, он так ужаснулся, что был поражён апоплексическим ударом, и в этот же вечер, 26 июля, был при смерти. Однако, когда он несколько пришёл в себя, приобщился Св. Таин в присутствии Царя, который пришёл на это известие со всеми Сенаторами и многими сановниками, и котораго он умолял о прощении и помиловании.

Те, кто хочет извинить царя, говорят о том, что, когда он услышал смертный приговор, произнесённый судьями, то не захотел сказать о том, на что же он решился сам, но перед тем, как объявят приговор, приказал, чтобы его официально сообщили его сыну. Царевич, от природы наделённый слабым умом, был под таким впечатлением от страха, что ему угрожает смерть, что это вызвало у него потрясение всех чувств и бросило его в подобие летаргии с конвульсиями, из которой его очень трудно было вывести, хотя ему настоятельно говорили, что царь его простит. После этого он достаточно пришёл в себя, чтобы проявить знаки действительного раскаяния в своих преступлениях, которые он публично признал, и он просил за них прощения у своего отца в присутствии многих церковников, сенаторов и знатных вельмож; но впечатление, которое произвела на него мысль о насильственной смерти, было столь большим, что он не сумел найти средство спасения от своего несчастного впечатления и, приняв предсмертное причастие и будучи миропомазан, умер 17 июля в Петербургской крепости. Так говорят те, кто хочет оправдать царя.

Спустя два дня после приговора, а именно 26 июня в 7-м часу пополудни царевич скончался. Таково было официальное известие. Но, как и почему скончался, о том строго сохранялась непроницаемая тайна. А вследствие тайны дано было широкое поприще для всякого рода слухов и догадок.

25 июня – 6 июля царевич приведён был из крепости 4 унтер-офицерами в Сенат и там прочитан ему смертный приговор; после того он отведён опять в крепость, 26 июня – 7 июля рано утром донесено его царскому величеству, что от сильнаго волнения последовал с царевичем апоплексический удар. В полдень новый вестник: жизнь его в опасности. Царь собрал знатнейших особ при дворе, когда третий вестник объявил, что царевич не переживёт вечера и желает говорить с отцом. Его величество со всеми особами отправился к умирающему принцу, который, увидев отца, со слезами сказал, как виноват он пред Богом и Государем; не надеялся освободиться от болезни и молил снять с него проклятие, в Москве объявленное, простить его преступления, благословить его и молиться за его душу. Его царское величество не мог не заплакать, дал ему благословение и прощение и, заливаясь слезами, удалился. Вечером в 5 часов прибыл маиор гвардии Ушаков с извещением, что царевич очень желает ещё говорить с отцом. Его величество сначала не хотел ехать; ему представили, что нельзя отказать умирающему принцу; он сел в шлюбку, как прибыл пятый вестник, что Бог принял душу царевича

Совсем не то говорит другой резидент, цесарский, живший в России более 25 лет и тогда находившийся также в С.-Петербурге: Плейер прислал в Вену два донесения о смерти царевича, одно от 4-15 июля 1718 к цесарю, другое от 7-18 июля к имперскому графу, вероятно Шёнборну: «Ваше императорское и королевское величество» пишет он к цесарю, «из всеподданнейшаго донесения моего 27 июня – 8 июля всемилостивейше усмотреть изволили, что кронпринц, после объявления ему по известным причинам смертнаго приговора всего высшаго духовенства и Сената, пришёл в такой ужас, что с ним сделался удар, и в прошедшую пятницу рано утром он скончался…».

Вполне возможно, что царевич, пусть даже мало одарённый, мог из-за страха смерти испытать такое потрясение, о котором было только что упомянуто, зная, тем более что его преступления заслуживают наиболее подобающего наказания.

Совсем другое разсказывает Плейер в письме к имперскому графу от 7-18 июля о смерти царевича: «Ваше сиятельство из последней реляции моей от 4-15 июля изволили усмотреть совершенно простое известие о смерти и погребении кронпринца. Я опасался, чтобы письмо моё не было вскрыто в здешней канцелярии и не обнаружилось совсем не то, что здесь обнародовано и напечатано; цыфирное письмо возбудило бы подозрение; обыкновенное же, с подробным изложением, как было дело, по моему мнению, и почти всех людей, могло бы навлечь на меня оскорбление со стороны Русских. Кронпринц скончался не 8 числа, (т. е. не 27 июня) рано в пятницу, как вообще говорили, а накануне, около 8 часов вечера, и не от естественнаго удара, как распространился слух: при дворе и в народе, также между иностранцами, носится тайная молва, что он погиб от меча или топора. Это мнение подтверждается многими обстоятельствами: достоверно, что о болезни его не было слышно, и накануне его пытали; в день смерти было у него высшее духовенство и князь Меншиков; в крепость никого не пускали и пред вечером её заперли. Голландский плотник, работавший на новой башне в крепости и оставшийся там на ночь незамеченным, вечером видел сверху в пыточном казамате головы каких-то людей и разсказал о том своей тёще, повивальной бабке Голландскаго резидента. Труп кронпринца положен в простой гроб из плохих досок; голова была несколько прикрыта, а шея обвязана платком со складками, как бы для бритья. Царь на другой день и после был очень весел. Семейство Меншикова в тот же вечер заметно радовалось, и тогда же благодарили Бога в церкви. Чужестранным министрам Меншиков объявил, что царевич умер как преступник; но царица обнаружила большую печаль и горесть».

Гамбург, 29 июля. Из Петербурга пишут, что Царевич скончался 26 истекшаго месяца, в 6 часов пополудни, от апоплексическаго удара, поразившаго его по объявлении ему приговора. В то же время казнены смертью некоторыя лица, принадлежавшия к партии покойнаго Царевича, и некоему иностранному Министру (послу), пребывающему в С.-Петербурге, оказано неудовольствие за то, что он позволил себе некоторыя речи, касательно Царевича.

…Послана к цесарю граммата об отозвании из России резидента Плейера за лживыя донесения Венскому двору о царевиче. «Сын наш Алексей», сказано в царской граммате к цесарю «объявил нам список с реляции резидента вашего Блейера к вашему величеству и ему, сыну нашему, от вашего имперскаго графа вице-канцлера Шонборна сообщённой, в которой он вашему величеству многия лжи о нашем государстве, и многия клеветы о особе нашей и супруги нашей ложно доносил, и о некоторых комплотах войск наших, и о согласии и сообщении с ним некоторых поданных наших сообщал, с котораго письма прилагается копия. Хотя он сообщением дел такой важности нарушил Право Народное; но мы, ради приязни к вашему величеству, ничего ему не учинили. Просим только, чтобы вы повелели как наискорее его от двора нашего отозвать: ибо мы с ним ни о каких делах более трактовать не будем».

На вопрос о том, откуда взялась у меня мысль, что царевич Алексей умер неестественною смертью и что ему открывали вены, я могу ответить, что хотя и не доверяю этому, полагаясь более на то, что вице-канцлер [Шафиров] сказал мне и датскому резиденту г-ну Вестфалену во время обеда 8 числа, в день годовщины Полтавской победы, но должен, однако же, сознаться, что многие разделяют эту мысль. Конечно, было бы невозможно обращать внимание на все слухи и толки, которые ходят по городу; так, например, несколько детей и старух рассказывали различно о том, как выставлено было тело царевича. Одни говорили, что прикладывались к его рукам, другие это отрицали; одна старая повивальная бабка рассказывала моей жене, что были допущены к целованию руки, говоря, что заподлинно это знает, потому что дочь её живёт в крепости, и в квартире её готовилась пища царевичу.

Голландский резидент Яков де-Би в конце июня послал донесение Генеральным Штатам, что в С.-Петербурге опасаются мятежа, что кронпринц умер в четверг вечером от растворения жил, что сын его ещё мал, сын же царя слаб, болезнен и не обещает долгой жизни; в следствие того, опасаясь за свою участь, просил об отозвании. Это донесение вскрыто было в почтовой конторе, переведено на Русский язык и представлено высшему начальству. Канцлер граф Головкин и вице-канцлер барон Шафиров призвали вечером 2 июля резидента де-Би в Посольскую канцелярию и сильными упрёками, даже угрозою смерти, так перепугали его, что он в безпамятстве ужаса сознался, что о смерти царевича слышал от повивальной бабки своей жены, Mapии Фон-Гуссе. На другой день она взята в крепость и там допрошена, вместе с дочерью и зятем, Германом Болесом, тем самым Голландским плотником, о котором упоминает Плейер в донесении имперскому графу.

Резидент Де-Би арестован в Петербурге за письма, то есть за депеши о заговоре Царевича. Приложен перевод допроса, ему сделаннаго, и ответов его 8 Августа 1718 г. За несколько времени пред тем арестован был Голландец Порст, также за пересылку письма.

Повивальной бабке Марие фон-Гуссе в связи с делом голландского резидента де-Би предложены были следующие вопросные, пункты:

1) Сказывала ли она резиденту де-Би или жене его о смерти принца, какими словами и от кого то слышала? 2) Сказывала ли она резиденту, что около полудня, до смерти принца, у ея дочери в доме для него обед готовили и что она видела, как принц кушал? – Mapия-Гендрихс фон-Гуссе показала: «У резидентовой жены была она в воскресенье пополудни, 29 июня, по смерти принца; и с нею резидентова жена, разговаривая, между прочим, сказала: «Принц-де умер». Она отвечала: «Я уповаю, что Бог душу его принял; чаю, он прошедшаго четверга быль болен, потому что никому мимо ходить позволено не было». Резидентова жена на то сказала: «Скоро это сделалось». После того они пошли к дочери резидентовой. Прошедшаго четверга была у дочери своей, которая о принце ничего не сказала: дочь ея в тот четверг жаловалась, что повара и челядинцы принцовы в доме ея были, поварню по повелению коменданта отняли, и она в тот день не видала, что есть готовили, также, чтобы яства выносили. Она, Mapия фон-Гуссе, того резидентовой жене не сказывала; других ведомостей также не говорила».

Устрялов Н. (1). Т. VI. С. 289

В Декабре 1718 г. казнили пятерых государственных преступников: Авраама Феодоровича Лопухина, дядю Царевича; Священника Якова Пустыннаго, Ивана Афанасьева, его Гофмаршала и повереннаго во всех делах; Дубровскаго, его Камергера, и Воронова, его дворецкаго. Всем отрублены головы на плахе. Тела казнённых, с головами, положенными под руки их, были три дня выставлены пред народом; после чего отрезаны руки у трупов, положены на колёса, а головы на столбах. Через час после совершения казни, Пётр собрал Сенат, и объявил, что, наказав преступления оскорбителей Величества, приступит к наказанию пиявиц – корыстолюбцев, обогащающихся достоянием царя и его подданных. В то же время учреждено судилище для розыскания виновных в лихоимстве. Это судилище, под председательством Генерала Вейде, заставляет трепетать знаменитейшия лица в Империи. Князю Меншикову, Генералу Апраксину, Князю Гагарину, Сибирскому Губернатору, приказано явиться пред судьями и отвечать на обвинения доносителей. Содержат под стражею более двух сот обвинённых в злоупотреблении.

Евфросиния за её предательство получила свободу вместе с частью Алексеева имущества, удостоилась милостей и, если верить одному известию, вышла замуж за офицера, служившего в том же Петропавловском гарнизоне.

Толстой, Румянцев и Ушаков получили награду по делу о Царевиче Алексеи Петровиче.

Скажем в заключение несколько слов о смерти царевича Алексея. Г. Устрялов приводит девять свидетельств о ней. Три говорят просто, что он умер; одно, что у него сделался апоплексический удар; два, что, ему отрубили голову (в том числе одно удостоверяет, что это сделал сам царь), остальныя три упоминают о яде, о растворении жил и о задушении подушками. Г. Устрялов полагает наиболее вероятным, что царевич умер к вечеру вследствие утренней пытки. Не оспаривая вероятия такого мнения, скажем, что всё-таки оно не может быть принято окончательно за несомненное.

Со времени заговора Дон-Карлоса, сына Филиппа II, короля Испанского, христианский мир не видел ничего подобного этому событию…

В Европе говорили и даже печатали, что царь приказал перевести с испанского на русский судебное дело Дона Карлоса, этого несчастного принца, которого его отец Филипп II заключил в тюрьму, где этот наследник великой монархии умер; но никогда не было процесса Дона Карлоса, и никогда не было известно, умер ли этот принц насильственной или естественной смертью. Пётр, самый деспотичный из монархов, не нуждался в примерах. Достоверно то, что его сын умер в своей постели на следующий день после приговора и что у царя в Москве была одна из лучших аптек Европы. Между тем возможно, что царевич Алексей, наследник самой обширной монархии мира, единогласно осуждённый подданными его отца, которые могли бы стать однажды его подданными, мог умереть от потрясения, которое произвёл в его теле столь странный и зловещий приговор.

Всеобщее мнение гласит, что царевич умер вследствие сильного потрясения, вызванного тем, что ему объявили почти одновременно о смертном приговоре и о помиловании. Но те, кто прекрасно осведомлён о том, что происходило в это время при русском дворе, знают, что царь Пётр, на словах помиловав своего сына, послал к нему хирурга, которому приказал сделать царевичу сильное кровопускание. Он сказал: «Я приказываю тебе открыть ему четыре вены». Эта операция была выполнена в присутствии царя в Петропавловской крепости. Так утверждают многие люди.

Разсказывали, что когда по объявлении Царевичу смертнаго приговора, он был поражён апоплексическим ударом, и по совету врачей признано было нужным открыть ему кровь, было слишком много выпущено крови, и что таким образом он скончался в тюрьме, в сильнейшем страдании

Но все убеждены в том, что Е[го] В[еличество] приказал дать ему яд, как только ему был произнесён приговор, чтобы все верили, что намерение царя было простить его. И это тоже может быть неправдой.

…Я уже объявлял, что царевич, наверное, был обезглавлен, и теперь прибавлю ещё, что родившийся в Москве и в 1721 году умерший генерал Адам Адамович Вейде отрубил принцу голову топором по повелению его отца.

25 (июня 1718) прочтено определение и приговор царевичу в Сенате… 26 царевич умер отравленным.

Откуда узнал Пушкин об отравлении? Сюжет этот был ещё столь опасен в то время, что лишь теперь с помощью криминалистов известный пушкинист И.Л. Фейнберг прочёл тщательно зачёркнутые строки в дневнике переводчика Келера: «Пушкин раскрыл мне страницу английской книги, записок Брюса о Петре Великом, в которой упоминается об отраве царевича Алексея Петровича, приговаривая: “Вот как тогда дела делались”». Пушкин верно понял, что именно так тогда дела делались, но подробности насчёт отравления были недостоверны: записки Брюса считаются едва ли не подделкой конца XVIII в. Как видим, даже Пушкин, жадно вылавливавший каждую деталь тайной истории Петра, не смог прийти к ясной истине.

В книге, изданной в 1782 году на Английском языке, под заглавием Записки Генриха Брюса изложена смерть царевича следующим образом: «23 июня – 6 июля Верховный суд единогласно приговорил царевича к лишению жизни, предоставив способ казни его величеству. Царевич приведён был пред суд, и, по прочтении ему приговора, снова отправлен в крепость. В следующий день Царь, сопровождаемый сенаторами и епископами, явился в крепости, в том каземате, где содержался царевич. Вскоре вышел оттуда маршал Вейде и приказал мне (т.е. Генриху Брюсу) сходить к аптекарю Бэру, жившему вблизи, объявить ему, чтобы заказанное питьё было крепко, потому что царевич очень болен. Услышав от меня такое приказание, Бэр побледнел, затрепетал и был в большом замешательстве. Я так удивился, что спросил его: что с ним сделалось? Он ничего не мог отвечать. Между тем пришёл сам маршал, почти в таком же состоянии, как и аптекарь, и объявил, что надобно поспешить, потому что царевич очень болен от удара паралича. Аптекарь вручил ему серебряный стакан с крышкою, который маршал сам понёс к царевичу и всю дорогу шатался, как пьяный. Чрез полчаса Царь удалился со всеми провожавшими его особами; лица у них были очень печальны. Маршал приказал мне быть в комнате царевича и, в случае какой либо перемены, немедленно его уведомить. Тут же находились два врача, два хирурга и караульный офицер: с ними я обедал за столом, приготовленным для царевича. Врачи были немедленно позваны к царевичу: он был в конвульсиях и после жестоких страданий, около 5 часов по полудни, скончался. Я тотчас дал знать о том маршалу, который в ту же минуту донёс Царю…».

…А как царевич в те поры недомогал, то его к суду для объявки приговора не выслали, а поехали к нему в крепость светлейший князь Меншиков, да канцлер, граф Гавриил Головкин, да тайный советник Пётр Толстой, да я, и ему то осуждение прочитали. Егда же царевич о смертной казни услышал, то зело побледнел и пошатался, так что мы с Толстым едва успели под руки схватить и тем от падения долу избавить. Уложив царевича на кровать и наказав охранение его слугам, да лекарю, мы отъехали к его царскому величеству с рапортом, что царевич приговор свой выслушал, и тут же Толстой, я, генерал-поручик Бутурлин и лейб-гвардии маиор Ушаков тайное приказание получили, дабы съехаться к его величеству во дворец в 1-м часу по полуночи.

Недоумевая ради коея вины сие секретное собрание будет, я прибыл к назначенному времени во дворец и был введён от дворцоваго камергера во внутренний упокой и даже увидел царя сидяща и вельми горююща, а вокруг его стояли: царица Екатерина Алексеевна, Троицкий архимандрит Феодосий от Александровскаго монастыря, его же царь зело уважая за духовника и добраго советодателя имеяти, да Толстой, да Ушаков, а не было только Бутурлина, но и тот приездом не замедлил. А как о нашем прибытии царю оповестили, ибо ему за многими слезами, едва ли видно самому было, то его величество встал и, подойдя к блаженному Феодосию, просил у него благословение, на что сей рек: «царю благий, помысли мало, да не кается будеши». А царь сказал: «Зло, отче святый, мера грехов его, и всякое милосердие от сего часа в тяжкий грех нам будет, и пред Богом, и пред славным царством нашим. Благослови мя, владыко, на указ зело тяжкий моему родительскому сердцу и моли всеблагаго Бога, да простит моё окаянство». Тогда Феодосий, воздев руки, помолился и благословил царя, глаголя: «да будет воля твоя, пресветлый государь, твори якоже пошлёт-ти на разум сердцевидец Бог». Тогда царь приблизился к нам, в недоумении о воле его стоящим, и сказал: «слуги мои верные, во многих обстоятельствах испытанные! се час наступил, да великую мне и государству моему услугу сделать; оный зловредный Алексей, его же сыном и царевичем срамлюся нарицати, презрев клятву пред Богом данную, скрыл от нас большую часть своих преступлений и общенников, имел в уме да сии последнии о другом разе ему в скверном умысле на престол наш пригодятся, мы, праведно негодуя за таковое нарушение клятвы, над ним суд нарядили и тамо открыли многия и премногия злодеяния, о коих нам и в помышление придти не могло. Суд тот, якоже и вы все ведаете, праведно творя и на многие законы гражданств и от св. писания указуя, его царевича достойно к понесению смертныя казни осудил. Всем сведомо терпение наше о нём, послабление до нынешняго часа, ибо давно уже за свои измены казни учинился достоин. Яко человек и отец и днесь я болезную о нём сердцем, но яко справедливый государь на преступления клятвы, на новыя измены уже нетерпимо и нам, бо за всякия несчастия от моего сердолюбия ответ строгий дати Богу, на царство мя помазавшему и на престол российския державы всадившему. Того ради, слуги мои верные, спешно идите к одру преступнаго Алексея и казните его смертию, якоже подобает казнити изменников государю и отечеству. Не хощу поругать царскую кровь всенародною казнию; но да совершится сей предел тихо и неслышно, якобы его умрети от естества предназначеннаго смертию. Идите и исполните, тако бо хощет законный ваш государь и изволяет Бог, в его же державе мы вси есмы!».

Сие глаголаше, царь новыя тучи исполнился, и аще бы не утешения от царицы да не слова в иноцех блаженнаго Феодосия, толико яко презельная горесть велий ущерб его царскому здоровью приключила бы. Не ведано в кое время и коим способом мы из царскаго упокоя к крепостным воротам достигли, ибо великость и новизна сего диковиннаго казуса весь ум мой обуяла и долго бы я оттого в память не пришёл, когда бы Толстой напамятованием об исполнении царскаго указа меня не возбудил. А как пришли мы в великия сени, то стоящаго тут часоваго опознавши, ему Ушаков, яко от дежурства начальник дворцовый стражи, отойти к наружным дверям приказал, яко бы стук оружия недугующему царевичу безпокойство творя, вредоносен быть может. Затем Толстой пошед в упокой, где спали по царевича постельничий, да гардеробный, да кухарный мастер, и тех он снова возбудив, велел немешкотно от крепостнаго караула трёх соддат во двор послать и всех челядинцев с теми солдатами яко бы к допросу в коллегии отправить, где тайно повелел под стражею задержать. И так во всём доме осталося лишь нас четверо да единый царевич, и то спящий, ибо всё сие сделалось с великим опасательством, да его безвременно не разбудят. Тогда мы елико возможно тихо перешли тёмные упокои и с таковым же предостережением дверь опочивальни царевичевой отверзли, яко мало была освещена от лампады, пред образом горящей, и нашли мы царевича спяща, разметавши одежды якобы от некоего соннаго и страшнаго видения, да ещё по времена и стонуща. А-бы и вправду недужен вельми, так что и св. причастия того дня вечером, по выслушании приговора, сподобился страхом, да не умрёт, не покаявшись во гресех; с той поры его здравие далеко лучше стало и, по словам лекарей, к совершенному выздоровлению надежду крепкую подавал. И нехотяще никто из нас его мирно покоя нарушати, промеж собою судяще, не лучше ли де его во сне смерти предать, и тем от лютаго мучения избавити. Обаче совесть на душу налегла, да не умрёт без молитвы. Сие помыслив и укрепясь силами, Толстой его царевича тихо толкнул, сказав: «ваше царское высочество, возстаните!», он же открыв очеса и недоумевая, что сие есть, сяде на ложнице и смотряще на нас, ничего же от замешательства вопрошая. Тогда Толстой, приступил к нему поближе, сказал: «государь царевич, по суду знатнейших людей земли русской ты приговорён к смертной казни за многия измены государю родителю твоему и отечеству. Се мы, по его царскаго величества указу, пришли к тебе тот суд исполнити, того ради молитвою и покаянием приготовься к твоему исходу, ибо время жизни твоей близь есть к концу своему». Едва царевич сие услышал, как вопль великий поднял, призывая к себе на помощь, но из того успеха не возымев, начал горько плакатися и глаголя: «горе мне бедному, горе мне, от царския крове рождённому, не лучше ли мне родитися от последнейшаго подданнаго». Тогда Толстой, утешая царевича, сказал: «государь, яко отец, простил тебе все прегрешения и будет молиться о душе твоей, но яко монарх, он измен твоих и клятв нарушения простить не мог, боясь на кое злоключение отечество своё повергнет чрез то, того для отвергни вопли и слезы единых баб свойство и прийми удел свой, якоже подобает мужу царских кровь и сотвори последнюю молитву об отпущении грехов своих». Но царевич того не слушал, а плакал и хулил его царское величество, нарекал детоубийцей. А как увидели, что царевич молиться не хочет, то, взяв его под руки, поставили на колени и один из нас, кто же именно, от страха не упомню, говорит за ним: «Господи! в руцы твои предаю дух мой»; он же не говоря того, руками и ногами прямися и вырваться хотяще. Тогда той же мню яко Бутурлин рёк: «Господи! упокой душу раба твоего Алексея в селении праведных, презирая прегрешения его, яко человеколюбец». И с сим словом царевича на ложу спиною повалиши, и взяв от возглавия два пуховика, главу его накрыли, пригнетая, дондеже движения рук и ног утихли и сердце битеся перестало, что сделалося скоро, ради его тогдашней немощи, и что он тогда говорил, того никто разбирать не мог, ибо от страха близкия смерти ему разума потрясение сталося.

А как то совершилося, мы паки уложили тело царевича якобы спящаго и помоляся Богу о душе его, тихо вышли. Я с Ушаковым близь дома остались, да кто-либо из сторонних туда не войдёт, Бутурлин же, да Толстой к царю с донесением о кончине царевичевой поехали. Скоро приехали от двора г-жа Крамер и, показав нам Толстого записку, в крепость вошла, и мы с нею тело царевича спрятали и к погребению изготовили, облекли его в светлыя царския одежды. А стала смерть царевича гласна около полудня того дня, сие есть 26-го июня, якобы от кровянаго пострела умер…

Beроятно, Пётр велел келейно умертвить Алексея, чтобы царская кровь не была опозорена публичною казнью.

О том, каким образом погиб царевич, на западе тоже ходили разные, противоречившие один другому толки. Событие это заключало в себе много таинственнаго представлявшаго широкий простор воображению публики. В современных газетах встречались о процессе и кончине Алексея кое-какия отрывочныя замечания; манифесты царя, относившияся к делу Алексея, перепечатывались несколько раз на разных языках в виде брошюр. Уже около половины XVIII века начали являться более или менее полные разсказы о судьбе злосчастнаго царевича. Так напр. на английском языке в переводе с французскаго подлинника, как кажется, не появившагося в печати, был издан сборник разных уголовных случаев, где рядом с французским заговорщиком Сен-Марсом (Сinq-Маrs) и знаменитым испанским инфантом Дон-Карлосом, стоит и царевич Алексей. В этом сочинении смерть последняго объясняется следующим образом. Бумага, на которой был написан смертный приговор царевича, была пропитана ядом. Пётр, желая покончить с сыном до формальной казни, заставил несчастнаго взять в руки эту грамоту и прочитать в слух содержание ея, при чём яд так сильно подействовал на Алексея, что он немедленно умер.

Наконец издатель дипломатических актов XVIII столетия Ламберти пишет, что, по словам одного знатнаго Русскаго, сам Царь отрубил царевичу голову, и когда тело было торжественно поставлено в церкви, голова так искусно была прилажена, что нельзя было узнать об отсечении ея от трупа.

Все приведённые сейчас известия о смерти Алексея более или мене недостоверны. Настоящий свет на эту трагическую кончину проливает «Записная книга С.-Петербургской гварнизонной канцелярии».

Из Записной книги С-Петербургской гварнизонной канцелярии: «26 июня по-полуночи в 8 часу начали сбираться в гварнизон его величество, свтлейший князь, князь Яков Федорович, Гаврило Иванович, Фёдор Матвеевич, Иван Алексеевич, Тихон Никитич, Пётр Андреевич, Пётр Шафиров, генерал Бутурлин; и учинён был застенок, и потом, быв в гварнизоне до 11 часа, разъехались. Того ж числа пополудни в 6 часу, будучи под караулом в Трубецком роскате в гварнизоне, царевич Алексей Петрович преставился».

Из книг «Гварнизона», то-есть Петропавловской крепости, видно, что в день смерти царевича, утром, Пётр с девятью сановниками, ездил в крепость и там «учинён был застенок», т.-е. производилась пытка, но над кем – о том не говорится.

В полном согласии с сим известием находятся «Подённые записки делам князя Меньшикова», которые говорят о том, как этот день провел светлейший, однако без упоминания о застенке.

В 26 день (июня), то есть в четверток, его светлость в 6-м часу пополуночи встав и убрався, довольно дел отправлять изволил, к тому прибыли виц-губернатор Клокочов, полковник и камендант санктпитербурхский Бахмеотов и другие господа офицеры. И по розговорех его светлость отъехал в крепость, где и его царское величество быть изволил, потом были у царевича Алексея Петровича, которой весьма болен, и быв с полчаса, по розговорех розъехались. Его светлость, прибыв в дом свой, изволил кушать з домашними. После кушанья по отправлении дел был всё в покоях. В 5-м часу пополудни вышел в переднюю полату, где были полковник Лутковской и другие, с которыми розговаривая с час, отъехал ко всеночной к Троице в церковь, где и его царское величество и господа министры и сенаторы были. По отпуске оной розъехались. Его светлость, прибыв в дом свой, лёг опочивать.

День был при солнечном сиянии, с тихим ветром.

В тот день царевич Алексей Петрович с сего света в вечную жизнь преселился.

Во всяком случае, более чем вероятно: царевич подвергся третьему пыточному розыску, и на сей раз смертельному. Чего ещё, каких признаний от него могли добиваться его судьи и палачи, хотя и придумали новые опросные пункты… Конечно, добивались уже не признаний, а самой смерти. Только эта смерть могла упрочить наследие престола за маленьким сыном Екатерины и успокоить опасения за свою будущую судьбу как Екатерины, так и Меньшикова. Тогда как первая показывала вид печали, последний даже не скрывал своего удовольствия после кончины царевича.

Вероятнее всего, царевич умер вследствие пытки: достоверно, что 26 июня утром в 8 часов его пытали в Трубецком роскате, а в 7 часов пополудни церковный колокол возвестил о кончине его.

Рассказывали, что царевича пытали ещё до перевода его в крепость. Нет ни малейшего сомнения, что его пытали 18 и 24 июня, что ему было дано при этом случае 40 ударов. В этом может заключаться достаточная причина его смерти.

Отец пришёл навестить своего умирающего сына, и говорят, что он пролил слезы… Но, несмотря на эти слезы, друзья его сына были колесованы. Он приказал отрубить голову своему собственному шурину графу Лопухину, брату своей жены Оттокезы(?) Лопухиной, с которой он развёлся, и дяде царевича. Духовник царевича также поплатился головой.

Официальное сообщение о кончине Царевича сочинил Пётр Великий самолично. Вот как выглядит смерть Царевича, изображённая царём в рескриптах к заграничным дворам: «…сначала с ним сделался апоплексический удар, хотя он и пришёл опять в полную память, исповедался, причастился, и призвал к себе нас; мы к нему пришли со всеми нашими министрами и сенаторами, он перед всеми чистосердечно покаялся во всех своих преступлениях и просил у нас со слезами прощения, которое мы ему и дали, как подобает христианину и отцу; после сего 26 июня, в 6 часов пополудни жизнь свою христиански окончил».

При страшной опасности, грозившей в то время всякому беседовавшему о подробностях кончины Алексея, нельзя удивляться тому, что те лица, которые могли знать и узнали достоверно об этом факте, молчали, и что их молчание лишает нас пока возможности проникнуть в тайну кончины царевича .

В 27 день, (в следующий день после смерти царевича Алексей Петровича, – Е.Г.) то есть в пяток, его светлость в 6-м часу пополуночи встав и убрався, изволил отъехать к господину генералу-адмиралу его сиятельству графу Апраксину. И по прибытии по обычайном комплементе розговаривая, купно прибыли к Троице, где и его царское величество быть изволил, которого поздравляя бывшею под Полтавою баталиею, слушали литоргию. По отпуске оной его царское величество и его светлость и прочие господа офицеры вышли в строй и дан был по баталионам залф, между тем з болварков палили ис пушек. Потом прибыли на Почтовой двор, где учреждены были столы, и по малых розговорех кушали. После кушанья прибыли в сад его царского величества, где довольно веселились. Потом в 12-м часу розъехались по домам, его светлость по прибытии лег опочивать.

День был при солнечном сиянии, с тихою погодою.

Есть предание: в день смерти царевича торжествующий Меншиков увёз Петра в Ораниенбаум и там возобновил оргии страшного 1698 года.

С. Петербург, 16 июня. Отрешённый от престола (gedegradeerde), Царевич Алексей Петрович, скончался 6 числа сего месяца. 8 числа приказал Царь перенести тело усопшаго Царевича в церковь Св. Троицы, где оно было выставлено до 10 числа, чтобы все могли его видеть. За тем последовало погребение в Православной церкви со всеми обрядами, установленными для предания земле особ Царственных фамилий. При сём находились Архиереи и прочее духовенство. Тело предано земле в семейном склепе Царской Фамилии, в новой соборной церкви. Царь и Царица со всем Царским Домом также присутствовали при погребении.

В 27-м, в 28-м, в 30-м числех, по именному Его Царскаго Величества указу, за приписанием Господина Маиора, Тайнаго Советника, от Лейб-Гвардии Капитана Петра Андреевича Толстаго, за покупное у С. Петербургских жителей купецких людей к погребению Царевича Алексея Петровича на устроение гроба, Михаилу Иванову за чёрный бархат за 14 ар. с четью, по 2 р. 25 алт. за аршин, и того 39 руб. 6 алт., Петру Семёнову за 8 аршин парчи золотой, по 13 рубл. за аршин, и того 104 руб.; ему же за сукно чёрное за 4 арш. 8 руб., за позумент серебрянной за 26 золотников, по полуполтине золотник, и того 6 руб. 16 алтын 4 деньги, Ивану Кузьмину за бумагу хлопчатую за 3 фунта 1 рубль 6 алтын 4 деньги; Василью Ахматову за сукно чёрное за 6 аршин по 60 алт. за аршин, и того 10 р. 26 алт. 4 деньги; ему же за камку белую за 12 аршин, по 23 алт. по 2 деньги аршин, и того 8 руб. 13 алт. 2 деньги; ему же за штучку полотна Голандскаго 18 руб., и того 196 руб. 2 алт. 4 деньги; да за покупное же у разных же людей мелочные потребности, Лейб-Гвардии Преображенскаго полку Сержанту Никифору Подуруеву, да Комендантскаго полку Писарю Алексею Алексееву, на расплату и раздачу за скобы, за гвозди, и за работу столярным и портным мастерам 21 человеку, и за свечи восковыя и за ладон и за холст, на котором гроб спущен, 11 руб. 6 алт. 4 деньги. Всего 207 руб. 9 алт. 2 ден., из помянутых Кикинских взятых с Москвы денег с росписками, а ладон и свечи и гвоздей на 3 руб. 10 алтынов куплено без росписки.

Того ж числа, по именному Его Великаго Государя указу, за приписанием Тайнаго Советника и от Лейб-Гвардии Капитана Петра Андреевича Толстаго, да Генерала-Поручика Ивана Ивановича Бутурлина, для поминовения блаженныя памяти Царевича Алексея Петровича, дому Его Царскаго Величества служителю Михаилу Британу сто рублёв, из взятых Его, Царевичевых, денег, которые взяты из дому Никифора Вяземскаго с роспискою, из приёму Подьячаго Григорья Павлова; росписки под указом.

Июня 26 числа в 7-м часу по полудни царевич Алексей Петрович в С. Петербурге скончался.

Июня в 27 день тело его Царевичево положено, по обыкновению, в уготованной гроб, который обит был кругом чёрным бархатом, и поставлено в том гробе в С. Петербургской крепости, в деревянных хоромах, которые, въехав в крепость в С. Петербургския Ворота, у соборной церкви, на правой стороне, близь комендантского двора; и читали над оным соборные священники попеременно псалтырь.

А июня 28 дня, по указу Его Царскаго Величества, тело его Царевичево вынесено в Церковь Пресвятыя и Живоначальныя Троицы, а на выносе онаго был Епископ Корельский и Ладожский, Архимандриты и Священники, да из Министров, Государственный Канцлер и Кавалер Граф Гаврила Иванович Головкин, да от Лейб-Гвардии Преображенскаго полка Майор Андрей Иванович Ушаков, да от Гвардии-ж Бомбандир Капитан-Поручик Григорий Григорьевич Скорняков-Писарев.

И по выносе тела его Царевичева в Церковь Пресвятыя Троицы при гробе читали Троицкие священники о. церковники непрестанно попеременно псалтырь.

Да при гробе-ж по погребению онаго, стояли от Лейб-Гвардии Преображенскаго полка по 2 человека сержантов, и дозволено было всякаго чина людям, кто желал, приходить ко гробу его Царевичеву и видеть тело его и с оным прощаться.

А июня 30 дня, по указу Его Царскаго Величества, повещено всем бывшим в С. Петербурге Архиереям, Епископам, Архимандритам и прочим духовнаго чина от всех церквей Священникам с причётниками, тако-ж всем Господам, Генерал-Фельдмаршалу и Кавалеру Светлейшему Князю Александру Даниловичу Меньшикову и Министрам и Сенаторам, Генерал-Губернаторам, Вице-Губернаторам и от Лейб-Гвардии Преображенскаго и Семеновскаго полков и Гарнизонных штаб и обер-офицерам и С. Петербугским жителям и всем приезжим знатным Стольникам, Стряпчим, Ландрихтерам, Ландратам и Дьякам, и с дамами, чтобы были к погребению тела его Царевичева пополудни в 4 часа и съезжались к Троицкой Церкви и ожидали прибытия Его Царскаго Величества; и вышеписанныя персоны всех чинов того числа по 4-х часах к Троицкой Церкви съехались.

А пополудни в 7-м часу, изволил в Троицкую Церковь прийдти Царское Величество и потом Ея Величество Государыня Царица Екатерина Алексеевна.

И отправлено, по закону христианскому, обыкновенное надгробное пение к погребению, с обыкновенною духовною церемониею, и во время стиха «зряща мя безгласна», по прощении с телом его Царевичевым Архиереев и прочаго духовнаго чина, Царское Величество и Ея Величество Государыня Царица соизволили с телом его Царевичевым проститься и оное цаловали, а потом гг. Министры и прочия персоны прощались и цаловали тело его Царевичево в руку.

И по совершении надгробнаго пения, тело его Царевичево, покрыв кровлею гробовою, из Троицкой Церкви вынесли в С. Петербургскую Крепость к соборной церкви Святых Верховных Апостолов Петра и Павла, к уготованному к погребению онаго месту.

А вынос во гробе тела Его Царевичева к погребению был таким образом:

1) Несли Св. Икону.

2) За образом шли певчие.

3) После певчих шли Священники, Иеромонахи, Архимандриты и Apxиepеи.

4) Пред гробом шли Протодиаконы и Дииаконы с кадилы.

5) Несён гроб с телом Царевичевым.

6) За гробом изволил высокою своею особою идти Его Царское Величество.

7) А за Его Величеством шли вышеписанные господа Генерал-Фельдмаршал Светлеший Князь Меньшиков, Министры, Сенаторы и прочия персоны.

8) А потом изволила идтить Ея Величество Государыня Царица, а за Ея Величеством госпожи, вышеписанных знатных персон жёны.

9) Принесли оное к помянутой соборной церкви на уготованное место погребения с обыкновенным пением и молитвою, погребли близ гроба и тела супруги его.

10) И потом, по указу Его Царскаго Величества, духовныя персоны все и знатныя мирския званы в помянутые хоромы, откуда, по преставлении его Царевичевом, тело его было вынесено, и довольствованы в помяновение онаго обыкновенным столом, а духовныя особы и дачами, а потом разъехались.

11) И по погребении тела его Царевичева, у гробницы повелено честь в память его псалтырь, и поставлены из знатных дворян С. Петербургских жителей с переменою 4 человека, которым повелено быть до шести недель.

Думаете ли вы, мм. гг., что Пётр в эти ужасные минуты своей жизни не занимался ничем более, кроме страшного розыска? Нет, он продолжал государственное свое делание так же тщательно и неутомимо, как будто б не происходило ничего необыкновенного. Ни одного дня в продолжение всего следствия и суда не происходило без какого-нибудь важного постановления. В самые решительные дни, например в день прибытия царевича в Москву, назначения суда, пыток, приговоров, казней, мы находим указы о самых важных государственных вопросах: о соединении церкви восточной с западною, об устройстве коллегий, об учреждении и открытии полиции – и вместе о предметах второстепенной важности, и даже самых мелких и ничтожных, – о собирании натуральных уродов и всяких редкостей, о починке ветхостей, о разведении садов и рощ, о сохранении и употреблении лесов, о проведении каналов, об избрании должностных лиц, о содержании нищих, об учреждении фабрик, о строении судов, о обирании рабочих, о позволении и запрещении привоза товаров, о собирании недоимок – с подробными наставлениями, кому, что, когда и как всё это делать. Нужно ли прибавлять, что все сии распоряжения вызывались теми или другими нуждами, кои должно было рассматривать, проверять, обдумывать и потом уже решать… Судите же теперь, мм. гг., что это была за натура, и какова была крепость в его голове, неутомимость в его теле, твёрдость в его воле, и какова была… огнеупорность в его сердце, когда он в одно и то же время мог пытать сына и мучить множество людей, углубляться в важнейшие умственные вопросы и разбирать судебные тяжбы, определять отношения европейских государств, вести счётные дела, мерить лодки, сажать деревья, думать о собирании уродов и пировать со своими наперсниками?

С такою силою духа и тела, вне всех человеческих размеров, напрасно он боялся за прочность своих учреждений. Россия, двинутая Петром в известном направлении, не могла физически совратиться в другую сторону, и только в наше время, чрез полтораста лет, начинает ощущаться ослабление данного им удара и народный толк начинает внушать многим мысль, не пора ли остановиться на этой дороге, передышать и одуматься.

Из сообщения венского резидента Плеера: «В тот же день было празднование в новом Почтовом дворе Полтавской над Шведами победы, кончившееся против обыкновения в 7 часов вечера. В субботу 28 июня – 9 июля тело кронпринца перенесено унтер-офицерами перваго полка гвардии из крепости в ближайшую соборную церковь, где оно стояло трое суток; каждый мог видеть умершаго и целовать ему руку. В воскресенье 29 июня – 9 июля, в день царскаго тезоименитства, был обед в Летнем дворце; оттуда гости собрались на адмиралтейскую верфь; там вечером спущен был красивый 94-пушечный корабль, построенный по чертежу самого Царя; все весело пили и пировали; ночью сожжён на берегу фейерверк, и общее веселие продолжалось до двух часов за полночь. При этом случае спрашивали чужестранные министры, будет ли объявлен им траур? Им отвечали: никакого траура не будет, потому что царевич умер как преступник.

В 29 день, то есть в день его царскаго величества тезоименитства, его светлость в 9-м часу пополуночи встав и убрався, изволил вытти в переднюю полату, где довольно было господ от гвардии офицеров, которые его светлость тезоимянитством поздравляя, довольно розговаривая, его светлость отъехал в город к литоргии, куда и его царское величество прибыть изволил. По отпуске оной розъехались по домам. Его светлость прибыл в дом свой купно с их сиятельствы князьями Голицины, к тому ж прибыли от гвардии господа маеоры Ушаков, Скорняков-Писарев и купно кушали. После кушанья бавясь до 4 часу пополудни, дан сигнал ис пушек для съезду к спуску карабля, куда купно все отъехали. Его светлость, прибыв, купно при его величестве в приуготовлении онаго трудитца изволил. Потом оной в 7-м часу пополудни с помощиею Божиею на воду щастливо спустили, на которой прибыв, довольно его царскому величеству поздравляя, веселились. Между тем с поставленного фрегата ис пушек палили, в 11-м часу был фейверок, которой действовал по воде. По окончании онаго в 1-м часу пополуночи розъехались по домам. Его светлость, прибыв в дом свой, лег опочивать. День был при солнечном сиянии, с тихим в море ветром.

30 июня 11 июля вечером в 9 часов тело положено в могилу в крепости в новой церкви подле кронпринцессы, блаженной памяти; на выносе были Царь с своими министрами, царица, всё высшее духовенство, знатныя особы и простой народ. Во время шествия, каждую минуту перезванивали в колокола, как при погребении морскаго офицера, с пушечными выстрелами. Чужестранные министры приглашены не были.

Гамбург, 2 Августа. По полученным из С. Петербурга сведениям, тело покойнаго Царевича, быв в продолжение нескольких дней, по приказанию Царя, выставлено в обитом чёрным бархатом гробе, в церкви св. Троицы, где все желавшие могли его видеть, и дозволено было прикладываться к его руке, предано земле в крепостном соборе, возле его супруги.

Трубецкой раскат Петропавловской крепости и сырыя его стены остались единственными дожившими до нас свидетелями последних минут страдальца. Но в тех стенах были живые люди, не одни только те, которые решали судьбу царевича: тут были и исполнители приговоров, – палачи, солдаты, сторожа, мастеровые; у них были жёны, дети, родственники, друзья, знакомые. Возвращаясь домой, под страшною тайною, передавали они своим ближним виденное и слышанное. От одного переходили к тысячам, и суд народный, не слышный, невидимый, шёл рядом с судом государственным. Как ни старался Пётр запирать Петербург, запрещая по всем заставам выезд, как ни хлопотал он о сохранении тайны, издавая даже указ, чтоб никто, под смертною казнью, не смел писать в затворённой комнате о происшедших событиях, – народ знал, что делалось с царевичем, слышал и говорил, что он умер не своею смертью.

Расстриженный епископ Досифей не напрасно говорил на соборе, снимавшем с него святительское облачение: «один только я попался в этом деле; извольте только пустить ухо в народ, не все ли то же говорят?».

После скоропостижной кончины Царевича Алексея Петровича в Петропавловской крепости, в народе распространены были слухи, что Царевич кончил жизнь насильственною смертью, Тайная Канцелярия преследовала и жестоко наказывала разглашателей. Генваря 9 дня, сего 722 года, при письме от Секретаря Ивана Топильскаго, некоторые колодники, жёнка Марья Обросимова дочь, да столяр Василий Королёк, из С. Петербурга присланы, а в распросах сказали Генваря в 10-м числе. Марья, в болезни своей, при исповеди отцу своему духовному назначила, а потом в распросе сказала: …А именно, что, де, в разговорах оной Королёк говорил с нею: Пока, де, Государь здравствует, по то, де, время и Государыня Царица жить будет; а ежели, де, его, Государя, не станет, тогда, де, Государыни Царицы и Светлейшаго Князя Меньщикова и дух не помянется, того для, что, де, и ныне уже многие великому Князю (сыну царевича Алексея) сказывают, что, де, по Её, Государыни Царицы, наговору Государь Царевича своими руками забил кнутом до смерти, а наговорила, де, она, Государыня Царица, Государю так: Как, де, тебя не станет, а мне, де, от Твоего сына и житья не будет; и Государь, де, послушав Её, Государыни Царицы, и бил его, Царевича, своими руками кнутом, и от того он Царевич и умер… Она же говорила: Государь Светлейшему Князю говорил: Данилович! покуль, де, я жив, потуль, де, и ты, а без меня, де, не дадут тебе долго жить…

Вот что можем узнать из дел Преображенского приказа и Тайной канцелярии. В 1721 году поп Игнатий говорил: «Слышал он, что в С.-Петербурге государь собрал в Сенат архиереев и других многих людей и говорил, чтоб дать суд на царевича за непослушание, и тогда ж в ту палату вошёл царевич, не снял шапки перед государем и сказал: «Что мне, государь батюшка, с тобою судиться? Я завсегда перед тобою виноват», и пошел вон, а государь молвил: «Смотрите, отцы святии, так ли дети отцов почитают!». И приехал государь в свой дом, царевича бил дубиною, и от тех побоев царевич и умер. Царя дважды хотели убить, да не убьют: сказывают ему про то нечистые духи».

В сентябре 1717 г. знаменитый руководитель Преображенского приказа князь Фёдор Юрьевич Ромодановский умер. «Со всегорестными слезами оконечным сиротством моим», писал Петру сын князя Иван: «ко вашему царскаго величества покрову притекая, молю, дабы напоминанием служб к пресветлейшему царскаго величества маестату бывших от отца моего, я во всеконечном сиротстве моём милостивым вашего величества повелением и призрением не был оставлен». Пётр назначил сына Ромодановскаго начальником Преображенскаго Приказа и 19 января 1718 г., во время следствия над царевичем Алексеем Петровичем, повторил указ 1715 г. о доносе «по слову и делу» (когда всякое словесное оскорбление величества (лат. crimen laesae majestatis) и неодобрительное слово о действиях государя подводились под понятие государственного преступления, караемого смертью: под страхом смертной казни установлена была обязанность доносить о преступлениях против Его величества (сказывать слово и дело государево); лиц, «сказывающих» за собою слово и дело, а также и тех, на которых «сказывалось» слово и дело, повелено было присылать и приводить из всех мест в Преображенский приказ; затем последовал указ, чтобы посадских людей, «сказывающих за собою слово и дело», расспрашивать предварительно в ратуше, в Преображенский же приказ посылать только тех, «о коих по расспросу подлинно окажется, что они знают нечто касающееся особы государя» – Е.Г.). В это же время образовалась сама собою, одним почерком пера известного Скорнякова-Писарева, Канцелярия тайных розыскных дел, из которой впоследствии учреждена Тайная канцелярия. Таким образом, с 1718 г. дела о слове и деле поступали одновременно в Преображенский Приказ и в Канцелярию тайных розысных дел. Последняя занималась преимущественно изследованием по доносам на лиц, заподозренных по делу царевича и царицы, монахини Елены. Впрочем, и в Преображенский Приказ попадались дела, возникавшия от пустой болтовни и сплетен, распространённых в народе о царевиче. Народ, а в особенности низшее духовенство, любили и жалели царевича; даже в женских монастырях повторялась болтовня об Алексее Петровиче. Разносились слухи, что царевич ещё жив, что он уехал с Борисом Петровичем Шереметевым неведомо куда, что донские козаки не хотят меньшому царевичу (Петру Петровичу) служить, а просят большаго царевича, при этом повторялись давно распространённые слухи в народе, что на царстве не прямой царь, что царица Наталья Кирилловна родила царевну и её обменяли, а взяли царя в Немецкой слободе у немки и пр. и пр. Сочувствия к царевичу и сомнение, что Пётр не русский уроженец, сделались предметом многочисленных доносов о «слове и деле». Выпишем некоторыя дела из Преображенской Канцелярии и канцелярии тайных розыскных дел.

…Басманной слободы жилец Мокатенинов донёс (марта 14, 1719 г.), что Благовещенскаго собора сторож Еремей говорил ему наедине: «Как-де будет на царстве наш государь царевич Алексей Петрович, тогда-де государь наш царь Пётр Алексеевич убирайся и прочие с ним, и смутится-де народ: он-де, государь, неправо поступил к нему, царевичу».

Разумеется сторожа Еремея попытали, посекли кнутом и отправили в Сибирь.

…Один нищий проходил через деревню и попросился у мужика погреться (1719).

– Откуда идешь? – спросил хозяин.

– Из Петербурга.

– А что в Питере делается? – спросил дьячок, бывший в гостях у крестьянина.

– Меншиков убил царевича, а царевича сын жаловался на него, Меншикова, о том государю своему деду, и государь Меншикова сковал.

В разговорах, на свою беду, нищий рассказал, чей он крестьянин и из какой деревни. Через год дьячок поссорился с крестьянином-домохозяином и донёс на него «слово и дело» в слышании рассказов нищаго. Дьячок, крестьянин и нищий биты кнутом и без ноздрей отправлены в Сибирь в каторжную работу.

…В Астрахани поссорились подьячие (1719). Один из них явился к астраханскому губернатору Артемию Волынскому, и объявил «слово и дело» такое: что товарищ его подьячий Григорий Емельянов сочиняет письма против чести государевой. Волынский сковал доносчика и Григория Емельянова, забрал у них все бумаги и отправил в Преображенский Приказ. Вот письмо, о котором доносчик показывал на Емельянова: «Лежит дорога, через ту дорогу лежит колода, по той колоде идёт сам сатана, несёт кулёк песку, да ушат воды; песком ружьё заряжает, водою ружьё замывает; как в ухе сера кипит, так бы в ружье порох кипел, так бы оберегатель мой навсегда бодр был, а монарх наш царь Пётр буди проклят, буди проклят, буди проклят». Емельянов в допросе объяснил, что нашёл это письмо года с три тому назад в огороде Зарайскаго купца. Судьба Емельянова остается неизвестною, потому что дело оканчивается перепискою об отыскании купца.

Из следственнаго дела о том же столяре Корольке очевидно явствует, что в народе ходили слухи о ненависти Меншикова и Императрицы Екатерины к Царевичу, от котораго ждали они себе гибели по смерти Государя. По сей причине старались они возбудить Петра против Алексея. По кончине его, в последствии времени, даже малолетнему сыну его, вступившему после на престол под именем Петра II, внушаемо было, что отец его, Царевич Алексей Петрович, был забит кнутом по наговорам мачихи. Следствие по слухам производилось уже в 1721 году, и виновные, столяр Королёк, его любовница и старуха Варвара Кулбасова, принадлежавшие к дому Князя Меншикова, были жестоко наказаны. Из этого же дела видно о слухах того времени, что Царицею выходило быть светлейшей Княгине Меншиковой, и что случайно эта доля досталась Екатерине.

Колодники говорили: «Захотели вы у государя милости: он и сыну своему, царевичу, своими руками голову отсёк!». Другие говорили, что запытал.

Царевич гнил в земле, а дело его всё ещё продолжалось…

Царевич Алексей, сын царя, который, как говорят, как и он, женился на крепостной и, как и отец, тайно покинул Россию, не имел подобного успеха в обоих предприятиях, дурное подражание отцу стоило сыну жизни; это был один из самых ужасных примеров жестокости, который когда-либо был продемонстрирован с высоты трона… великое преступление несчастного Алексея состояло только в том, что он был слишком русским и не одобрял всего того, что его отец делал великого и бессмертного во славу народа.

Вольтер. (1). С. 35

Историческая Немезида не замедлила поразить Петра в самое сердце: в 1719 году умер объявленный им наследником престола маленький царевич Пётр Петрович.

Нет ни одного известия, чтобы Пётр когда-нибудь пожалел о своём безвременно погибшем сыне. Впрочем, может быть, по смерти своего наследника Петра Петровича, (царевич Пётр Петрович, сын Петра I от Екатерины Алексеевны, объявленный наследником помимо царевича Алексея и его сына Петра Алексеевича, родился в Санкт-Петербурге 29 октября (9 ноября) 1715 года, скончался 25 апреля (6 мая) 1719 года. – Е.Г.) когда Пётр предавался припадкам сильнейшей горести, запирался по целым суткам, никого не пускал к себе и погружался в грустные размышления, может быть, тогда, размышляя о том, что Русь осталась без наследника, Пётр вспомнил о своём несчастном первенце и пожалел о его безвременной смерти, впрочем, это только может быть…

Жалкий, забитый царевич Алексей обнаружил не малую наблюдательность и даже недюжинный природный ум некоторыми своими суждениями (конечно, в близкой ему среде), об отцовских действиях и мероприятиях. Между прочим, он метко предсказал скорое наступление бабьего царства и предчувствовал грядущее господство на Руси немцев. Насильственное устранение его от престола более всего принесло пользу сим последним, а для русского народа отнюдь не было благодеянием.

Здесь можно было бы сказать о том, что именно в различном отношении к совести, мы находим существенное различие между Петром В. и Иоанном Грозным. Обоих венценосцев часто сравнивали между собою и, должно сказать, не без основания. В их жизни и характере много сходного. Оба были очень умны, суровы, и самовластны; оба царствовали подолгу; оба оставили по себе прочную память в народе и вечный неизгладимый след в истории нашего отечества. Есть значительное сходство в отдельных фактах их жизни. Оба стремились проложить доступ к Балтийскому морю и потому вели долгие и упорные войны в прибалтийских областях; оба в течение своего царствования не раз повторяли кровавую трагедию пыток и казней; оба, дабы насладиться самоощущением безграничной силы, сажали на престол подданных, а сами нисходили в круг простых людей, отметали все атрибуты царского достоинства, но удерживали при себе всю власть. Иван Грозный посадил на престол Симеона Бекбулатовича, а сам съехал с царскаго двора и стал именоваться Иваном Московским; Пётр нарёк Ромодановскаго Кесарем, говорил ему: Ваше Величество, а сам назвался Петром Шкипером. Наконец – что всего важнее для нас – оба были виновниками смерти собственных сыновей… Если припомнить притом, что Пётр из всех своих предшественников наиболее симпатизировал Ив. Грозному, то сходство обоих государей становится разительным. Но при всём сходстве есть и различие… Душа Иоанна была постоянно волнуема нравственными и религиозными вопросами, совесть постоянно беспокоила его; никакие казуистические толкования и извинения не могли успокоить её; от того жизнь Иоанна была преисполнена внутреннею борьбою и душевными страданиями. «Угрызение совести без раскаяния», так определяет Карамзин состояние души Иоанна. От этого в поступках Иоанна замечаются значительные неровности: он то ударялся в аскетизм, надевал монашескую рясу, думал подвигами покаяния и умерщвления плоти загладить свои грехи перед Богом; то снова бросался в разврат и жестокости, думая этим заглушить неумолкаемые упрёки совести. Пётр был не таков; в нём не замечается таких крупных переходов от разгульной жизни к аскетизму; он был постоянно ровен и верен себе; нравственные вопросы его не беспокоили; совесть его не мучила и странно было бы предполагать, что Пётр, когда бы то ни было, мог оставить государственную деятельность, надеть монашеский клобук и предаться подвигам покаяния и умерщвления плоти. – В истории убиения сыновей всего лучше сказалось внутреннее различие обоих государей. Иоанн убил сына нечаянно, в припадке гнева, и потом горько плакал, молил лекарей о возвращении несчастному жизни, называл себя сыноубийцею, говорил, что ему не следует царствовать, а остаётся только удалиться в монастырь и в тихом уединении оплакивать свои грехи, говорил, что Бог лишением сына покарал его за прежние преступления, наконец, послал в Палестину несколько тысяч рублей на поминовение души убиенного Иоанна. Напротив того, Пётр вел борьбу с сыном несколько лет, судил его несколько месяцев, был виновником его смерти обдуманным и сознательным. Наложивши свой тяжкий гнев на сына при его жизни, Пётр, по-видимому, не простил сына и по смерти. После кончины царевича Пётр веселился довольно, как бы избавившись от личного врага, не велел носить по нём траур, признавая его государственным преступником, называл его злодеем и врагом государя и отечества…

…Пётр скончался, не успев никого назначить после себя, и русский престол сделался игралищем в руках придворных партий и петербургской гвардии; но желание русского народа в таких случаях Петербург уже не спрашивал. Как, уважаемый Петром и сродный ему по жестокости и кровопийству, Иван Грозный убийством старшего сына прекратил династию Св. Владимира и тем вызвал смутное время на Руси, так и Пётр убийством своего первенца прекратил династию Романовых (т.-е. её мужескую линию), и за ним последовало подобие смутного времени, пока престол не укрепился за потомством его дочери, Анны. Подобно Грозному, он своими пытками и казнями сломил все попытки к отпору его нововведениям и довёл царскую власть до ничем не ограниченного самовластия; вместе с тем ещё более испортил народный характер, усиливал в нём раболепие. А главное, своим пристрастием к иноземцам, полным унижением родовой русской аристократии, отменою Боярской думы (разумея вместе с нею и Священный собор) и водворением бюрократии, переполненной на верхних ступенях немцами, он приготовил немецкое господство на Руси.

Различие внутренней жизни Петра В. и Иоанна отразилось и в их физиогномиях. Лицо Иоанна изрыто морщинами; взор суровый и мрачный; на всей физиогномии лежат следы многих душевных бурь, потрясений и страданий. Это лицо страстное, но вместе и страдальческое. – Взор Петра полон, огня и бодрости, лицо носит выражение энергии, силы воли и озабоченности текущими интересами, но ни малейших следов того, что называется душевными страданиями.

Он часто выступал с речами при дворе и в своём совете. В одной из этих речей он сказал, что он принёс своего сына в жертву благу своих подданных.

Он устранил сына, и вместо последнего, спустя только 5-6 лет после кончины царя, управление Poccией захватила группа немецких дельцов, с проходимцем Бироном во главе. Этот проходимец, как правитель Poccии, есть всецело следствие Петровских преобразовательных крайностей: после Алексея Михайловича он был невозможен, а после Петра сделался не только возможностью, но и действительностью. Немецкое господство воспользовалось именно указанными сторонами Петровой деятельности, чтобы легко устранить всякое себе противодействие, т.-е. воспользовалось всею полнотою неограниченной верховной власти, унижением родовой знати и церковной иерархии, а также раболепными привычками, внедрёнными русскому обществу при помощи застенка и топора.

Иловайский Д.И. (1). С. 67

Bсе интересы Петра сосредоточивались исключительно на административной деятельности: нравственные вопросы были почти совершенно чужды ему. Всякий поступок Пётр оценивал не по сообразности его с нравственным законом, но по мере его пользы или вреда для государственного благоустройства. По этому самому душа Петра в нравственном отношении была как бы tabula rasa (чистая доска. – лат.); нравственные идеи почти не имели в ней места.

Культурный разрыв наружно европеизированных высших классов с народною массою, а также недостаток единения царя с коренным русским народом начались именно с Петра Великого. Этот недостаток единения поддерживался и усиливался, благодаря в особенности немецким бракам, каковые явились одною из наиболее упрочившихся петровских реформ.

…Есть исторические взгляды, которые во всяком явлении видят что-то неизбежное, необходимое, и самих исторических лиц принимают за проявление какого-то фатума, действующаго как бы по неволе и по предопределению судеб, считая их исключительно всплощениями той или другой идеи; если отстранить, таким образом, всякую солидарность между историческими лицами и их деяниями, то мы логически дойдём до безразличия между добром и злом и совершенно оправдаем казни Грознаго или гильотину комитета общественной безопасности во Франции. Под этим углом воззрения безчеловечный розыск и суд по делу царевича Алексея представится явлением очень естественным, как преследование всякаго даже намёка на возможность затормозить когда-нибудь дело Петровской реформы, при возможности торжества партии, придерживавшейся старины и видевшей в царевиче своего будущего главу. У нас даже привыкли видеть в этом случае со стороны Петра какой-то геройский, великодушный поступок для спасения России, жертву любящаго отца, котораго чувства подавлены мудростью монарха. Это один из случаев лжи и лести, о которых мы говорили и которые теперь должны исчезнуть перед очевидностию. Не довольно быть великим историческим деятелем, чтобы ради этого простилось всё. Это было бы уж черезчур покойно для таких деятелей и слишком опасно для человечества, которым они играли бы по произволу, не заботясь уже вовсе о суде потомства и истории. Как ни велик Пётр, но и он не уйдёт этого суда, столь же неумолимого, но более справедливаго, чем суд его над собственным сыном, и история обвинит его в этом случае как властителя, как отца и как человека.

Заключим всё дело на основании актов государственных архивов в С.-Петербурге, и в Вене. На допросе было боле 50 лиц; в том числе царица-инокиня Елена (Евдокия), царевна Mapия, епископ Досифей, Авраам Лопухин, Александр Лопухин, Александр Кикин, Степан Глебов, князь Василий Долгорукий, князь Семён Щербатый, игуменьи, старицы, княгини Троекурова, Львова, Голицына. Некоторые пытаны три и четыре раза; девять человек казнено; столько же сослано в каторгу; еще более в Сибирь и в дальние края.

Смерть сына, которого надлежало наказать или лишить наследства, опозорила память Петра, и только теми благодеяниями, коими одарил он народ свой, может быть, заслужил он всё-таки себе прощение?

Какой же приговор произнесём мы Петру по его делу с сыном, соображая все вышепредложенные обстоятельства?.. Перед лицом трудов, им совершенных, обращаясь волею-неволею в кругу, им ещё очертанном, живя жизнию, так или иначе, им определённою, мы, русские, можем только молиться об отпущении ему его согрешений и об упокоении его души.

Господи! Прости ему его согрешения и упокой его душу.