Пётр I цесарю Карлу VI из Амстердама, 20 декабря 1716 года. Пресветлейший, державнейший цесарь! Я принуждён вашему цесарскому величеству с сердечною печалию своею о некотором мне нечаянно случившемся случае в дружебно-братской конфиденции обявить, а именно о сыне своём Алексее, како оный, яко же чаю вашему величеству, по имеющему ближайшему свойству, не безизвестно есть, к высшему нашему неудовольству, всегда в противном нашему отеческому наставлению являлся, також и в супружестве с вашею сродницею непорядочно жил. Пред нескольким временем получа от нас повеление, дабы ехал к нам, дабы тем отвлечь его от непотребнаго жития и обхождения с непотребными людьми, не взяв с собою никого из служителей своих, от нас ему определённых, но, прибрав несколько молодых людей, с пути того съехав, незнамо куды скрылся, что мы по се время не могли увидать, где обретается. И понеже мы чаем, что он, к тому превратному намерению от некоторых непотребных людей совет приняв, к тому заведён, и отечески о нём сожалеем, чтоб тем своим безчинным поступком не нанёс себе невозвратной пагубы, а наипаче не впал бы каким случаем в руки неприятелей наших, того ради дали коммиссию резиденту нашему, при дворе вашего величества пребывающему, Веселовскому, онаго сыскивать и к нам привезть. Того ради просим вашего величества, что ежели он в ваших областях обретается тайно или явно, повелеть его с сим нашим резидентом, придав для безопаснаго проезду несколько человек ваших офицеров, к нам прислать, дабы мы его отечески исправить для его благосостояния могли, чем обяжете нас вечно к своим услугам и приязни. Мы пребываем при сём вашего цесарскаго величества верный брат Пётр. Из Амстердама. В 20 д. декабря 1716.

Пётр I Аврааму Веселовскому, 20 декабря 1716 года и Амстердаме. Даётся наш указ резиденту Веселовскому, что где он проведает сына нашего пребывание, то, разведав ему о том подлинно, ехать ему и последовать за ним во все места, и тотчас, чрез нарочные стафеты и курьеров, писать к нам; а себя содержать весьма тайно, чтоб он про него не проведал. Пётр. В Амстердаме. Декабря 20, 1716.

Для искуснаго и тайнаго осведомления за тем, который путь свой справляет под именем поручика Балка и имеет с собою девку и двух послуживцев, в Немецкую землю я отправил двух офицеров, а одного в Польшу.

Письмо 1. Из Франкфурта на Одере, 3 января 1717 года. По указу вашего величества, отправясь из Амстердама, я поспешал в пути во всякой возможности. Перваго дня сего месяца прибыл я в Пириц, на пятую почту от Франкфурта по Гданской дороге, оставя Берлин в правой стороне, и осведомлялся тут, также и на прочих местах до Франкфурта, о проезде Русскаго офицера с женою и 4 служителями: на некоторых почтах сказали, что памятуют проезд такого офицера; а на последней того почтальона, который его отвозил во Франкфурт, в службе почтмейстерской более не было. Я продолжал, путь до Франкфурта, и, ведая, что в городах бывают воротные писари, которые записывают имена проезжих и где становятся, ходил тогож вечера сам к писарю и просил его показать книги октябрския, обещая за труды плату. Он показал книги. Я нашёл в них: «Проезд 29 октября Московскаго подполковника Кохановскаго, при нём жена его и поручик Кременецкий, да один служитель; а стал он на квартире Чёрнаго Орла, за городом». Я по сей записке ходил к господарю Чёрнаго Орла и спрашивал его. Он сказал, что имени того офицера не знает; а описал его статуру и образ подлинный, токмо с тою прибавкою, что опущены вновь чёрные ус[и]ки Французские: «имея-де жену при себе малаго роста, одного поручика и одного служителя: только-де по дву часех, как он обедал, приехали ещё два служителя на почтовой телеге, и явясь ему, пошли от него и стали в другом вирцгаузе; а как скоро он отобедал, то тогож часу на экстрапочте поехал в Бреславль». По такому известию, на другой день я отыскал вагенмейстера, который отправляет всех отъезжих почтовых лошадей, и распрашивал его: он мне сказал, что в октябре отъехал на экстрапочте офицер с женою и двумя ещё персонами до Цибингена по Бреславльской дороге, и указал мне отвозившаго почтальона, который на распросы мои сказал, что отвёз до Цибингена, откуда он, офицер, поехал до Кросена прямо к Бреславлю и спрашивал у почтмейстера, сколько миль до Бреславля? А двое служителей его едут на почтовой телеге за ним, а не вместе; а с ним-де сидит токмо один поручик в коляске против его; а служитель позади коляски. – Я еду далее и буду от почты до почты осведомляться фундаментально, как и здесь, а ехать с теми же почтальонами, которые его отвозили.

Письмо 2. Из Бреславля от 17 января. Осведомляясь дорогою, я узнал, что известный Русский офицер, не доехав за 4 почты от Бреславля, поехал на местечко Лигниц, где, побыв два дни, знатно для отдыха, взял там приезжаго фурмана, который живёт 4 мили от Бреславля, в городе Яворе. Я отыскал этого фурмана, велел отвезти себя в Бреславль, в вирцгауз, недалеко от того, куда он отвёз Русскаго офицера, который стоял в Золотом Гусе. Прибыв в Бреславль, я немедленно пошёл к писарю воротному и нашёл у него в книгах: «От 13 ноября н. ст. проехал Московский подполковник Коханский с женою и двумя служителями и стал в Золотом Гусе». Дождавшись вечера, я ходил в тот вирцгауз и спрашивал об нём; он стоял только два дни и взял экстрапочту по такой дороге, что можно ехать прямо в Вену и к Праге; а спрашивал-де он в вирцгаузе, как далеко до города Неуса, Глаца, дёшеволь там жить и как далеко до Вены? По сим ведомостям, я разсудил взять с собою надёжнаго человека, племянника одного здешняго купца, прозвищем Генриха Финка, для того, что если я найду в тех местечках офицера, то мог бы послать его к вашему величеству с донесением; а курьеров там не льзя найти. Я обещал ему кормовых по 2 червонца в неделю, и если пошлётся в Голландию, 50 червонцев за труды, кроме прогонов.

Письмо 3. Из Неуса от 17 января. До сего места Русский офицер ехал прямою почтовою дорогою до Вены; а отсюда поворотил к Праге чрез Чешскую землю, взяв экстрапочту. Здесь он только спрашивал, как далеко до Праги.

Письмо 4. Из Праги от 17 января. Русский офицер прибыл сюда 19 ноября и, постояв пять дней в вирцгаузе Золотая Гора, поехал на экстрапочте до Вены. Мне за две почты приключилась почечуйная болезнь, которой я никогда ещё не имел, с жестокою лихорадкою. Доктора думают, что она произошла от долговременнаго пути и советуют здесь недели две пожить; но я, следуя указу вашего величества, еду далее за известною персоною завтра.

Из Бреславля пишет один из посланных, что там в городе был в одном дому и сказывался купцом из Русской армии тому назад с девять недель, и имеет при себе двух сыновей и единую дочь, и поехал, не мешкав по Венской дороге. Должен быть он.

Письмо 5. Из Вены 24 января. След известнаго подполковника идёт до сего места: он прибыл сюда 23 ноября нов. ст. стоял в вирцгаузе Чёрнаго Орла, за городом. Имя же своё на почтовом дворе, как здесь есть обычаи, чрез привёзшаго почтальона объявил: «Польскаго кавалера Кременецкаго». Только постояв одни сутки в том месте, вещи свои вечером перевёз на наёмном фурмане в иное место; а сам на другой день, заплатя иждивение, пешком отшёл от них, так что они неизвестны, куды он перешёл и не отъехал ли куды? А, будучи в том вирцгаузе, купил он готовое мужское платье кофейнаго цвету своей жене и оделась оная в мужской убор. После сего, во всех здешних вирцгаузах спрашивал я об Русском и Польском офицере; но нигде ещё допроситься не мог, также и на почтовом дворе почтовых лошадей от Польскаго кавалера не взято. А в пути, за несколько почт от Вены, сказывал мне один почтмейстер, что спрашивал он у него, как далеко до Риму в сколь дорог станет почтовой и ландкучерский провоз; по которым вопросам мню, не поехал ли он до Риму? Это может быть сходнее, нежели ему здесь жить инкогнито. А явно, ни тайно у цесаря он не являлся. Будучи в сём мнении, я писал к одному аббату чрез стафет об уведомлении (он мне друг и имеет свободный доступ у статс-секретаря кардинала Паолучия). Прибыл сюда маиор Девиц, отправленный, но вашему указу, от генерала Вейда искать того же офицера. И послал его в вирцгауз Чёрнаго Орла. Ему сказали то же, что и мне.

Письмо 6. Из Вены от 3 февраля. Не нашед на почтовом дворе отъезда известнаго офицера, я осведомлялся у ландкучеров. Никто не помнит, чтоб отвозил его с женою, понеже обретающаяся при нём дама переоделась в мужское платье. Для лучшаго изъяснения, я ездил по двум почтовым дорогам, ведущим отсюда к Италии, по Тирольской до Пуркерсдорфа и Сигарцкирха, по Карпитийской до Ахау н Нейштата, распрашивая почтмейстеров. Никто не мог дать мне известий. Здесь же не чаю, чтобы где был инкогнито. Жду ответа от аббата, буду осведомляться в партикулярных домах: в публичных во всех спрашивал.

Письмо 7. Из Вены от 7 февраля. Искал тщетно во всех партикулярных домах Польскаго офицера. Поищу ещё в предместьях. Вчера я посылал присланааго от Вейде адьютанта Девсена в вирцгауз Чёрнаго Орла, осведомляться ещё у кельнера или ключника о Польском кавалере. Кельнер сказал, что он признал его за некотораго знатнаго человека, «понеже платил деньги с великою женерозите, и показался-де подобен Царю Московскому, якобы его сын, котораго-де (Царя) я видел здесь в Вене». Вечером я ходил пешком за город; кельнер мне то ж сказал. Третьяго дня возвратился сюда из Ганновера посланный к королю Английскому генерал-маиор Сан-Сафорен, который, будучи при дворе, говорил мне явно, в присутствии Мекленбургскаго посланника, сожалея о болезни, приключившейся вашему величеству от печалей, из коих знатнейшая та, что-де ваш кронпринц невидимым учинился, а по Французски в сих терминах: Il est eclipse. Я спросил, от кого такую фальшивую ведомость имеет? Отвечал, что ведомость правдивая и подлинная; а слышал её от Ганноверских министров. Я возражал, что это клевета по злобе Ганноверскаго двора. Завтра поеду нарочно к тайному референдарю (хранитель печати) осведомляться от него, не доносил ли он цесарю?

…Ныне токмо в свете начинают говорить, что царевич пропал; некоторые говорят, что он от свирепости отца своего ушёл; иные говорят, что он от убийц в пути убит; но никто не ведает подлинно, где он есть. Но милому царевичу к пользе советуется, чтобы он весьма в скрытности себя держал, понеже когда Государь отец его из Амстердама паки возвратится, то тогда уже великий розыск или взыскание о том будет.

Письмо 8. Из Вены от 21 февраля. Вчерашняго дня приезжал ко мне известиый референдарь и сказал мне в конфиденции, что цесарь имеет подлинную ведомость, что Коханский обретается здесь инкогнито, токмо у цесаря ещё не являлся. Я его прилежно просил уведать квартиру: он мне обещал, также дал слово уведомить немедленно, как скоро, хотя б тайно, он явится у цесаря.

Письмо 9. Сего моменту был у меня референдарь, который паки подтверждает, что Коханский конечно здесь; только не ведают, в котором доме, и говорил мне в дишкурсе: если он у цесаря не явится, то мочно его тайно, имея 4 или 5 Русских офицеров, увезти отсюда в Мекленбургию, или куда потребно; если же явится, то нельзя.

…Надлежит тебе послать двух верных и неглупых людей, одного в Италию до Риму, а другого до Швейцарской земли, и повелеть им накрепко о том же проведывать, и тебе писать. Также надо ещё в Вене проведывать, в Неаполе, Милане, Сардинии.

Письмо 10. Из Вены от 10 марта. Во всех домах за городом и в городе чрез шпионов сам Коханскаго искал; однако найти не мог, и подлинно он отсюды отлучился. А бытность его таким образом открылась здесь: когда он в ноябре месяце сюды прибыл, то по обычаю должен каждый почтальон все вещи приезжаго отвезть в пошлинный дом; когда таможенные осматривали, и нашедши между прочим соболь и шубы соболи, спрашивали человека Коханскаго, котораго описуют черноволосым и говорит довольно по-Немецки, не Русский ли кавалер приезжий? На что он ответствовал, что господин его не кавалер, а кронпринц Московский; и заплатя пошлину, отвёз вещи чрез наёмнаго кучера в телеге, а куда, никто не знает. Вчера вечером на ассамблее разговаривали при мне два тайные советника о отлучении Коханскаго из государства, и однн из иих обнадёжил меня, что имел он письмо из Тироля, что он проехал пред шестые неделями чрез Инспрук в Италию, нмея при себе 5 служителей. За подлинно могу обнадёжить ваше величество, что его здесь нет; а что он у цесаря не являлся, клятвою утверждает известный тайный референдарь. Из Риму имею ответ от аббата, что Русский кавалер там не являлся.

Письмо твоё из Вены от 21 Февраля мы получили, из котораго уразумели то, что ты пишешь об известной особе, и по совету именованнаго в том письме приятеля твоего посылаем к тебе 4 человек наших офицеров, под претекстом. Из них капитану Румянцеву весь тот секрет от нас сообщён, и с ним с одним ты откровенно в том поступай и советуй; а ему велено всё то исправлять, что ты ему велишь. И тако приложи старание, дабы ту особу каким нибудь способом в Мекленбургию к войску нашему вывезть, и в таком случае можешь и сам с ними для лучшаго охранения ехать. А буде же та особа у цесаря явилась и под его протекциею живёт, то в таком случае подай грамоту цесарю, и чини в прочем по данной тебе коммиссии.

Письмо 12. Из Вены от 20-го марта. Вчера прибыл сюда капитан Румянцов с 3 офицерами и вручил мне вашего величества милостивейший указ, по которому известную коммиссию исполнить уже поздно было: Коханский за 10 дней до того уехал отсюда, и удостоверил меня известный референдарь, что оный отправился в Тироль, под протекциею цесарскою. Я уже 4-й день домогаюсь быть допущенным к принцу Евгению; но не могу получить себе часа. А как скоро от него уведомлюся, положили мы с Румянцовым: ехать ему одному в Тироль и осведомляться подлинно подробно в крепости Эренберг о Коханском. И если он выходит из крепости не многолюдно, то б ехать и мне самому с 3 офицерами, и исполнить ваш указ: буде же в многолюдстве, чему я быть не чаю, потому что ни одного полка в Тироле нет, тогда я подам грамоту вашу цесарю и о добром решении домогаться буду.

Чтобы дать понятие о характере слуг Петровых, довольно указать только на следующие слова в инструкции венского министерства неаполитанскому вице-королю: «Свидание должно быть так устроено, чтоб никто из москвитян (отчаянные люди и на всё способные) не напал на царевича и не возложил на него руки, хотя я того и не ожидаю».

Письмо 13. Из Вены от 24 марта. Вчера допустил меня к себе принц Евгений. Я объявил ему, что будто я за подлинно уведомлён, что Коханский обретается в Тироле под протекциею цесарскою, и вашему величеству никакого известия не подано; из чего ваше величество можете признать знак неприязни к себе. Принц сначала ответствовал, что о том он не ведает; а хотя б-де цесарь и подлинно ему позволил иметь убежище в своих землях, токмо для безопасности собственной его персоны, и тогда не протекция, но безопасность: цесарское величество гораздо совестен, чтоб сына возбуждать против отца и привесть в вящшую ссору; но может быть, что имевшую злобу утолить потщится, в чём его царское величество может твёрдо обнадёжен быть. И приказал мне по двух днях быть у себя; а меж тем хотел о том спрашивать цесаря. Из сих слов ясно, что Коханский в их руках. – Возвратясь домой, я тотчас отправил Румянцева в Тироль с таким решением, как доносил я под № 12. И обождать от него известия, где он (царевич) обретается и мочноль наше тайное намерение исполнить, также и ответу от прнпца Евгения, по тому буду поступать. – Сказывал мне известный референдарь, что Коханский стоял в предместии на загородном дворе, у графа Зинцендорфа, и оттуда отвезён несколько миль его лошадьми. Следовательно знатно, чрез него домагательство чинит, а с цесарем не видался.

…Сего марта 19 дня приехал в Вену и оной персоны в Вене не застал, и как уведомился от г. Веселовскаго, что он выехал из Вены прежде прибытия нашего дней за 10; а которого числа и куды он поехал, о том он подлинно не ведает. Веселовский слышал, будто оная персона есть в Тироле, в крепости, называемой Эренберх, которая от Вены расстоянием миль 60, и будто под протекциею цесарской. Во всём городе явно, что он здесь был. Завтрашнего числа поеду в Тироль с одним другом Веселовскаго, и подлинно об всём уведомлюсь.

Надобно очень остерегаться; по вестям необходимо с немногими людьми, для вящшей безопасности уехать далее и жить тайно под защитою добраго приятеля. Для куриозиты прилагаю, что из Москвы пишут. Веселовский силою утверждает, что царевич в цесарских землях обретается и что Царь требует своего сына. Ему сказано, что здесь его нет. Впрочем, всё благополучно; обнадеживаю в вечной дружбе. Верный слуга.

Письмо 14. Из Вены от 4-го апреля. Был я у принца Евгения за ответом: объявил мне, что цесарю о моём требовании он докладывал; но цесарь ему на то ответствовал, что он о том неизвестен, и толь меньше ещё, чтоб Коханский был в его протекции; разве-де тайно в областях его обретается, о чём ему неведомо. – Из сего ответа можно понять, что хотят его пребывание содержать тайно. Между тем ежечасно ожидаю известий от Румянцева, который уже 11-й день уехал в Тироль.

Письмо 15. Из Вены от 7-го апреля. Вашего величества указ от 24 марта из Ротердама я с наивящшею болезнию принял: изволите гнев свой явить в том, что референдарь советовал, ежели б были наши офицеры, увезти отсюда известную персону, и ваше величество изволили ко мне отправить 4 офицера, но потом получили от меня доношение, что оная персона отсюда отлучалась, и что мои письма одно с другим не сходны. Все, что я доносил, сообщено от референдаря; дело содержалось у цесаря тайно, и глубже проведывать было невозможно. Из четырёх кабинетных советников он не чает, чтобы более одного или двух были известны. Что же упоминаете, для чего я не арестовал, или не потребовал удержания, то здешние министры мне говорили, что здесь его нет. Посему не мог я и собственноручную грамоту вашего величества цесарю представить. Как скоро получу известие от Румянцева, буду действовать.

…Повторяе доношу, что я из Вены в Тироль ездил и его подлинно там нашёл в Тирольской провинции, в одной крепости, Эренберх, которая имеет расстояние от Вены 78 миль, между Италиянской и Швейцарской дороги, и живёт под протекциею цесарской, и содержится за крепким караулом: не токмо его, ни служителей его из крепости не пущают. А бытность его, Государь, там так тайно содержится, что имени его из тамошних жителей никто не знает, кроме приставленнаго к нему одного генерала, который определён вместо губернатора в той провинции, и разсуждают там об нём, что он Польский или Венгерский князь.

Письмо 16. Нз Вены от 10 апреля. Как скоро капитан Румянцов, возвратясь сюда, объявил мне, что известную персону, по сказке референдаря, он нашёл в Тироле в крепости Эренбергской, под протекциею цесаря, которая уже в январе с двумя цесарскими драбантами туда прибыла, на другой день был у цесаря на приватной аудиенции и, подав собственноручную грамоту вашего величества, объявил ему сверх того, что вашему величеству зело чувственно будет слышать, что от его министров именем цесаря мне ответствовано, что будто известной персоны в земллх его нет и ему, цесарю, о том неизвестно, а ныне увдомлён я подлинно чрез нарочнаго, отправившагося курьера, который его и людей его сам видел, что оная обретается в Эренберхе на цесарском кошту, и дабы его величество, по известному праводушию, требование вашего величества исполнил. Цесарь мне отнечал. что ему всегда радостно приятныя службы вашему величеству показать при всех случаях; что же о пребывании в его землях известной персоны, о том ему доныне ещё не донесено; чего ради хочет, осведомясь наперёд подлинно о его пребывании, ответ вашему величеству на поданную грамоту учинить. Я ему паки повторил, что о сём я подлинно уведомлён и никакого сумнения нет. Он на сие сказал, что ему надлежит известиться из доношений наперёд, и с тем меня отправил. Завтра буду требовать часа от принца Евгения, которому в чувственных терминах о таком поступке их к вашему величеству предложу и буду прилежно просить, чтоб склонил цесаря к отдаче известной персоны.

…Цесарь, по родству, по несчастному положению принца и по великодушию цесарского дома защищать невинно гонимых, дал ему покровительство и защиту. Резидент Веселовский в особенной аудиенции подал письмо своего Царя и объявил, что царевич должен здесь находиться; цесарь отвечал, что он разъыщет и уведомит Царя. Письмо сообщено царевичу, чтобы узнать, на что он хочет решиться, возвратиться ли к отцу, или остаться под защитою цесаря? В последнем случае он должен быть перевезён в Неаполь и содержим в величайшей тайне. Как ответ царевича почти несомнителен – он изберёт последнее, – а между тем Веселовский неотступно требует у цесарских министров, то у того, то у другаго, ответа и даёт знать, что Царь будет искать и требовать своего сына вооруженною рукою (armata manu), то ожидая всего от его решительности (genio), цесарь приказывает спросить короля Английскаго, иамерен ли и он, как курфюрст и как родственник Брауншвейгскаго дома, защищать принца? Переговоры должен граф Волькра вести в величайшей тайне.

Письмо 17. Из Вены от 15 апреля. После аудиенции у цесаря, советовал я капитану Румянцову немедленно ехать в Тироль и жить неподалеку от Эрренберха инкогнито, дабы стеречь, чтобы известную персону куда не увезли, или не упустили из своих земель; в каком случае велел следовать за ним, и о том ко мне писать. Между тем был я у принца Евгения и представил ему, какое чувство ваше величество можете иметь из того, как щиро(?) цесарское величество в сём деле поступает, предлагая ему, ежели бы эрцгерцог цесарский, отлучась от отца своего, искал бы у вашего величества своей ретирады и оная бы потаённым образом была дана в ваших землях, коль болезненно могло быть цесарю, и просил его склонить цесаря к отдаче сына вашему величеству, каковую услугу ваше величество за незабвенную вечно примете. Принц обещал по возможности в том трудиться и велел завтра быть в Лаксенбург для ответу. Потом ездил я к вице-канцлеру имперскому графу Шёнборну и выговаривал ему о том, что он, яко доброжелательный вашему величеству, меня обнадёжил, что известной персоны нет в землях цесарских, а ныне оная от меня нашлась. Шёнборн отвечал, утверждая душевною присягою, что он сие учинил по указу цесарскому, и инако о том не ведал, и ныне ещё в сумнении: понеже вчера цесарь сам о саморучной грамоте вашего величества ему сказывал, токмо ничего не упомянул о пребывании той персоны в его землях, объявляя ему, что хочет вашему величеству ответствовать на оную, а в какой материи, о том равным образом не упомянул. – После завтре поеду в Лаксенбург и буду домогаться склонной резолюции чрез принца.

Не надобно давать знать двору Английскому, что мы очень боимся Царя; также нужно смотреть, чтобы Англичане не воспользовались нашею конфиденциею к собственной выгоде пред Царём. Надобно также выставить бедственное положение добраго царевича, ясное и постоянное тиранство отца, не без подозрения яда и подобных Русских galanterien.

Письмо 18. Из Вены от 19 апреля. Вчера был я у принца Евгения, который объявил, что цесарю он докладывал. Цесарь ему сказал, смеючись, что сам вашему величеству будет ответствовать. Я представил, какое неудовольствие ваше величество из того приемлите; и ходил к оберштер-каммергеру, требуя партикулярной у цесаря аудиенции. Цесарь, однако, меня допустить к себе не хотел. Я возвратился ни с чем. Буду опять домогаться аудиенции. Сегодни референдарь, приехав из Лаксенбурга, сказывал мне, что на другой день после моей аудиенции, отправлен один каммер-курьер в Тироль, куда и с чем, неизвестно: понеже отправлен от камеры от самого цесаря, тайно. Он разсуждает, что либо хотят склонять известную персону к возвращению, либо желают ведать его намерения. – От капитана Румянцева писем ещё нет.

Цесарь, увидев, что скрываться более нельзя, послал к царевичу секретаря Кейля сообщить отцовскую грамоту и спросить его решения; в случае намерения остаться – переехать в Неаполь. «Царевич всё сказанное ему с величайшим вниманием выслушал, потом прочитал отцовское письмо; оно сильно поразило его. Не говоря секретарю ни слова, он бегал по комнате, махал руками, плакал, рыдал, говорил сам с собой на своём языке; наконец, упал на колени и, обливаясь слезами, подняв руки к нему, вскричал: “О, умоляю императора, именем Бога и всех святых, спасти мою жизнь и не покинуть меня, несчастного! Иначе я погибну. Я готов ехать, куда он прикажет, и жить, как велит, только бы не выдавали меня несправедливо раздраженному отцу!”» Жалобам и молениям не было конца.

…Надобно тебе конечно ехать в Тироль или в иное место и проведывать, где известная особа обретается; и когда о том уведаешь, то тебе жить в том месте инкогнито, и о всём, как он живёт, писать; и буде же куда отуды поедет, то секретно за ним следовать и не выпускать его из ведения и нас уведомлять.

Письмо 19. Из Вены от 21 апреля. Вчера ездил я в Лаксенбург и требовал приватной аудиенции; сперва была учинена трудность от обер-каммергера; но потом вышел вицеканцлер из его ретирады и объявил, что цесарь хочет меня допустить. Я просил отдачи известной персоны. Цесарь сказал: «Мы рады во всём его царскому величеству служить, в чём возможно, и на присланную грамоту на сих днях ответствовать будем и к вам ответ пришлём». Я представил, что уже довольно времени как подана грамота, но до сих пор одно только решение, что ответ получу. Цесарь, поворотясь, мне сказал, что ответ прислан будет вскоре, и чтоб я не трудился. Потом видел я вицеканцлера, который меня обнадёжил, что завтре или после завтре получу ответную грамоту. – По трёх или четырёх днях цесарь, ради цесаревы, которой чают родить на сих днях, поворотится из Лаксенбурга сюда.

Письмо 20. Из Вены от 27 апреля. Видя, что ршение вдаль отложено, ездил я в Лаксенбург и домогался чрез графа Зинцендорфа об ответе. Цесарь велел сказать, что за важными воинскими делами отвечать не мог и хочет на каждый пункт отвечать пространнее. Но того ж вечера известный референдарь обнадёжил меня клятвенно, что причина неответа цесаря следующая: слышал он разговор графа Зинцендорфа с обершт-гофмаршалом князем Шварценберским, который говорил: «На что цесарское величество хочет вступить в такую великую ссору с Царём? может-де при нынешних коньюнктурах повредить нам не мало; лучше-де положить добрыя средства меж отцом и сыном, чрез что мочно обоих обязать». Зинцендорф на сие ответствовал: «Я вижу, что вы о состоянии сего дела подлинно неизвестны. Цесарь имеет не малый резон кронпринца секундовать, понеже оный прав перед отцом своим и имел резон спастись из земель отцовых: в начале, будто, ваше величество, вскоре после рождения царевича Петра Петровича, принудили его силою дать себе реверс, по силе котораго он отрёкся от короны и обещал ретироваться во всю свою жизнь в пустыню. И как ваше величество в Померанию отлучились, и видя, что он по своему реверсу в пустыню не пошёл, тогда, будто, вы вымыслили иной способ, а именно призвать его к себе в Дацкую землю и под претекстом обучения, посадя на однн воинский свой корабль, дать приказ капитану вступить в бой с Шведским кораблём, который будет в близости, чтоб его убить, о чём, будто, он из Копенгагена уведомлён был. Чего ради принужден был от такой беды уйти. Правда-де, что цесарь, получа ныне саморучное письмо от Царя, посылал к нему курьера с письмом для склонения, чтоб с отцом примирился; но оный против отцова письма, чрез того курьера, пространное написал оправдание и просил цесаря, чтоб, для Божией любви и христианскаго закона, избавил его от мучения и смерти; а о мире и слышать не хотел. Цесарь-де, имея подлинные письменные документы в своих руках, имеет об нём сожаление; однакож на то его письмо отправил ещё к нему курьера с другим предложением и ожидает от него последней резолюции. И так, всемилостивейшей государь, прошу об указе, что мне чинить? Предлагать ли с угрозами здешнему двору, и не изволите ли написать письмо к цесарю в терминах крепчайших?

Царевич немедленно выехал из Эренберга с секретарем Кейлем и Афросиньею, переодетой пажом. Но Румянцев снова был в Тироле и следил за царевичем до самого Неаполя…

…При самом моём отъезде, некоторый офицер знатный мне тайно сказал, что от вас приезжал полковник и взял пожиткн его из той крепости, и с ним ещё две персоны повёз чрез Инзбрук в Италию в одну крепость, Мантую, а достальные его служители оставлены тут; а сие учинилось третьего дня. Я сегодня поеду, хотя кругом, до Инзбрука и там буду проведывать, и ежели подлинно проведаю, то поеду за ним.

Мы прибыли сюда благополучно с нашею компаниею. До Триента встречались разные подозрительные лица; но всё благополучно. Я употребляю всевозможные усилия, чтобы удержать наше общество от сильнаго и весьма частаго пьянства; но тщетно.

Царевич прибыл в Неаполь 6-17 мая в полночь и остановился в гостинице Трех-Королей. На другой день в 8 часов утра секретарь Кейль отправился к вице-королю, подал ему императорское повеление и донёс о прибытии царевича, с просьбою как можно скорее перевезти его из гостиницы. В следующий день вечером в 6 часов он вывезен в наёмной карете из города к морю и потом тайными переходами введён в королевский дворец. Тут он жил два дня, до изготовления комнат в кастеле Сент-Эльмо, укреплённом замке, стоящем на высокой горе и господствующем над Неаполем.

Пять месяцев с лишком Алексей прожил здесь со своей возлюбленной Евфросинией.

Превосходительнейшие господа сенаторы. Как вашей милости, так, чаю, и всему народу не без сумнения моё от Российских краёв отлучение и пребывание по сё время безизвестное, на что меня принудило от любезнейшаго отечества отлучитися ни что иное, только (как вам уже известно) всегдашнее мне безвинное озлобление и непорядок, а паче же, что было в начале прошлаго года едва было и в чёрную одежду не облекли меня нуждою без всякой (как вам всем известно) моей вины. Но всемилостивый Господь, молитвами всех оскорбляемых утешительницы пресвятыя Богородицы и всех святых, избавил мя от сего и дал мне случай сохранити себя отлучением от любезнаго отечества (котораго, аще бы не сей случай, никогда бы нехотел оставить), и ныне обретаюся благополучно и здорово под хранением некоторыя высокия особы до времени, когда сохранивый мя Господь повелит возвратитися в отечество паки, при котором случае прошу не оставите меня забвенна; а я всегда есмь доброжелательный как вашей милости, так и всему отечеству до гроба моего. Алексей. Мая в 8 д. 1717.

P.S. Будет есть ведомости об мне (хотя память об мне у людей загладить), что меня в живых нет, или ино что зло, не извольте верить: Богу хранящу и благодетелем моим, жив есмь и во благополучии обретаюся; того ради и сие писание посылаю, дабы отразить противное мнение об мне.

Яков и Судаков и Меер. Когда по вас пришлют, чтоб вам к нам быть, то баул с женским платьем, что замкнут, запечатай, Судаков, моею печатью звездою… А паче всего не забудь, Яков, зубнаго порошку: с собою возьми весь.

В 1856 году быв в Неаполе, с разрешения Неаполитанскаго военного министра… я осматривал кастель Сент-Эльмо в подробности; комендант и другия лица, сопровождавшия меня, не могли указать того места, где содержался царевич, потому, что в Неаполе совсем об нём не знают.

Письмо 21. Из Вены от 3 мая. Сего дня на почте получил я от капитана Румянцова два письма: пишет, что несколько дней он был задержан в местечке Рейтене, полмили от Эренберга, для того, что тамошний коммендант барон Рост его узнал, имея на него подозрение, что приехал туда в другой раз, под иным именем. А потом уведомился он (Румянцов), что известную персону вкратце при нём вывезли оттуда в Италию до крепости Мантуа, и он намерен был ехать за ним, объехав Эренберг кругом, в след. Мне здесь доныне, не смотря на ежедневную докуку, никакого решения не дано, так что от презрительнаго приёмства вашего прошения и малой к вам консидерации имею себе не малую печаль; а предлагать с угрозами без указу не смею…

Письмо 24. Из Вены от 14 мая. Ждёт известий от Румянцова и просит указу, куда девать оставшихся в Вене офицеров Фёдора Шушерина, Степана Сафонова и князя Мещерскаго. А делать им в Вене нечего. Приехала сюда мать цесаревнина, герцогиня Луиза. Я, быв у нея, повторил чрез неё цесарю свою просьбу. После она сказала мне в ответ, что она цесарю о том упоминала; но цесарь, будто, ей ответствовал в сих терминах: «Кронпринца в наших землях нет, и не ведает, где он обретается; а всякое старание о сбережении его особы иметь всегда будет, когда о том уведает».

Письмо 25. Из Вены от 2 июня. Не получая указа вашего величества, а между тем возвратился сюда капитан Румянцов из Италии с подлинным известием, что известная персона в Неаполе, и он Румянцов едет к вам, я более ничего здешнему двору не предлагал, опасаясь, чтобы не увезли её в иное место. Ссылаюсь на изустное донесение Румянцева и посылаю с ним оригинальное цесарское письмо.

Письмо 26. Из Вены от 14 июля. Сего утра приезжал ко мне Польский резидент Фон-Венжик и объявил мне в конфиденции письмо, писанное к графу Вакербарту из Рима от резидента их: доносит кратко, что царский принц, о котором слух обносился, что уехал от отца, ныне явился нечаянно в Неаполе в кастеле Санкт-Гельма. Некоторые разсуждают, что он сидит за караулом; а другие мнят, что только для своей безопасности имеет такой жестокий караул.

Пётр поручил возглавить дело доставки сына на родину опытному дипломату Петру Толстому.

«1. Ехать им в Вену и на приватной аудиенции объявить цесарю, что мы подлинно чрез капитана Румянцева известились, что сын наш Алексей, не хотя быть послушен воле нашей, в прошлом году проехал в Вену, принят под протекцию цесарскую и отослан тайно ж в Тирольский замок Эренберк, где несколько месяцев был за крепким караулом. Хотя наш резидент домогался узнать у его цесарскаго величества и министров его о пребывании сына нашего, потом и граммату нашу самому цесарю подал, но на то никакого ответа не получил, и сын наш отослан из того замка наскоро, за крепким караулом, в город Неаполь, где содержится за караулом же в крепости, чему капитан Румянцов самовидец. Нам более всего чувственно, что цесарь на прошение наше не письменно, ни изустно никакого ответа явственно не учинил, и зело в тёмных терминах к нам ответствовал, не объявляя даже о пребывании сына нашего в своей области: требовать декларации, для чего так неприятно изволит цесарское величество с нами поступать?

2. Ежели цесарь станет, как и пред Веселовским, отрекаться неведением о пребывании сына нашего, говорить, что тому невозможно быть: не только капитан Румянцов, как очевидец, и вся Европа ведает, что он в его области, и как принят и из одного места в другое перевезён, может быть, уже из Неаполя вывезен куда в другое место, что без воли цесаря учиниться не может; и ежели в том упорно стоять будет, что не ведает, где он, объявить, что мы неприязнь его к себе и некоторую противную интенцию видим, и против того свои меры брать принуждены будем. Ежели резолюции цесаря не получат, доносить нам, не отъезжая; притом всяким образом разведывать о пребывании сына нашего и стараться склонить цесаря и министров его к вышеписанному, показуя злыя следствия и проч.

3. Буде же цесарь станет говорить, что сын наш отдался под его протекцию, что он не может против воли его выдать, и иныя отговорки и затейныя опасения будет объявлять, представить, что нам не может то иначе, как чувственно быть, что он хочет меня с сыном судить: у нас и с подданными то необычайно; сын должен во всём повиноваться воле отцовой; а мы, самодержавный Государь, ничем цесарю не подчинены и вступаться ему не следует, а надлежит его к нам отослать; мы же, как отец и Государь, по должности родительской, его милостиво паки примем, и тот его проступок простим и будем его наставлять, чтобы, оставив прежния непотребныя дела, поступал в пути добродетели и последовал нашим намерениям; таким образом может привратить к себе паки наше отеческое сердце; чем его цесарское величество покажет и над ним милость и заслужит себе от Бога воздаяние, а от нас благодарение; да и от сына нашего более будет за то вечно возблагодарён, нежели за то, что ныне содержится, как невольник или какой злодей, за крепким караулом, под именем некотораго бунтовщика, графа Венгерскаго, к предосуждению чести нашей и имени.

4. Будет станет говорить о жалобах сына моего, будто было ему какое от нас принуждение, ответствовать, а особливо ссылаться на письмо то, которое я ему из Копенгагена писал, что оное цесарь видел ли? И буде не видал, чтоб велел взять и сам выразумел; из чего ясно усмотрит, что неволи не было; а ежели б неволею я хотел делать, то б на что так писать? И силою мог бы сделать, и кроме письма. Но понеже мы желали, чтобы он последовал нашим стезям и обучался как воинским, так и политическим делам, а он не имел к тому никакого склонения, только способен был к обхождению с худыми людьми; того ради мы его всякими образами трудились на путь добродетелей привесть; а он, приняв за противное, и может быть от кого и наговорён к своей погибели, такое намерение восприял. Чаю, его цесарскому величеству и цесареве его известно, как он с сестрою ея величества, супругою своею, обходился, и по тому могут и о другом разсуждать. Наконец стараться и всяким образом домогаться, дабы его цесарь с ними к нам послал, и употреблять в том ласку и угрозы, по состоянию дела. А буде в том весьма откажут, домогаться, чтоб по последней мере пустил их к сыну нашему, объявляя, что они имеют от нас к нему, и на письме и на словах, такия предложения, что, чают, ему будут приятны, и сам на то склонится и просить его цесарское величество будет, чтобы отпустил его к нам.

5. Но буде, паче чаяния, в том под каким-нибудь претекстом и отговорками цесарь откажет и их видеться с сыном нашим не допустит, протестовать нашим именем, и объявить, что мы сие примем за явный разрыв и будем пред всем светом на цесаря чинить жалобы и искать неслыханную и несносную нам и чести нашей обиду отмстить. Домогаться от него на письме ответу яснаго и чрез мемореалы, для чего он то чинит? Однако ж, не описываясь к нам и без указу, не отъезжать.

6. Буде позволит им с сыном нашим видеться, ехать им, где он обретается, подать ему наше письмо и изустно говорить, что им приказано; тако ж и сие объяснить, какое он нам тем своим поступком безславие, обиду и печаль, а себе бедство и смертную беду нанёс; сказать, что он учинил то напрасно и без всякой причины: ему от нас никакого озлобления не было; всё на его волю мы полагали и никогда ни к чему, кроме того, что к пользе его потребно было, против воли его не принуждали; пусть разсудит, что он учинил и как ему во весь свой век в таком странствии и заключении быть? И того б ради послушал нашего родительскаго увещания, возвратился к нам; а мы ему тот поступок простим и примем его паки в милость нашу, и обещаем содержать его отечески во всякой свободе и довольстве, без всякаго гнева и принуждения. Употреблять, впрочем, удобь-вымышленные рацеи и аргументы. Если к тому он склонится, требовать, чтоб объявил цесарю чрез письмо и просил об отпуске к нам, также и приставникам своим то намерение объявил. Получив такое письмо, ехать к цесарю и домогаться об отпуске его безотступно, и трудиться привезть его с собою к нам.

7. Буде же к тому весьма он не склонится, объявить ему именем нашим, что мы, за такое преслушание, предадим его клятве отеческой и церковной и объявим во всё государство наше его непокорство: пусть разсудит, какой ему будет живот? Не думал бы, что может быть безопасен; разве вечно в заключении и за крепким караулом похочет быть, и так душе своей в будущем, а телу и в сём ещё веце, мучение заслужит. Мы не оставим искать всех способов к наказанию непокорство его; даже вооружённою рукою цесаря к выдаче его принудим; пусть разсудит, что из того последует? Ежели он на то на всё не согласится, спрашивать, чтобы объявил свои намерения, для донесения нам. О чём писать и ожидать от нас указу».

Петру император послал оскорбительно уклончивый ответ; заявляя свою преданность царю и царскому дому, император писал, что будет стараться, чтоб Алексей не впал в неприятельские руки, но был наставлен сохранить отеческую милость и последовать стезям отцовским по праву своего рождения.

Пресвтлейший и державнейший цесарь, любезный друг и брат! Вашего цесарскаго величества и любви дружебно братское собственноручное писание от 12 мая текущаго году я исправно получил, из котораго вашу высокосклонную ассекурацию о приязни вашей ко мне и ко всему дому моему и что обещаете сына моего Алексея не допустить в неприятельския руки впасть и его склонить нашей воле и наставлению последовать, уразумел и благодарствую ваше воличество и любовь за то объявление. Но притом не могу оставить не объявя, как меня сие зело удивляет, что ваше величество и любовь о пребывании его и для какой причины он в области вашего величества тайно и за крепким караулом удерживается и по прошению моему ко мне не отослан, ничего, ни в том собственноручном писании, ниже на изустное предложение резидента нашего Веселовскаго, вашему величеству учинённое, объявлять не изволите, хотя мы о том подлинное известие имеем, что он, сын наш, по приезде своём в Вену, но указу вашего величества, принят и отослан в Тирольский замок Эренберк, и оттуда по нескольком времени отвезён за крепким караулом в Неаполь и тамо содержится за крепким же караулом: ибо мы имели в обоих сих местах нашего капитана от гвардии Румянцева, который очевидный тому отвезению его свидетель есть. Ваше цесарское величество можете сами разсудить, коль чувственно то нам, яко отцу, быть имеет, что наш первородный сын, показав нам такое непослушание и, уехав из воли нашей, потом содержится под другою протекциею или арестом; чего подлинно не можем признать, и желаем на то от вашего величества изъяснения. И того ради посылаем к вашему величеству объявителя сего, нашего статских чужестраных дел коллегии тайнаго советника Петра Толстова, которому повелели о всём, касающемся того дела, пространно вашему величеству на приватной аудиенции донести, такоже сына нашего видеть, и письменно и изустно волю нашу и отеческое увещание оному объявить и просить вас, дабы оный сын наш немедленно с ним был к нам отпущен…

Прилагаю подробный счёт 300 червонным, данным мне в Амстердаме, в том числе: двум шпионам, которые искали за городом известную персону несколько недель, 12 червонных; одному шпиону, который искал в городе, 6 черв.; курьеру, отправленному в Швейцарию, 83 черв.; за стафет 3 мая 21,5 червон.; 2 июня капитану Румянцеву на проезд до Парижа, с прочими офицерами, 100 червонных.

К сыну Петр написал: «Понеже всем есть известно, какое ты непослушание и презрение воле моей делал и ни от слов, ни от наказания не последовал наставлению моему; но, наконец, обольстя меня и, заклинаясь богом при прощании со мною, потом что учинил? Ушёл и отдался, яко изменник, под чужую протекцию! Что не слыхано не точию междо наших детей, но ниже междо нарочитых подданных. Чем какую обиду и досаду отцу своему и стыд отечеству своему учинил! Того ради посылаю ныне сие последнее к тебе, дабы ты по воле моей учинил, о чём тебе господин Толстой и Румянцев будут говорить и предлагать. Буде же побоишься меня, то я тебя обнадеживаю и обещаюсь богом и судом его, что никакого наказания тебе не будет, но лучшую любовь покажу тебе, ежели воли моей послушаешь и возвратишься. Буде же сего не учинишь, то, яко отец, данною мне от бога властию проклинаю тебя вечно; а яко государь твой, за изменника объявляю и не оставлю всех способов тебе, яко изменнику и ругателю отцову, учинить, в чём Бог мне поможет в моей истине. К тому помяни, что я всё не насильством тебе делал; а когда б захотел, то почто на твою волю полагаться? Что б хотел, то б сделал».

Всемилостивейший Государь! Настоящаго июля в 26 день приехал я в Вену, а в 29 д. тогож был, купно с капитаном Румянцовым и резидентом Веселовским, у цесаря на приватной аудиенции, где, при подании вашего величества оному грамоты, говорил по моей инструкции, в учтивых терминах, всю силу моей коммиссии; что цесарь выслушав, ответствовал: в начале благодаря вашему царскому величеству за обнадёживание о дружбе, а сожалея, что вашему царскому величеству показалось, что собственноручная его к вам грамота писана неясно, и на остаток сказал, что, выразумев из поданной ему вашего величества грамоты, даст ответ к удовольству вашему… А я, по моей рабской должности, доношу вашему величеству моё слабое мнение, что цесаря в посредство такого примирения допускать не безопасно: понеже, Государь, Бог ведает, какия он кондиции предлагать будет? к тому ж между вашим величеством и сыном вашим какому быть посредству?..

Конференция полагает: 1) Теперь уже невозможно скрывать царевича, потому что Царь проник тайну; посему ничего не остаётся, как объявить Толстому по доверенности (in confidentia): царевич вовсе неожиданно прошедшею зимою сюда прибыл, жалуясь на несчастное и опасное своё положение, и убедительно просил покровительства вашего величества и убежища. Ваше величество тем охотнее согласились, что надеялись Царю оказать услугу, устраняя опасность попасть царевичу в неприятельския руки, и тем более без нарушения Народнаго Права могли принять столь высокую особу, что она с вами в свойстве. Царю же неправильно донесено, что его сына перевозят, как арестанта: по его собственному желанию, старались доставить ему уединённое и безопасное убежище, и трактовали его, как принца. В доказательство своего добраго намерения и желания примирить сына с отцом, ваше величество сообщаете царское письмо царевичу; если же он не согласится возвратиться в отечество, дозволите ехать Толстому в Неаполь, видеться с ним и говорить. В этих пересылках и переписках выиграется время, и, смотря, по тому, как кончится нынешний поход Царя, можно будет говорить с ним смелее или скромнее. 2) Это происшествие чрезвычайно важно и опасно, потому, что Царь, не получив удовлетворительнаго ответа, может с многочисленными войсками, расположенными в Польше по Силезской границе, вступить в герцогство и там остаться до выдачи ему сына; а по своему характеру, он может ворваться и в Богемию, где волнующааяся чернь легко к нему пристанет. 3) Необходимо как можно скорее найдти средство к отпору, особенно заключением союза с королём Английским. 4) Наконец, не надобно терять ни минуты в бездействии. Резолюция цесаря: Placet.

…Вашему величеству доношу: ежели изволите признать за благо, повели, Государь, к оной герцогине Вольфенбюттельской (тёще императора Карла VI, а так же и тёще царевича Алексея Петровича, матери принцессы Шарлотты. – Е.Г.) от своего величества послать письмо и оную, за доброжелательство возблагодаря, обнадёжить, что ваше величество в противном проступке царевича простить изволите, когда он к вам с покорностию возвратится, и прочая, что ваше величество изволите разсудить за благо, чем бы оную склонить к большему прилежанию трудиться о возвращении к вашему величеству сына вашего: понеже, Государь, она зело боится клятвы (проклятия) вашего величества, которою в письме своём изволил угрожать государю-царевичу, проча милость вашего величества внуку вашему и своему.

Царевич послан в Неаполь с двумя служителями. Как скоро Царь узнал о месте пребывания своего сына, не льзя не дозволить Толстому видеться с ним. Он отправится дней через пять. Между тем посылается наперёд курьер, чтобы вас предуведомить и объявить мою волю, как вести всё дело. Когда приедет Толстой, примите его учтиво, как царскаго тайнаго министра; и как первое требование его, без сомнения будет видеться с царевичем; то вы назначьте ему день и час. Для этого прежде вручите царевичу присланное ко мне с Толстым письмо на Русском языке, или сами, или чрез доверенное лицо, и объявите по доверенности, что присланы к нему Толстой и Румянцов с письменнною и изустною коммиссиею. Причём можно сказать, что Толстой здесь говорил, что Царь не только дарует, царевичу прощение, но соглашается дозволить ему жить в таком месте, какое он сам изберёт, в чём, можно сказать, мы будем порукою…

Герцогиня Христина Луиза царевичу Алексею из Вены, 1 сентября (22 августа) 1717 года.

Пользуясь отправлением Толстаго, она долгом считает напомнить о себе и возобновить обнадёживание в своей преданности. Желает примирения царевича с отцом; впрочем, ни советует чего либо, ни отсоветует. Молит Бога подать ему просвещение избрать себе наилучшее и постыдить своих супостатов.

Всемилостивейший Государь! Сентября 24 приехали мы в Неаполь, а 25 виделись с вицероем (вице-королём) Неапольским, котораго нашли в доброй к нам диспозиции, и обещал нас допустить к сыну вашего величества тогож сентября в 26 день у себя в доме, сумневаясь, что либо к себе допустить не похочет, и сказывал нам, что ещё царевич о приезде нашем не токмо в Неаполь, ни в Вену не ведает, и когда-де о вас услышит, может-де быть, что затруднит с вами видеться; того ради завтрешняго числа, не объявляя ему о вашем приезде, позову его к себе в дом и по вас пришлю, и ежели-де будет чинить трудности, то-де я, по указу цесарскому, и противно воле его вас к нему допущу. И так то предреченнаго числа и учинил, где мы, видя царевича, подали ему вашего величества письмо, притом же письмо тёщи его, и по указу вашего величества говорили ему всё по вашей инструкции, и что ещё к тому могли вымыслить, ласканием и угрозами склоняя его к возвращению. Но понеже, Государь, нашли его в великом страхе, о чём ежели подробно вашему величеству доносить, потребно будет много времена и много бумаги, но кратко, Государь, доносим, что был он в том мнении, будто мы присланы его убить; а больше опасался капитана Румянцова, о чём нам сказывал вицерой… А понеже, Государь, между царевичем и вицероем в перссылках один токмо вицероев секретарь употребляется, с которым мы уже имеем приятство и оному говорили (токмо ещё в генеральных терминах), хотя и без указу вашего величества, обещая ему награждение, дабы он царевичу, будто в конфнденции, сказал, чтоб не имел крепкой надежды на протекцию цесарскую, понеже цесарь оружием его защищать не будет и не может при нынешних случаях: понеже война с Турками не кончилась, а с Гишпанцами начинается; что оный секретарь обещал учинить…

Говорят шёпотом, что Царевич (который, как думают, в Неаполе) писал к отцу, что не возвратится в Московию, пока Князь Меншиков не будет удалён от Двора.

Мои дела в великом находятся затруднении, о чём к вам на предбудущей почте буду писать обстоятельно; а ныне только вам объявляю, ежели не отчаится наше дитя протекции, под которою живёт, никогда не помыслнт ехать… Сего часу не могу больше писать, понеже еду к нашему зверю, а почта отходит…

После трёх аудиенций Толстой и Румянцев отчаялись в успехе, о чём и написали к Веселовскому 1 октября, требуя от него новых инструкций вицерою.

«Вам надлежит ныне трудиться, чтоб как ему отписали пожесточае, что за него царь ссориться не станет, то ежели так отпишут, ещё некоторая надежда маленькая будет».

…Но ему изменила тайно любовница его Чухонка и он, будучи обольщён торжественными обещаниями совершеннаго прощения чрез посланных от его отца, был уговорён возвратиться в Москву.

Французский консул в Петербурге Виллардо решающую роль в согласии царевича вернуться на родину приписывает Евфросинье: «До отъезда в Италию был выработан план, с помощью которого он (Толстой) надеялся добиться успеха. План заключался в привлечении на свою сторону любовницы царевича, которую он взял с собою из Петербурга. Она была финкой, довольно красивой, умной и весьма честолюбивой. Как раз эту слабость Толстой решил использовать: он убедил её с помощью самых сильных клятв (он не затруднялся давать их, а ещё меньше – выполнять), что женит на ней своего младшего сына и даст тысячу крестьянских дворов, если она уговорит царевича вернуться на родину. Соблазнённая таким предложением, сопровождаемым клятвами, она убедила своего несчастного любовника в уверениях Толстого, что он получит прощение, если вернётся с ним в Россию».

Алексей уже думал бежать в Рим и отдаться под покровительство папы, но его отговорила Евфросинья, как впоследствии она сама о том заявила.

Испуганный царевич посоветовался с Евфросиниею, а Евфросиния сказала ему, что лучше всего покориться отцовской воле и просить у отца прощения. Это обстоятельство решило всё.

…Сама она свидетельствовала в последствии: «Когда господин Толстой приехал в Неаполь и царевич хотел из цесарской протекции уехать к папе Римскому, я его удержала». От того из всех лиц, окружавших царевича, грозный розыск не коснулся только её, и Пётр оказывал ей особенное благоволение.

Секретарь вицероев, получив задаток с обещанной большой награды, устроил последнее, роковое свидание. Здесь Толстой объявил царевичу, уже расстроенному, что отец, от которого получил будто бы собственное письмо, скоро приедет в Неаполь. «Кто может, – сказал он царевичу с видом сожаления, – запретить ему видеть тебя… Тебе самому известно, что его величество в Италию давно ехать намерен, а теперь для сего случая всеконечно скоро поедет».

Эти слова привели царевича в такой страх, что он в ту минуту сказал: «Я поеду к отцу, позвольте мне только жить в деревне и не отнимайте Евфросиньи. Приезжай завтра с Румянцевым, и я скажу вам свой ответ».

«На это желание» писал Толстой к Шафирову, «можно было бы согласиться, во-первых, для того, что тем на весь свет он покажет, что ушёл не от какой обиды, только для своей девки; во вторых, очень огорчит цесаря, который уже ни в чём ему верить не будет. Если Государь на то позволит, то написал бы ко мне при других делах, чтобы я мог письмо ему показать, но не отдать; если же разсудит, что это не надобно, написал бы ко мне, что я ему доносил, и что желание царевича будет исполнено в С.-Петербурге: он будет обнадёжен и не станет мыслить чего иного. Я с своей стороны думаю, что можно бы позволить: всё государство увидит, какого он состояния…».

В тот же день Толстой известил Петра, что царевич согласился ехать в Россию; достигнув так неожиданно скоро своей цели, Толстой боялся, чтоб добыча как-нибудь не ушла из рук, и потому писал царю: «Благоволи, всемилостивейший государь, о возвращении к вам сына вашего содержать несколько времени секретно для того: когда это разгласится, то опасно, чтобы кто-нибудь, кому это противно, не написал к нему какого соблазна, отчего может, устрашась, переменить своё намерение».

На другой день, 4 октября, царевич писал отцу, также собственноручно: «Всемилостивейший Государь-батюшка! Письмо твоё, Государь, милостивейшее чрез господ Толстаго и Румянцова получил, из котораго, также из устнаго мне от них милостивое от тебя, Государя, мне всякия милости недостойному, в сём моём своевольном отъезде, будет я возвращуся, прощение; о чём со слезами благодаря и припадая к ногам милосердия вашего, слёзно прошу о оставлении мне преступлений моих, мне, всяким казнем достойному. И надеяся на милостивое обещание ваше, полагаю себя в волю вашу, и с присланными от тебя, Государя, поеду из Неаполя на сих днях к тебе, Государю, в Санктпитербурх. Всенижайший и непотребный раб и недостойный назватися сыном Алексей. Из Неаполя в 4 д. октября 1717».

Царь 17 ноября из Петербурга отвечал сыну на его письмо из Неаполя от 4 октября: «Письмо твоё я здесь получил, на которое ответствую: что просишь прощения, которое уже вам пред сим чрез господ Толстова и Румянцева письменно и словесно обещано, что и ныне подтверждаю, в чём будь весьма надёжен. Также о некоторых твоих желаниях писал к нам господин Толстой, которые также здесь вам позволятся, о чём он вам объявит. Пётр.».

Бедный царевич! Тучи собрались над твоею головою, вот уже засверкали молнии, и скоро грянет гром!

При повелении вашего величества от 8 мая, я получил царский манифест, где сказано: будто царевич решился возвратиться в Москву только по убеждению, даже в следствие угроз вашего величества. Ваше величество повелели мне предоставить царевичу полную свободу в действиях и требуете обстоятельпаго донесения, как всё было, что он решился ехать. Честь имею донести:

Когда царевнч прибыл сюда с секретарём графа Шёнборна, ему отведено жилище в Castel St. Elmo, дан особый капитан и всякое сообщение с посторонними людьми пресечено… Инструкция ваша о свидании его с Толстым исполнена буква в букву. Кто мог советовать, тем более грозить, чтобы принц возвратился к отцу, когда в инструкции именно сказано, что вы, против воли принца, не выдадите его? Это было несколько раз объявляемо и повторяемо царевичу. Да и какой честный человек решился бы склонять его к возвращению, после того, что он неоднократно разсказывал о своих несчастиях и о характере своего отца? Вот как было дело:

Толстой, при первом свидании, в самом начале объявил царевичу по-Русски (именно то, что сказано в царском нынешнем манифесте), что «ваше величество не захотите против всех прав удерживать его и вступить в распрю с отцом». Надеясь более всего действовать страхом, он продолжал в том же тоне: царь будет считать его изменником, если он не возвратится, и не отстанет, пока получит его живым или мёртвым, во что бы то ни стало; он, Толстой, имеет повеление не удаляться отсюда прежде, чем не возьмёт его, и если бы перевели его в другое место, то и туда будет за ним следовать. Поражённый и смешанный сими словами, царевич обращается ко мне, берёт меня за руку и уводит в другую комнату, где разсказывает, что говорил Толстой (то же подтвердил и бывший при том переводчик), и потом спросил очень настойчиво: «Если отец вздумает требовать меня вооружённою рукою (armada manu), могу ли я положиться на покровительство цесаря?» Я ему отвечал, что он не должен обращать внимания на эти угрозы; что хотя его величество с удовольствием будет видеть их примирение, но если он не считает безопасным возвратиться, то положился бы на покровительство его величества, который довольно силён, чтоб защищать принимаемых им под свою протекцию во всех случаях. Царевич ободрился и мне положительно (positive) обявил, что без явной опасности он не может возвратиться, и ни под каким видом не хочет попасть в руки своего отца; Толстому же отвечал только, что к возвращению не может ещё решиться и требует не мало времени, чтобы подумать. Так кончился первый разговор… Видя, что дело долго протянется, опасаясь притом, чтобы Москвитяне чего либо не сделали с царевичем, и считая неприличным привозить его во дворец под караулом (escorte), я, для большей безопасности, по его также желанию и согласию, производил следующие переговоры в Castell… Изъяснение последовало того же вечера в присутствии фельдцейгмейстера, конциписта и переводчика. Царевич долго в стороне, большею частию тихо и тайно, разговаривал с Толстым; удостоверившись в его полномочии, отвёл министра в Retirada к находившейся при нём в мужском платье женщине, и сначала Толстому, потом фельдцейгмейстеру и конциписту вовсе неожиданно, однакож с совершенно весёлым лицом, объявил, что решился предаться вполне в волю своего отца, ища возвратиться в его руки и в отечество; требовал только, чтобы это держали в секрете до будушаго утра, когда он объявит обоим Московским послам. Всё сие потом Толстой, по возвращении из ретирады, подтвердил конциписту с дополнением, что он обещал царевичу два пункта: избрание им жилища и дозволение жениться на вышеупомянутой женщине. Тотчас донесено мне обо всём от фельдцейгмейстера и конциписта. Удивляясь столь скорому и неожиданному ршению, я поручил фельдцейгмейстеру напомнить царевичу, чтобы он, если не желает возвратиться, вполне положился на покровительство вашего величества. Царевич, и после того, остался непоколебим в своём намерении… После того он являлся, во всё время пребывания в королевском дворце, где я видал его ежедневно, в таком весёлом и довольном расположении, что ясно было: намерение возвратиться происходило из доброй воли, а не по уговору или увещанию, тем менее от угроз, как несправедливо сказано в царском манифесте. Это удовольствие и веселие он особенно обнаруживал пред капитаном драгунскаго полка графом Эстергази, который здесь исполнял должность генерал-адъютанта и мною определён был к царевичу, для занятия и сопровождения при осмотре разных достопримечательностей, которыя царевич желал видеть. Я уже доносил, с какою учтивостию, при отъезде 26 октября, он отказался принять назначенную, по повелению вашего величества, для личной безопасности его, свиту во время путешествия, объявив, что скорее здесь останется, нежели примет эту свиту; наконец, сказал, что только для моего удовольствия согласен, чтобы его до границы провожал один капитан.

Очевидно, он не имел никакого опасения и страха, и решение его было добровольное, а не по принуждению; иначе он обнаружил бы сомнение, по крайней мере, Conturbirung. О чём доношу вашему величеству, по сущей правде и истине.

…Но в дороге, Государь, нынешнего времени поспешать никакими мерами невозможно, понеже непрестанные дожди так испортили дороги, что почитай сделали непроходимыми, которыя и без того зело трудны.

При этом случае обнаруживается слабость нрава Алексея в противоположность твердости воли и последовательности действий Петра. Заступничество, оказанное Алексею императором, главой христианства, не имело никакого значения перед неумолимо строгим требованием, чтобы царевич покорился воле отца. Тот самый Алексей, который в Вене и Эренберге слёзно и на коленях просил императорских сановников защитить его от грозного родителя, теперь решился возвратиться к Петру. Во время пребывания в Ст.-Эльмо он написал послания к сенаторам и духовенству в России, в которых просил рассчитывать на него в будущем и в то же время выразил надежду на расположение к нему архиереев и вельмож; всё это теперь было забыто. Тот самый Алексей, который при каждом известии о каких-либо беспорядках в России, о мятежном духе русского войска в Мекленбурге, о болезни брата, Петра Петровича, радовался и рассчитывал на разные перемены, – теперь упал духом чрезвычайно быстро, при одном заявлении Толстого, что Пётр непременно сумеет захватить царевича, где бы он ни был, что он и без того намеревается побывать в Италии и будет также в Неаполе. Царевич, высказавший в беседах с императорскими сановниками, что никогда не должно полагаться на обещания царя, теперь поверил словам Толстого и письму Петра, в котором было сказано, что царевич останется без наказания. Недаром те лица в Австрии, которые имели дело с царевичем, были о нём невысокого мнения. Шенборн, говоря о «непостоянстве» Алексея, заметил: «Царевич не имеет довольно ума, чтобы надеяться от него какой-либо пользы» .

…А та девка, которая ныне при нём уже брюхата, тому четвёртый месяц.

Пётр, получив донесение Толстаго, писал к нему и к Румянцеву 22 ноября из С.-Петербурга: «Мои господа! Письмо ваше я получил, и что сын мой, поверя моему прощению, с вами действительно сюда поехал, что меня зело обрадовало. Что же пишете, что желает жениться на той, которая при нём, – и в том весьма ему позволится, когда в наши края приедет, хотя в Риге или в своих городах, или хотя в Курляндии у племянницы в доме; а чтобы в чужих краях жениться, то больше стыда принесёт. Буде же сумневается, что ему не позволят, и в том может разсудить: когда я ему так великую вину отпустил, а сего малаго дела для чего мне ему не позволить? О чём и напред сего с Танеевым писал, и в том его обнадёжил, что и ныне паки подтверждаю; также и жить, где похочет, в своих деревнях, в чём накрепко моим словом обнадёжьте его. А что я к нему о сём не писал, для того, что он в своём письме ко мне не упомянул. Однакож и сие письмо моей же руки».

…Лишь бы ехал скорее царевич, которого ждал он, как ворон крови.

Милостивая государыня матушка! По указу Государя-батюшка отъезжаю в Питербурх, а отсюда поехал сегодня. Прошу, государыня, милостивым своим предстательством не оставить меня. Всенижайший раб ваш и сын Алексей. Из Аверзы, октября 11, 1717 года.

Царевич, испросив дозволение благодарить меня в Вене за оказанное покровительство, 16 декабря поздно ночью прибыл в Вену и сегодня рано утром отправился в Брюн, не бывши у меня; да и Толстой ни у кого из моих министров не был. Из этого безпорядочнаго поступка ничего инаго не льзя заключить, как то, что находящиеся при царевиче люди опасались, чтобы он не изменил своего намерения ехать к отцу. Посему я счёл нужным послать к вам, как можно поспешнее, этаго курьера с повелением: когда царевич приедет в Брюн, задержите его под каким-нибудь благовидным предлогом и оказанием почестей, постарайтесь видеться с ним наедине и спросите его моим именем, как и по каким причинам допустил он уговорить себя возвратиться к отцу? действительно ли не был принужден к тому силою? и точно ли не имеет он подозрения и страха, побудившаго его искать моего покровительства? Если он переменил своё намереие и скажет, что охотно желает не продолжать своего путешествтя, примите все нужныя меры к удобному его помещению и смотрите, чтобы люди его чего с ним не сделали; впрочем трактуйте их всех прилично, до получения моего дальнейшаго повеления. Если же царсвич намерен продолжать своё путешествие, дайте ему полную волю.

Вена, 12 Января. Здесь разсказывают об обстоятельстве, случившимся, будто, с Царевичем, во время проезда его чрез г. Брюнн, в Моравии. Говорят, что Император (Карл VI) поручил Коменданту крепости. Графу Коллоредо, при проезде Царевича через город, приветствовать его от имени Его Величества, так как он выехал отсюда так поспешно, не видавшись с Его Императорским Величеством. Когда Граф хотел исполнить это поручение, он не был принят, почему тотчас же послал нарочнаго ко Двору за наставлениями. В тоже время и Толстой отправил курьера к Императору и другаго к Царю. Императорский Двор, узнав всё это, послал двух курьеров: одного в Брюнн, с депешею к Толстому, с извинениями и уверением, что сделанное Графом Коллоредо имело целью только оказание вежливости Царевичу, и с приказанием Графу, как можно скорее приготовить всё к отъезду Наследника; – другаго же, как говорят, к Царю, с тем же уверением, и с присовокуплением, что Императору было весьма прискорбно, что Царевич проехал с такою поспешностью.

На пути от Болонии до Твери он переписывался с Евфросиньею, которая ехала за ним, не спеша, чтобы не потревожить себя дорогою, потом остановилась в Берлине, для разрешения от бремени. Письма их хранятся в Государственном архиве: они самаго нежнаго содержания. Первое письмо царевич писал в Болонии 15 ноября 1717: «Матушка мой друг, Афросиушка, здравствуй! Не печалься, друг мой, для Бога. Я сего часа отъезжаю в путь свой. За сим предаю вас и с братом в сохранение Божие, который сохранит вас от всякаго зла. Алексей». Второе письмо с границы Немецкой: «Маменька, друг мой! По рецепту дохторову вели лекарство сделать в Венеции; а рецепт возьми к себе опять; а будет в Венеции не умеют, так же, как и в Болонии, то в Немецкой земле в каком-нибудь большом городе вели оное лекарство сделать, чтобы тe6е в дороге без лекарства не быть…»

К служителям: «Подтверждаю, будьте к жене моей почтительны и утешайте её, чтоб не печалилась».

Третье письмо из Инспрука 26 ноября: «Матушка моя, друг мой сердешный, Афросиньюшка! здравствуй о Господе! …а дорогою себя береги. Поезжай в летиге, не спеша, понеже в Тирольских горах дорога камениста: сама ты знаешь; а где захочешь, отдыхай, по скольку дней хочешь. Не смотри на расход денежный: хотя и много издержишь, мне твоё здоровье лучше всего. А здесь в Инбурхе (Инспруке), или где инде, купи коляску хорошую, покойную… А шубу я себе сделал здесь. Пиши, свет мой, ко мне откуда можно будет, чтобы мне, маменькину руку видя, радоваться… За сим тебя и с маленьким Селебеным вручаю в сохранение Божие. Верный твой друг Алексей. Из Инбурха в 26 д. ноября 1717».

К брату Евфросиньи из Данцига 1 января 1718 года: «Иван Фёдорович, здравствуй! Прошу вас, для Бога, сестры своей, а моей (хотя ещё несовершенной, однакож повеление уже имею) жены беречи, чтоб не печалилась, понеже ничто иное помешало которому окончанию, только ея бремя, что дай Боже благополучно свободиться. Я к ней писал, чтобы она осталась в Берлине, или, будет сможет, доехала до Гданска, и послал к ней бабу отсюда, которая может ей служить до приезду наших…».

К неизвестному из Данцига 1 января 1718 года: «Петр Михайлович! Сука, блядь, забавляй Афросинью, как можешь, чтоб не печалилась: понеже всё хорошо; только за брюхом ея скоро совершить нельзя; а даст Бог, по милости своей, и совершение».

Известныя две персоны третьяго дня, милостию Божиею, прибыли сюда счастливо и обретаются в добром здравии. Два письма, которыя отправлены от вашего высочества из Вены к известной персоне, я получил и ей вручил. Баба, ради услужения известной персоне, была при ней в пути от Венеции до Берлина.

В последний раз писал царевич к Евфросинье из Твери 22 января 1718 года: «Друг мой сердешный, Афросиньюшка, здравствуй, матушка моя, на множество лет! Писал я к тебе из Риги, что Пётр Андреевич поехал наперёд к Москве, куда и я за ним поехал, и, быв на Москве, встретил меня здесь. И, слава Богу, всё хорошо, и чаю меня от всего уволят, что нам жить с тобою, будет Бог изволит, в деревне и ни до чего нам дела не будет. А как приеду, всё подлинно отпишу. Пожалуй, друг мой, не верь, будет какия будут о моём приезде ведомости, до моего письма, понеже знаешь, что в Немецких ведомостях много неправды. Баб велел к тебе отправить и cиe письмо посылается чрез Алёху. Для Бога не печалься: всё Бог управит. Верный друг твой Алексей. Из Твери в 22 день 1718.

P.S. Писал я в Питербурх, чтоб отправили к тебе попа с бабами; и когда оные прибудут, то буде можешь, поезжай до Гданска: понеже при тебе поп и бабы будут, то где ни родишь, везде хорошо, и во Гданск пpиехав, будет Бог изволит, роди; что дай Боже благополучно; а буде не можешь, то хотя и в Берлине останься; в твою cиe волю полагаю, что как лучше, так и делай. Письма посылай чрез Ивана Толстова: он будет при тебе всегда».

В тот же день писал из Твери Толстой к Евфросинье: «Государыня моя Афросинья Фёдоровна! Поздравляю вас, мою государыню, благополучным приездом в своё отечество государя царевича: понеже милостию Божиею всё так исправилось, как вы желали. Дай Боже, вашу милость, мою государыню, вскоре нам купно при государе царевиче видеть. Покорный слуга Пётр Талъстой».

Сердце кровью обливается, читая это предательское письмо, которое писалось, когда в тюрьмах уже растворены были двери.

Не иметь ни до чего дела, быть уволенным от всего – вот в чём заключались главным образом надежды царевича. Послания к архиереям и сенаторам, писанные в Ст.-Эльмо, были последним проявлением слабых следов политической энергии царевича. Он был готов совершенно отказаться от роли претендента, довольствуясь скромной жизнью в кругу семьи, дома, без всяких забот о государственных делах. Трудно понять, каким образом он, зная нрав Петра, мог надеяться на такую будущность, не чуя грозившей ему беды, не взвешивая страшной опасности своего положения.

От Евфросиньи к царевичу сохранились в Государственном архиве четыре письма; слова, писанныя рукою ея, очень нетвёрдо: От 20 декабря 1717 из Инспрука: «Батюшка, друг мой царевич Алексей Петрович! Здравствуй на многая лета. Про меня изволишь напамятовать, и я по милости Божьей приехала из Венецы в Инспрук в добром здравии и с Селебеным. Благодарна за писания твои, которыя получила в Венеции… в которых изволение писать, чтобы в Венеции по рецепту дохтурскому лекарства сделать: на сие доношу, что, за благодать Христову, нужды в сёмь не имею; токмо пластырь сделала в Иншпруке, а бальсам могу сделать и в других городех для того, что и стараго ещё есть. В Венеции приняла басу (паспорт) до Берлина. Доношу вам об моих покупках, которыя, быв в Венеции, купила: 13 локтей материи золотой, дано за оную материю 167 червонных; да из каменья крест, серги, перстень лаловые, а за оный убор дано 75 червонных. И оперы и камедий не застала; токмо в един от дней на гундоле ездила в церковь с Петром Ивановичем и с Иваном Фёдоровичем музыки слушать; больше сего нигде не гуляла. В Неаполе приказывал дохтор, который меня лечил, чтоб мне в пятом или седьмом месяцех кровь пустить, – и о сём как изволишь, пустить ли мне или нет, и сколько унцев, изволишь о сём отписать, чтоб мне время не опустить. Ещё доношу вам: третье писание из Инбурха получила в Венеции декабря 5 числа, о чём Бога благодарю. Пожалуй и впредь не оставь писанием своим; а из Венеции выехала декабря 7 числа; а о прочем будет обо всём к вашему высочеству писать Пётр Иванович. Еvфрасинья».

Евфросинья – царевичу Алексею. От 18 января 1718 года из Берлина: «Государь мой, батюшка, друг царевич Алексей Петрович, здравствуй в новый год на множество лет! Благодарна за писание твоё, которое получила в Нюренберге декабря 31 числа, писанное из Бреславля, в котором изволишь писать и радость неизглаголанную о сочетании нашего брака возвещать: что всевидящий Господь, по желанию нашему, во благое сотворит, а злое далече от нас отженет…»

Евфросинья – царевичу Алексею. От 18 января 1718 года из Берлина. «Государь мой, батюшка, царевич Алексей Петрович, многолетно здравствуй!.. Благодарна за присланные твои честные гостинцы, которые изволил в письмах прислать, образ Спасителев и чудотворца Николая… Благодарна, что изволил прислать ко мне бабку из Гданска, которая приехала до моего приезду в Берлин за десять дней, и ныне при мне. Хотела я ехать в путь до Гданска, или даля; но оная бабка сказала, посмотря на меня, что больше в пути быть мне весьма невозможно, за тем, что неровен случай, в пути постигнет в неудобном каком месте, что ни доктора, ни лекаря сыскать будет негде. Которая баба из Венеции при мне была, и оная баба по тому ж назад отправлена… Прошу, ежели сие письмо застанет, которых хотели ко мне людей прислать, пожалуй, с ними пришли мне мех лисий черевий для Селебеново одеяльцо, из котораго будет сделано и на другия нужды. Пожалуй, аще возможно, изволь прислать ко мне в Берлин икры паюсной, чёрной и красной икры зернистой, семги солёной и копчёной, и всякой рыбы; аще изволишь, малое число и сняточков белозерских и круп грешневых… верная твоя друг Еvфрасиния. Из Берлина генваря 18 числа 1718».

На Западе, как кажется, в это время не знали, какой опасности подвергался царевич, возвращавшийся в Россию. В газетах печатались разные известия о его путешествии, о почестях, оказанных ему в Риме, о слухе предстоящего будто бы брака царевича с его двоюродной сестрой, герцогиней Курляндской и проч. О политическом значении всего этого Плейер писал императору следующее: «Между тем как при дворе радуются возвращению царевича, его приверженцы крайне сожалеют о нём, полагая, что он будет заключён в монастырь. Духовенство, помещики, народ – все преданы царевичу и были очень рады, узнав, что он нашёл убежище во владениях императора». Ещё ранее Плейер писал, что многие с видимым участием справлялись у него о здоровье и местопребывании Алексея, что разносятся разные слухи о возмущении русского войска в Мекленбурге, о покушении на жизнь царя, о намерении недовольных освободить из монастыря царицу Евдокию и возвести на престол Алексея. Теперь же Плейер доносил по случаю возвращения царевича в Россию: «Увидев его, простые люди кланялись ему в землю и говорили: благослови, Господи, будущего государя нашего!».

Многим становилось страшно при мысли о розыске. Беспокоились, когда узнали, что царевич скрылся; обрадовались, когда узнали, что он у цесаря. Гофмейстерина при детях царевича мадам Рогэн говорила Афанасьеву: «Слава богу, и вы молитесь; как я слышу, царевич в хорошем охранении у цесаря обретается; пишут ко мне, что он отсюда светлейшим князем изгнан; только он ему после заплатит». Иван Нарышкин говорил: «Как сюда царевич приедет, ведь он там не вовсе будет, то он тогда уберёт светлейшего князя с прочими; чаю, достанется и учителю (Вяземскому) с роднёю, что он его, царевича, продавал князю». Другие разговоры пошли, когда узнали, что царевич возвращается в Россию. Иван Нарышкин говорил: «Иуда Пётр Толстой обманул царевича, выманил; и ему не первого кушать». Говорили, что Толстой подпоил царевича. Князь Василий Владимирович Долгорукий говорил князю Богдану Гагарину: «Слышал ты, что дурак царевич сюда идёт, потому что отец посулил женить его на Афросинье? Жолв (гроб) ему не женитьба! Чёрт его несёт! Все его обманывают нарочно». Кикин сильно встревожился, послал за Афанасьевым и начал ему говорить: «Знаешь ли, что царевич сюда едет?» «Не знаю, – отвечал Афанасьев, – только слышал от царицы; когда была у царевичевых детей, говорила, как царевич в Рим пришёл и как встречали». «Я тебе подлинно сказываю, что едет, – продолжал Кикин, – только что он над собою сделал? От отца ему быть в беде, а другие будут напрасно страдать». «Буде до меня дойдет, я, что ведаю, скажу», – сказал Афанасьев. «Что ты это сделаешь? – возразил Кикин. – Ведь ты себя умертвишь. Я прошу тебя, и другим служителям, пожалуй, поговори, чтоб они сказали, что я у царевича давно не был. Куда-нибудь скрыться! Поехал бы ты навстречу к царевичу до Риги и сказал бы ему, что отец сердит, хочет суду предавать, того ради в Москве все архиереи собраны». Афанасьев отвечал, что ехать не смеет, боится князя Меншикова. Потом предложил послать брата своего, и Кикин выхлопотал ему подорожную за вице-губернаторскою подписью; но и брата Афанасьев не послал, чтобы в беду не попасть.

Москва, 10 февраля 1718 г., (пол. 19 марта). Его Высочество, Царевич, остановился в Твери, городе, отстоящем в 180 верстах от Москвы, и прислал предварительно к Его Величеству г-на Толстого, который уже доехал обратно к Его Высочеству. Помещение для Царевича приготовлено близь покоев Его Величества, так что вероятно он скоро прибудет к Москве (Близь Твери, в Жёлтиковом монастыре, сохранились прекрасные покои, которые по преданию назначены были для жительства царевичу Алексею Петровичу. Примечание Петра Бартенева, издателя Русского архива. – Е.Г.)

Москва, старая столица России, естественно стала тогда важнейшим средоточием врагов преобразований, начатых Петром.

…Поэтому ли, или по многолюдству первопрестольного града, он долженствовал быть сценою ужасов.

Царь после осмотра Франции, где всё располагает нравы к смягчению и к снисходительности, возвратился на родину и вновь показал там свою суровость.

По свидетельству цесарскаго резидента Плейера, жившаго в России более 25 лет, «двор, узнав о возращении царевича, был очень обрадован; но многие Русские господа, ему благоприятные, желали, чтобы он остался за границею: его ожидал, по их мнению, монастырь. Помещики, духовенство, народ, всё ему было предано, и все радовались, что он нашёл убежище в цесарии. Увидев в окно юнаго сына его, простые люди кланялись ему в землю и говорили: “Благослови, Господи, будущаго государя нашего!”. Царь спросил митрополита Рязанскаго, котораго очень любит и уважает, что он думает о бегстве царевича? Митрополит отвечал: “Ему здесь делать нечего; вероятно, он хочет поучиться за границею»”. Царь быстро взглянул на него и сказал: “Если ты говоришь мне в утешение, то хорошо; иначе, слова твои Мазепины речи”. Митрополит так встревожился, что болен и теперь».

Москва, 17 февраля 1718 г., (пол. 21 Марта). Вечером 11-го числа, Его Высочество [Царевич] прибыл в Москву, в сопровождении г-на Толстого и имел долгий разговор с Его Величеством. На другой день, 12-го, рано утром, собран был большой совет. 13-го приказано было гвардии Преображенскому и Семёновскому полкам, а также двум гренадёрским ротам, быть наготове с боевыми патронами и заряженными ружьями. 14-го, с восходом солнца, войска эти двинулись и были расставлены кругом дворца, заняв все входы и выходы его. Всем министрам и боярам послано было повеление собраться в большой зале дворца, а духовенству в большой церкви. Приказания эти были в точности соблюдены. Тогда ударили в большой колокол, и в это время Царевич, который перед тем накануне был перевезён в одно место, лежащее в 7-ми верстах от Москвы, совершил свой въезд в город, но без шпаги.

Алексей Петрович был введён в залу без шпаги: приблизясь к отцу своему, он пал к ногам его и не только словесно сознавал великость своих преступлений, но ещё подал царю повинную, следующего содержания: «Всемилостивейший государь батюшка, понеже узнав своё согрешение пред вами яко родителем и государем своим, писал повинную и прислал оную из Неаполя, так и ныне оную приношу, что я, забыв должность сыновства и подданства, ушёл и поддался под протекцию цесарскую. И просил его о своём защищении. В чём прошу милостивого прощения и помилования. Всенижайший и непотребный раб, и недостойный назватися, сын Алексей».

Царь передал эту бумагу вице-канцлеру барону Шафирову и, подняв несчастного сына своего, распростёртого у его ног, спросил его, что имеет он сказать? Царевич отвечал, что он умоляет о прощении и о даровании ему жизни. На это Царь возразил ему: «Я тебе дарую то, о чём ты просишь, но ты потерял всякую надежду наследовать престолом нашим и должен отречься от него торжественным актом за своею подписью».

Царевич, признавая требование сие справедливым, тогда же и утвердил отрицание своё от престола таковою присягою: «Аз нижеименованный исповедую пред Святым Евангелием, что понеже я за моё прегрешение против моего Государя и отца, Его Царскаго Величества лишён мне принадлежащаго права наследства; я оное ради моего прегрешения и неспособности признаваю за праведное. И того ради обещаюся и клянуся всемогущим Триипостасным Богом и судом Его, что я воле моего Государя, и отца во всём повиноваться хощу; также наследства и Государства никогда ни в какое время и никаким образом искать, или желать, или принимать не буду, напротив того признаваю я за истиннаго законнаго наследника брата моего Царевича Петра Петровича, в чём целую Святый Крест и Евангелие, и подписую сие собственною рукою».

После того Царь сказал: «3ачем не внял ты прежде моим предостережениям, и кто мог советовать тебе бежать?». При этом вопросе Царевич приблизился к Царю и говорил ему что-то на ухо. Тогда они оба удалились в смежную залу, и полагают, что там Царевич назвал своих сообщников. Это мнение тем более подтверждается, что в тот же день было отправлено три гонца в различные места.

Царь вышел с ним в близлежащую камору, и там царевич открыл главных сообщников своих, за которыми на другой день посланы в С.-Петербург курьеры Сафонов и Танеев и в Суздаль Григорий Скорняков-Писарев.

После подписания акта [об отречении], были громогласно прочитаны причины, вынудившие Царя отрешить сына своего от наследования престолом.

«Мы уповаем, что большей части из верных подданных наших, а особливо тем, которые в резиденциях наших и в службе обретаются, ведомо, с каким прилежанием и попечением мы сына своего перворожденнаго Алексея воспитать тщились. И для того ему от детских его лет учителей не токмо Русскаго, но и чужестранных языков, придали и повелели его оным обучать, дабы не токмо в страхе Божием и в православной нашей Христинской вере Греческаго исповедания был воспитан, но для лучшаго знания воинских и политических (или гражданских) дел и иностранных государств состояния и обхождения, обучен был и иных языков, чтоб читанием на оных гистории и всяких наук воинских и гражданских, достойному правителю государства приналежащих, мог быть достойный наследник нашего Всероссийскаго престола. Но то наше всё вышеписанное старание о воспитании и обучении помянутаго сына нашего видели мы вотще быти: ибо он всегда вне прямаго нам послушания был и ни о чём, что довлеет доброму наследнику, не внимал, не обучался, и учителей своих, от нас приставленных, не слушал, и обхождение имел с такими непотребными людьми, от которых всякаго худа, а не к пользе своей научитися мог. И хотя мы его многократно ласкою и сердцем, а иногда и наказанием отеческим к тому приводили, и для того и во многие компании воинския с собою брали, дабы обучить воинскому делу, яко первому из миpских дел для обороны своего отечества, а от жестоких боёв его всегда удаляли, проча наследства ради, хотя во оных и своей особы не щадили; також иногда и в Москве оставляли, вруча ему некоторыя в государстве управления для предбудущаго обучения; а потом и в чюжие краи посылали, чая, что он, видя там регулярныя государства, поревнует и склонится к добру и трудолюбию; но всё cиe радение ничто пользовало, но cиe семя учения на камени пало: понеже не точию оному следовал, но и ненавидел, и ни к воинским, ни к гражданским делам никакой склонности не являл, но упражнялся непрестанно во обхождении с непотребными и подлыми людьми, которые грубые и замёрзлыя обыкности имели… И тако мы, сожалея о государстве своём и верных подданных, дабы от такого властителя наипаче прежняго в худое состояние не были приведены, властию отеческою, по которой, по правам государства нашего, и каждый подданный наш сына своего наследства лишить и другому сыну, которому хочет оное определить, волен, и яко самодержавный Государь, для пользы государственной, лишаем его сына своего Алексея, за те вины и преступления, наследства по нас престола нашего Всероссийскаго, хотяб ни единой персоны нашей фамилии по нас не осталось. И определяем и объявляем по нас помянутаго престола наследником другаго сына нашего, Петра, хотя ещё и малолетна суща: ибо инаго возрастнаго наследника не имеем…».

В заключение же горестных таковых Его Величества жалоб на сына своего, оканчивает манифест сей следующими словами: «И хотя он, сын наш Алексей, ради своего против нас, отца своего и Государя, показаннаго преступления, а паче за такую нам у всего света бегством своим нанесённую срамоту и против нас вымышленныя неправды, как хулитель своего отца и противник своего Государя, учинил себя повинным смерти; но мы из отеческаго сердечнаго о нём милосердия прощаем ему такия его преступления, и освобождаем его от всякого наказания. Однако-ж, вразсуждение его недостоинства и предупомянутых постыдных поступок, мы по доброй совести его наследником престола Российскаго учинить не можем, ибо всем известно, что он своими безчинными поступками всю славу и пользу народа и Царства нашего, которую мы помощию Божиею и нашим неусыпным трудом приобрли, всеконечно потеряет…».

Ясно, что не все эти причины руководили окончательным царскими решением; а тут действовала интрига таких близких и заинтересованных лиц, как Меньшиков и Екатерина, которые не считали будущее положение обеспеченным, пока оставался в живых царевич Алексей.

«…И заклинаем преждепомянутаго сына нашего Алексея родительскою нашею клятвою, дабы того наследства ни в которое время себе не претендовал и не искал. Желаем же от всех верных наших подданных, духовнаго и мирскаго чина, и всего народа Всероссийскаго, дабы, по сему нашему изволению и определению, сего от нас назначеннаго в наследство сына нашего Петра за законнаго наследника признавали и почитали, во утверждение сего нашего постановления, на сём обещанием пред святым алтарём над святым Евангелием и целованием Креста утвердили. Всех же тех, кто сему нашему изволению в которое нибудь время противны будут и сына нашего Алексея отныне за наследника почитать и ему в том вспомогать станут и дерзнут, изменниками нам и отечеству объявляем».

…Его Величество повелел прочесть выше писанный Манифест, по прочтении котораго все Министры, Генералы, офицеры и знатные граждане, бывшие в зале той, учинили присягу. Мы оную также помещаем подлинником: «Аз, имярек, обещаюся и клянуся всемогущим Богом пред Святым Его Евангелием, что понеже указом Его Царскаго Величества нашего милостивейшааго Государя Петра Алексеевича, объявлено, что старший сын Его Величества Алексей Петрович для важных причин из наследства и наследия престола Российскаго выключен, а напротив того Его Величество младшаго своего сына Петра Петровича к тому объявил и нарёк. Я приемлю такой Его Величества высочайший указ за праведный, и хощу ему во всём повиноваться, и высокоупомянутаго Короннаго Князя Петра Петровича за законнаго наследника признавать и во всяких случаях страну его содержать; также ему противу тех, которые бы ему противны были, помогать с положением моего живота, а Царевичу Алексею Петровичу не хощу я ни в какое время и ни под каким предлогом помогать к наследованию престола, ниже страну его держать, что всё я с клятвою обещаюсь, как суще мне Господь Бог душевно и телесно да поможет, и сие собственною рукою подписую».

После сего Монарх, Царевич и всё собрание чинов последовали в Соборный Успенский храм, в котором паки прочтён был помянутый же Манифест, а за тем все духовные и народ учинили таковую же присягу; а Царевич, как в отрицании от наследства и в признании за законнаго Наследника меньшаго брата своего, так и в том, что он, по воле родителя своего и по клятвенному обещанию своему, откроет всё, касающееся до побега своего, и тех, кто оное ему советовал, и кто ведал, без наималейшаго утаения учинил вторичную присягу же. Но сего как бы ещё было не довольно; он не усомнился сию клятву свою утвердить приобщением Пресвятых Христовых Таин, хотя сердце его и ни мало не было расположено исполнить оную…

[Французский посланник] Ла-Ви, 11 Марта 1718 г. препровождая всенародное объявление о Царевиче, пишет: «Этот важный акт был читан 6 Февраля в Троицком соборе, построенном по середине большой площади, которая вся была покрыта городскими жителями, созванными накануне барабанным боем, Гвардия стояла под ружьём. Князь Меншиков с Сенаторами и Дворянством сопровождали в собор четырёхлетняго Царевича Петра Петровича. Сёстры Царевича, Анна и Елисавета Петровны, Двор их, а потом и Дворянство присягнули Петру Петровичу».

Вслед за тем Его Величество возвратился во дворец, где был обеденный стол, за котором присутствовал и Царевич.

…Царь и министры его старались всеми силами уверить публику, будто царевич добровольно отказался от престола; он же напротив того положительно говорил, что никогда не соглашался ни за себя, ни за своих детей, и только силою и страхом принудили его подписать отречение: он опасался невольнаго пострижения, смертных побоев, опоения, отравы.

Я сознаюсь, что… всегда думал, что если низложенный Царевич переживёт его величество, то он, не взирая на отречение своё, на клятву, на распоряжения и проклятия отца, будет стремиться к овладению престолом и, найдя многочисленных приверженцев, возбудит в целой стране смуты, со всеми их кровавыми ужасами.

Царь потребовал от находящихся в Москве, С.-Петербурге, Архангельске и во всех прочих городах Царства, иностранных купцов присяги в отречении от верности к старшему его сыну; и Англичане и Голландцы, не смотря на все их возражения и представления, принуждены были дать эту присягу; Его Царское Величество повелел требовать таковой же присяги и от жителей городов Риги, Ревеля и всех вообще завоёванных им областей.

О Царевиче Алексее Петровиче напечатано всенародное объявление в Москве, 5 Февраля 1718 г. Перевод с онаго на Французском напечатан в Париже. К этому же присоединены письмо Царевича из Неаполя и клятвенное его обещание. Другой Манифест с письмом Царевича из Неаполя, также в переводе, напечатан и находится в нескольких экземплярах в актах Парижскаго Архива. Отмечено, что Манифест продаётся в Париже, у книгопродавца Франсуа Фурнье, в улице Сент-Фагон.

Ни правды, ни милости не находим мы на суде Петровом… Мы знаем, например, что Пётр женил сына на Шарлотте против его воли, что невеста не нравилась царевичу: между тем посмотрите, как Пётр изображает этот факт в своём манифесте! «Желая отвратить сына от его непотребств, мы дали ему позволение избрать в супруги какую-нибудь из иностранных принцесс, где он полюбит; и он, полюбив принцессу Шарлотту, сестру цесаря римского, и племянницу короля английского, просил, чтобы мы исходатайствовали её ему в жену, что мы и учинили, не пожалев на cиe супружество многих иждивений». Как много неправды в этих немногих строках!.. Чтобы окончательно унизить сына в глазах общества, Пётр не стыдится разоблачать его семейные тайны, и в слух всего света объявляет, что у сына была любовница, с которою тот жил явно беззаконно. Эта прокламация кажется особенно возмутительною, если припомнить, что Пётр сам не был изъят от тех проступков, в которых обвиняет сына, смотрел на них очень легко и без зазрения совести позволял их себе; потому обнаруживающийся в манифесте ригоризм в особенности не к лицу Петру.

Прощение было обещано виновному царевичу с тем условием, чтобы он открыл по сущей истине все обстоятельства своего побега и побудительные к оному причины: почему на другой же после отречения день предложены ему вопросные пункты, в заключение коих было сказано: «Всё, что к сему делу касается, хотя чего здесь и не написано, то объяви и очисти себя, как на сущей исповеди; ежели же что укроешь, а потом явно будет, на меня не пеняй; понеже вчерась пред всем народом объявлено, что за cиe пардон не в пардон».

Открой все, что думал, говорил, делал когда-нибудь, чего желал, ожидал, предполагал, а не то и пардон в пардон не будет.

Под страхом казни, Алексей должен быль отвечать на допросные пункты «без утайки».

Так как ответы несчастного царевича преисполнены мелочных повторений, то мы извлечём из них только то, что относится к самому существу дела.

1) Главнейшими руководителями царевича в неповиновении его родителю, в притворном отречении от трона и в избрании монашеского звания (вить де клобук не прибит к голове гвоздем, можно его и снять) были упомянутые выше: Александр Кикин и Никифор Вяземский. Сверх того, Алексей Петрович объявил, что на счёт первого ответного письма своего к царю советовался он с князем Василием Владимировичем Долгоруким и Фёдором Матвеевичем Апраксиным; что Долгорукий говорил ему: давай де писем хоть тысячу, ещё де когда что будет, старая де пословица: улита едет, коли то будет, это де не запись с неустойкою, как мы преж сего меж себя давывали; Апраксин же обещал склонить царя поступить согласно с желанием сына, что духовный отец его, С.-Петербургский протопоп Георгий, хотел говорить рязанскому митрополиту о принужденном будто бы пострижении царевича в монахи; что об этом же писал он, царевич, к Кикину и другому духовному отцу, Иакову; но что любовница его предварительно не знала о побеге и увезена из С.-Петербурга обманом, потому что царевич просил её проводить его до Риги, говоря, что он едет в Вену, с тайными от монарха поручениями касательно Оттоманской Порты.

2) Во время тяжкой болезни царя Алексей Петрович не имел ни с кем разговоров о его кончине.

3) О побеге царевич давно уже и неоднократно говаривал с Кикиным. Сей последний советовал ему, пробыв за границею года два-три, под предлогом пользования водами, посетить Голландию или Италию и потом приискать себе убежище в Вене или Париже. По совету же Кикина посланное из Либавы письмо означено писанным будто бы из Кенигсберга. Самый побег был известен только тому же Кикину и управителю Ивану Афанасьеву-большому. Последние письма в Poccию были отправлены царевичем из Штаргарда не только к Кикину, но к Никифору Вязямскому, Фёдору Дубровскому, Ивану Нарышкину и к Сибирскому царевичу, в одинаковой силе, дабы чрез то отклонить подозрение от Кикина, который сверх того советовал царевичу: будет де отец к тебе пришлёт кого тебя уговаривать, то не езди, он де тебе голову отсечёт публично.

4) Во время укрывательства своего царевич дважды получил известия из России, чрез графа Шёнборна, уведомлявшего притом Алексея Петровича о том, что убежище его сделалось известным царю, и приславшего копию с письма австрийского резидента в С.-Петербурге Блеера (Плеера), писавшего, что о царевиче есть некакие розыски домашними его, что заметны беспокойства в армии, находящейся в Мекленбургском герцогстве, что умышляют на жизнь царя с тем, чтобы царицу с сыном сослать, где ныне старая царица, а её взять к Москве и сына её, который пропал без вести, сыскав, посадить на престол и протчее.

5) По настоятельному требованию секретаря графа Шёнборна, Кейля, царевич писал из Неаполя два письма в Poccию: одно к сенаторам, а другое к архиереям для того, чтобы уничтожить слухи, будто он умер или пойман и сослан в Сибирь. Царевичу не позволили взять копий с этих писем, от 8 мая 1717 года, равно не осталось у него и черновых, но, сколько он припомнит, они были следующего содержания: «Я чаю вам, и всем, удивительно, мой безвестный отъезд, на что меня принудило великое озлобление, что едва и в монашество не облекли, но Бог дал мне случай отлучиться, под охранение некоторой высокой особы (понеже мне именовать никого не велено), обретаюсь до времени, когда Господь повелит возвратиться, прошу, не забудьте меня. А будет кто от хотящих в людях память о мне загладить и будет разглашать, что я умер или что иное худо, не извольте верить, и других утвердить, понеже жив есмь, и в добром здравии, Богу и благодетелем моим хранящим мя, которые меня обещались не оставить и во великой нужде помогать, а я вам и всему отечеству доброжелательный до гроба моего».

При отъезде Алексея Петровича из Вены, граф Шёнборн говорил ему: «Цесарь де тебя не оставит, и будет де случай, будет по смерти отца, и вооружённою рукою хочет тебе помогать на престоле». «Я вас не о том прошу, – отвечал царевич, – только чтоб содержать меня в своей протекции, а иного я не желаю».

Сверх того царевич показал, что он от разных в разные времена слышал, а достойны к доношению: слышал я от Сибирского царевича, что говорил де мне Михайло Самарин, что де скоро у нас перемена будет, будешь ли де ты добр ко мне, будет де тебе добро будет, а что де Самарин говорит, то сбывается: сказал Сибирский; а какая перемена не явил; ещё ж он мне сказал в марте месяце 1716 года, в апреле де месяце, в первом числе, будет перемена, и я стал спрашивать, что? И он сказал, или де отец умре, или разорится Питербург, а я де во сне видел. И как оное число прошло, я спросил, что ничего не было, и он сказал, что де может быть в другие годы, в сей день, я де не сказывал, что нынешнего года, только смотрите апреля первого числа, а когда де, я не знаю. Никифор Вяземский, приехав с Москвы и в Торун, сказывал мне, что слышал де я от Александра Сергеева, что государю больше пяти лет не жить, а откудова де он ведает, не знаю. Будучи при Штетине, князь Василей Долгорукий, едучи верхом, со мною говорил: кабы де на государев жестокий нрав, да не царица, нам бы де жить нельзя, я бы де в Штетин первый изменил».

Кроме того, в допросах своих показал дворецкий его Иван Афонасьев, что Царевич, гневаясь на многих, грозил, что он их на кол посадит, а особливо Графа Головкина, сына его Александра и Князя Трубецкаго за то, что они навязали ему жену; и когда-де он, Афонасьев ему, Царевичу, напоминал, что так дерзко говорить непристойно и опасно, то де ответствовал Царевич: я плюю на всех, здорова б только была чернь. Когда-де будет время в отсутствие отца, то только шепну Архиереям, а Архиереи приходским священникам, а священники прихожанам: тогда-де они и не хотя меня владетелем учинят. Что он же Царевич говаривал, что когда его Царевича зывали к Государю или куда в гости с Его Величеством, или к спуску кораблей приглашали, что лучше бы-де я на каторге был, или лихорадкою мучим, нежели-б с отцом вместе находился.

…И поскакали курьеры сломя голову во все стороны отыскивать, хватать названных в Петербурге, в Суздале, в деревнях, в монастырях, под землею, на дне моря.

Меiн Фринт, при приезде сын мой объявил, что ведали и советовали ему в том побеге Александр Кикин и человек ево, Иван Афонасьев, чего для возми их тотчас за крепкой караул, и вели оковать.

Отмета на письме рукою подьячаго Канцелярии Меншикова: «Получено чрез Софонова, февраля в 6 де(нь), в 11 часу по полудни, и тогож часу Светлейший Князь, призвав к себе Генерала Маиора Голицына и Маеора Салтыкова, с Преображенскими солдаты, ездил с ними по Александра Кикина, и оного застал на дворе в шлафорке, и взяв привезли во Дворец, и, посадя в цепь и железа, отослали в город за караулом, и приставили к нему Преображенскаго полку Румянцова и 12 человек солдат, а по Ивана Афонасьева посылан Генерал Маеор Чернышов и Маеор от Гвардии Юсупов, которые, взяв ево, потомуж привезли в Зимней Дворец, и оттуды отослан в город, у которого на карауле Румянцев и 12 человек солдат от Гвардии».

Вследствие длинных, спутанных ответов царевича, начались аресты оговорённых им лиц. Государь написал указ князю Меншикову арестовать и прислать в Москву Кикина и других. Осторожный Кикин обещал камер-пажу Баклановскому 20 000 рублей, если он заблаговременно известит его об опасности. Баклановский прочитал указ, стоя за спиной пишущаго государя, и тот же час отправил в Петербург курьера. Пётр заметил поспешный выход Баклановскаго, посадил его в тюрьму и велел своему посланному скакать во весь дух. Оба вестника прибыли в столицу в одно время.

Меiн Фринт, в самый час приезда сына моего, когда уведал о Кикине, тотчас писал к вам с Сафоновым, но ныне зело сумневаюсь: понеже ныне явился в согласии с Кикиным домашней Июда мой, Баклановской, которой, увидя посылку Сафонова, тотчас Кикина деншика к нему послал; того ради зело опасаясь, чтоб сей враг не ушол, толко одну надежду имею, что вам я приказывал при отъезде, чтоб на него око имели, и стерегли, чтоб не ушол. В сём же деле и брат ево приличался, также Царевичь Сибирской и Самарин; и когда сие получил, то Кикина Ивана и Царевича вели взять за караул, а о Самарине, вины те объявя, так же возми за караул, для чего в Сенат посылаю при сём письмо; так же дела прикажите иным, чтоб не потерять времени.

Р.S. Хотя я и ведаю, что вы сего не просите, однако же в запасъ, чтоб все писма и протчее у всех приличных взяты были; Александра Савина также вели взять за караул.

Меiн Фринт, писал я давече о Иване Офонасьеве с Сафоновым, но понеже два Ивана Офонасьевы братья родныя, а причинен болшой, и которого взять надлежит и сковать, а не хуже чтоб и всех людей подержать, хотя не ковать; может быть, что друг от друга ведали, так же у сего Ивана Афонасьева письма и цыфирь есть, все надобно взять, и у протчих осмотреть.

Господин Фелтьмаршал, писал я к вам о Кикине и Иване Афанасьеве и о пъротчих, чтоб их взять и сковать; ныне, по получении сего, разпроси их по изъявленному извету сына моего, и разпрося Кикина и Ивана Афанасьева, кто ещё с ними были, и разпрося в застенке, один раз пытай толко вискаю одною, а бить кнутом не вели, и ежеле кто ещё явитца, и тех так же, и хто с ними явитца, не подложно; Кикина, Афанасьева, и хто ещё явитца, пришли сюды как наискоряя, дабы меня ещё здесь застали. (Для того не велел кнутом бить, чтоб дорогою не занемогли), а пъротчих (Царевича, Самарина и пъротчих, о которых вчерась писал, вели там держать за караулом; так же Аврама Лопухина) и протчих подозрителных вели держать за караулом же до приезду нашего.

Р.S. Понеже к Г. Баклановскому в четыре дни куриэры приежали, того ради могут всегда воры такую же почту иметь, как и государственныя куриэры, того для ни для каких дел партикуляриых ни за какие денги не вели давать почтовых лашадей, кроме государственных куриэров за подорожными за моею, или твоею рукою, а кому какая посылка, те б перемену имели от яму до яму, а не на почте, дабы воры равно с куриэрами не поспели.

––

В саморучном письме Царевичеве писано: «О писмах о наследстве и о пострижении советовал с Кикиным, иногда словесно, иногда чрез пересылку писем; а переносил писма Василей Барыков.

Кикин же говорил ему, Царевичю: «что, де, часто к тебе ездить нелзя, есть, де, подсмотрщики с отцова двора, а мне, де, сказывали о том оттуда ж» а хто сказывал, того не объявил.

Он же, Кикин, говорил: «Лутче, де, тебе иттить в монастырь, понеже, де, клобук не гвоздём будет прибит, можно, де, ево и снять».

О побеге с тем же Кикиным бывали слова многие в разные времена и годы, что буде случится быть в чюжих краях, чтоб остался там где нибудь; так же когда Царевич отъезжал в Карласбат, и тогда Кикин приговаривал, чтоб продолжить ему бытность свою в чюжих краях года два, или три; так же когда Царевич возвратился из Карласбата, говорил ему Кикин: «Напрасно, де, ты во Францию не уехал». А когда вздумал уйтить по прежним Кикина словам то при отъезде своём из Питербурха, объявил о том Ивану большому Афонасьеву, и притом ему ж, Ивану, сказал и о разговорах прежних о побеге с Кикиным, надеяся, что сам Кикин ему, Царевичу, место сыскал, куда отъехать: понеже Кикин в то время в тамошних странах был.

А как Царевич съехался с Кикиным в Либаве, спрашивал ево, нашёл ли он ему место, куда отъехать? и он сказал, что нашёл: «Поежай, де, к Цесарю в Вену: там тебя не выдадут»; а он, де, Кикин ездил в Вену не для иного какова дела, толко чтобы ему, Царевичю, место приготовить.

Ещё ж Кикин ему советовал: «Ежели, де, будет по тебя кто прислан от отца в дорогу, чтоб от присланных уйтить тайно ночью одному».

Так же советовал Кикин Царевичю, чтоб в Либаве написал к отцу обманное писмо, а место б в нём написал, будто писано из Королевца, для того, чтоб по него, Царевича, присылки не было. Он же, Кикин, присоветовал писать Царевичю к Ивану Афонасьеву два писма, и взял их к себе; а отдал ли их Ивану, или нет, того неведомо. Так же и к иным писма от Царевича, взял, и где их дел, неведомо же. Он же, Кикин, говорил Царевичю: «Ежели, де, по тебя отец пришлёт, отнюд не езди».

Ещё прежде тово письма, которое дано на погребенье жены ево, но с самова приезду, когда, женяся, приехал в Питербурх.

Господин Фелтьмаршал, сын мой ещё прибавил в деле своём на Генерала Князя Долгорукова и на Пратопопа Егора, которых возми за караул. Пред сим писал я к тебе, чтоб взять Аврама Лапухина, и что у него писем взято, пришли, а его там держи.

Люди, доселе радевшие царевичу, должны были горько сетовать и раскаиваться, что выбрали себе такого ненадёжного патрона. Особенно резко отражается это в показаниях Вяземского и Кикина.

Господин Фельтмаршал, по получении сего, дьяков Воронова, Воинова, К[нязя] Богдана Гагарина, вели взять и сковать, и как их, так и всех, кои взяты за караул, немедленно сюды пришли; Г.К. Долгорукова, также сковав, и всех пришли до одного, ибо дело сие зело множитца; Эварлакова вискою спроси против приложенной цыдулы, и кто прилучитца, также Петра Апраксина с ними же и сковав.

Р.S. Алексея Волкова вели взять же за караул, а не присылай до Указу.

Фёдор Эварлаков говорил Ивану Афонасьеву: многие, де, Царевича хвалили за то, что ушол, а ныне, де, те ж ево не хвалят за то, что назад едет; а хто имяно, того ему, Ивану, не сказал, в том надлежит ево пытать, чтоб сказал имянно, хто хвалил и хулил.

Меiн Фринт, по написании о присылке воровской компании получил я от вас писма, и азбук розных копии, и (по) получении сего пришли аргиналы, и тех, у кого взяты.

Господин Фельтмаршал, по получении сего писма Василья Глебова, скавав, пришли, да из Риги подъячева, которой у Исаева, Ивана Осипова сына Протопопова, да в Питербурхе вели держать за караулом Ивана Нарышкина.

Господин Фелтьмаршал, по получении сего Архимандрита Симоновскаго, которой сказывают, в Питербурхе, сыскав за крепъким караулом пришли сюды.

Москва, 3 марта 1718 года, (пол. 2 мая). Отовсюду приходят известия об арестовании в Москве и Петербурге лиц, как высшего, так и низших классов. Допросы, которыми их подвергают, заставили Царя отстрочить выезд свой из Москвы.

Господин Фелтьмаршал, по получении сего, сестру бывшей жены моей, Троекурову, Варвару Головину, и жену писаря Микифора Богданова, как наискорея пришли сюда, и с писмами, ежели какие найдутся, так же писма у Гофмейстерины, что у вънучат, обраф, пришли же.

Р.S. Прошу уведомить подлинно о гаване, что делаетца, и есть ли надежда, что все струбы нынешнею зимою пустят.

Царицы Евдокии Фёдоровны родной брат, Александр Фёдорович Лопухин, по неосторожности ссудил племянника своего, царевича Алексея Петровича, 3 т. рублей; единственно за это он и жена его, дочь боярина Матвея Алексеевича Головина, Евдокия Матвеевна, наказаны кнутом и сосланы в ссылку, где и померли, оставя малолетных детей, которыя потом воспитывались у деда их, Головина. Сей Головин, по воле царской, в поругание должен был во всех славленьях и святочных игрищах представлять казанскаго архиерея. По несчастию, он опоздал приехать в Петербург к назначенному сроку. В наказание за сие Пётр приказал посадить его голым (об это писалось выше) г[узном] на лёд; он занемог горячкой и умер на седьмой день.

Господин Фелтьмаршал. По оговору Аврама Лопухина, Князя Михайлу Володимерова сына Долгорукова, вели арестовать в дому ево. Да Княиню Марью Лвову вдову вели взять за караул и держать. Пётр. Из Преображенского, в 11 Марта, 1718.

Меiн Фринт, по получении сего, велите в Шлютелбурхе харомы свои, которые блиско церкви, хорошенко вычинить для житья сестре моей, Царевне Марье Алексеевне, которая вскоре отсель поедет туда. Пётр. В 17 де(нь) Марта, 1718 г. ис Преображенскаго.

О царевиче Алексее Петровиче, когда он привезён был обратно из чужих краёв, государь Толстому говорил так: «Когда б не монахиня (имеется в виду царица Евдокия Фёдоровна), не монах (епископ Досифей) и не Кикин, Алексей не дерзнул бы на такое зло неслыханное. Ой, бородачи, многому злу корень – старцы и попы! Отец мой имел дело с одним бородачом (подразумевается патриарх Никон), а я с тысячами. Бог сердцевиден; и судия вероломцам! Я хотел ему благо, а он всегдашний мне противник».

На сие Толстой его величеству отвечал: «Кающемуся и повинующемуся милосердие, а старцам пора обрезать перья и поубавить пуху». На это повторил его величество: «Не будут летать скоро, скоро!». И потом, взмахнув головою кверху и в горести пожав плечами, велел позвать Ушакова и Румянцева, которым дал по особой бумаге.

Как по случаю стрелецкого розыска в 1698 году, так и в деле царевича Алексея царь употреблял все возможные средства для открытия настоящих виновников брожения, вожаков готовившегося враждебного действия. Это старание царя придало сему следствию весьма широкие размеры. Алексей как личность не мог быть столько опасным. Спрашивалось: кто действовал на него? кто делал ему внушения? были ли у него приверженцы? существовало ли что-либо похожее на политическую партию?

Между тем свозятся со всех сторон свидетели, участники, допросы за допросами, пытки за пытками, очные ставки, улики – и пошёл гулять топор, пилить пила, хлестать веревка.

В застенках Преображенского тайного приказа засвистали кнуты, неумолчно раздавались удары по голым спинам, вздёрнутым на дыбу и вымучивались всевозможные относящиеся к бегству царевича показания, которыя дьяки тут же записывали. Иногда, кроме того, подсудимые писали ещё собственноручные признания. Боле всех мучили Александра Кикина; его принимались пытать несколько раз, при чём добивались сознания не только в делах, но и в речах или беседах, отдельных фразах и даже в самых мыслях.

Его пытали четыре раза. Кикин упорно запирался, отрицал справедливость показаний царевича, наконец, после новых, невыносимых мучений, сказал: «я побег царевичу делал и место сыскал в такую меру – когда бы царевич был на царстве, чтоб был ко мне милостив». Его приговорили к колесованию.

Во время страшного розыска по этому делу, происходившего в Преображенском приказе, государь, 2 марта, в соборное воскресенье, был у обедни. Здесь подошёл к нему неизвестный человек и подал бумагу, в которой было написано следующее: «За неповинное отлучение и изгнание от всероссийского престола царского Богом хранимого государя царевича Алексея Петровича христианскою совестью и судом Божиим и пресвятым евангелием не клянусь, и на том животворящего креста Христова не целую и собственною рукою не подписуюсь; ещё к тому и прилагаю малоизбранное от богословской книги Назианзина могущим вняти в свидетельство изрядное, хотя за то и царский гнев на мя произлиется, буди в том воля Господа Бога моего Иисуса Христа, по воле Его святой, за истину, аз раб Христов Илларион Докукин страдати готов. Аминь, аминь, аминь». Бумага, на которой подписаны были эти слова, была присяжным листом на верность новообъявленному наследнику престола царевичу Петру Петровичу. Этот присяжный лист раздавали во множестве экземпляров, приводя русских к присяге. Человек, подавший Петру эту бумагу, был подьячий Докукин. Его три раза подвергли жесточайшей пытке. Он никого не выдал, хулил Петра и Екатерину и кричал, что пришёл добровольно пострадать за правду и имя Христово. Его колесовали. Но Пётр понял, что, между сторонниками его сына, есть люди, о которых можно было сказать, что они не чета жалкому, ничтожному царевичу и что они гораздо опаснее самого Алексея.

По тому же следствию Толстому государь сказал: «Едва ли кто из государей сносил столько бед и напастей, как я! От сестры был гоним до зела: она была хитра и зла. Монахине (имееся в виду опальная царица Евдокия Фёдоровна) несносен: она глупа. Сын меня ненавидит: он упрям. Всё зло от подпускателей».

1718 года 14 марта министры приговорили: «Александру Кикину за все вышеписанное учинить смертную казнь жестокую; а движимое и недвижимое имение его всё, что есть, взять на его царское величество». Подлинный приговор подписали: князь Иван Рамодановский, Борис Шереметев генерал-фельдмаршал, граф Иван Мусин-Пушкин, генерал-адмирал граф Апраксин, граф Гаврило Головкин, Тихон Стрешнев, князь Пётр Прозоровский, барон Пётр Шафиров, Алексей Салтыков, Василий Салтыков. По листам скрепил диак Тимофей Палехин.

Вена. 2 Апреля. Российский Резидент сообщил ныне Императору и его Министрам отречение Царевича от престола; а когда его спросили о причине этого, он ответил, что Царь есть Государь в своей стране, и может делать, что ему благоугодно.

Говорят, что заговорщики намеревались сжечь Петербург и флот, распустить милицию и умертвить всех иностранцев, как виновников введения в стране чужеземных нравов, обычаев и правил, равно как убить всех любимцев царя, священная особа и семейство которого, вероятно, тоже не были бы пощажены.

Москва, 24 февраля 1718 года, (пол. 1 апреля). Говорят, что открыты важные заговоры, в которых участвует много лиц из высшего дворянства, и даже из приближённых и слуг Его Величества. Утверждают, что вина их состоит главным образом в соглашении, вопреки воле и определению Царя, возвести после его смерти на престол царевича Алексея.

В сие время другое дело озлобило Петра: первая супруга его, Евдокия, постриженная в Суздальском Покровском монастыре, привезена была в Москву вместе с монахинями, с ростовским епископом Досифеем и с казначеем монастыря, с генерал-майором Глебовым, с протопопом Пустынным. Оба следственные дела спутались одно с другим. Бывшая царица уличена была в ношении мирского платья, в угрозах именем своего сына, в связи с Глебовым; царевна Мария Алексеевна в злоумышлении на государя; епископ Досифей в лживых пророчествах, в потворстве к распутной жизни царицы и проч.

По исчислению Семевского (выдающийся русский историк, издатель журнала «Русская старина» – Е.Г.), прикосновенных к делу царевича оказалось 157 человек: число ударов, которые они претерпели на розысках и казнях, простиралось примерно до 2000 с лишком, не говоря уже о истязаниях, служивших к прекращению жизни.

На вопрос о том, кто говорил мне, что наследный царевич (Сын Петра и Екатерины, первый их законный сын Пётр Петрович, объявленный наследником престола. – Е.Г.) часто подвержен конвульсиям, и что он весьма слабого здоровья, я отвечал, что это всем известно, и что жена доктора Блументроста говорила моей жене, что прорезывание зубов у маленького царевича идёт очень тяжело, и что он весьма слаб; при том, я ни в каком случае не думаю, что сделал худо, осведомившись о здоровье маленького царевича.