При пострижении ей было 25 лет; она находилась в полном цвете красоты и здоровья

В горе и нищете жила царица в монастыре Суздальском; Пётр забыл о ней совершенно…

Ей даже не определено было никакого денежнаго содержания… только родные её Лопухины помогали ей платьем и съестными припасами. Долго она теснилась в чужой келье, до тех пор, пока не построили ей новой, обширнейшей при церкви; там окружали её приближённыя к ней монахини; к ней явился любимый её карла Терентьев.

Она терпела недостаток даже в продовольствии, и нередко обращалась к брату своему Абраму Фёдоровичу и к жене его с тайными просьбами о присыле вина и рыбы. «Хоть сама не пью, писала царица, так было б чем людей жаловать… Здесь ведь ничего нет: всё гнилое. Хотя я вам и прискучила, да что же делать? Покамест жива, пойте, да кормите, да одевайте нищую».

Царица, живя в Покровском монастыре, никуда не выходила из келий и только один раз, а именно в 1715 году посетила соборную церковь и то по особенному случаю. 26 октября 1715 г. к Царице привёз из Москвы купец Козаков радостную весть, что у царевича Алексея Петровича родился сын, царевич Пётр. Козаков с этим известием был прислан к Царице от её брата Аврама Лопухина. Скоро узнал об этом весь монастырь. Приближённые царицы явились к ней с поздравлением. Она принимала их одетая в лазоревом кунтуше и в польской шапке, жаловала к руке. Потом отправилась в соборную церковь петь молебен, но она шла невидимая, «ограждённая красными сукнами», в роде закрытого со всех четырёх сторон балдахина, который держали над нею келейные монахини. В церкви она стояла «за красными же сукнами» и по окончании богослужения высунула руку, которую целовали подходившие монахини.

Услышав об игумене Сновидскаго монастыря, (в 6 верстах от Владимира Клязенскаго по Юрьево-польской дороге), Досифее Глебове, славившемся предсказаниями, Евдокия отправилась к нему. Он утешил её надеждою, что царь «возвратит её к себе, и что она будет «опять царицею или при жизни, или по смерти Петра». Неизвестно почему, только в это самое время содержание Евдокии улучшилось: у ней уже было при келье шесть дневальных для посылок, на поварне готовили ей постное и скоромное кушанье два повара, провизия покупалась на монастырския деньги. Евдокия разрешила себе даже на мясное; но в расходных книгах мясную провизию записывали рыбою.

Кушанье готовилось: в постные дни рыбное, в скоромные – мясное. Царица редко кушала мясное, потому что бывала от него больна.

Игумен Сновидского монастыря Досифей действительно пользовался репутациею богоугодного человека и предсказателя – говорили в народе, что ему бывают видения, гласы от образов… В последствии времени, когда Досифей был Архимандритом Спасо-Ефимьевского монастыря, сам Меншиков не избежал всеобщего заблуждения: когда производилось над ним следствие и угрожала потеря благоволения Петра, он писал к Досифею, просил его помолиться за него и спрашивал: будет ли от несчастья и гнева Царского освобождён. Досифей отвечал ему, что Бог его освободит – и когда оправдалось пророчество и Меншиков был прощён, княгиня Меншикова прислала Досифею 100 червонцев и сто рублей деньгами, чтобы раздать нищим и в богадельни. По ходатайству княгини Меншиковой Досифей был возведён в сан Епископа Ростовского.

Некоторые духовные лица, приверженные к старинному варварству, с нетерпением ждали воцарения Алексея, в котором надеялись увидеть восстановителя прежнего порядка вещей. К числу этих лиц принадлежал епископ ростовский Досифей.

«…Который обнадёживал её, сказывал ей многия лживыя пророчества: яко бы он от образов слышал гласы, и видел святых, которые будто бы являлися и сказывали. И он ей прямо то пророчествовал, что она будет по-прежнему царицею, и с сыном своим будет вместе. Также-де, когда был он же, епископ Досифей, в виновидском (sic) монастыре игуменом, в то время приходил к ней же, бывшей царице, и сказывал ей, что он молился, и будто ему гласы бывали от образов, и явилися ему многие святые, сказывали, что она будет по-прежнему царицею, и многие письма он, Досифей, к царице писал, а к нему от царицы писали. А когда был архимандритом в Спасском Ефимьеве монастыре, и когда ему будто бывало явление, в то время, приходя к ней ночью, сказывал. А как-де он не ходил, до того времени бывшая царица была в чернеческом платье. А как он, епископ, стал ходить, и она чернеческое платье скинула. Против чего она спрашивана: для чего она монашеское платье скинула? И она сказала; что как ей епископ пророчествами и виденьями святых, и гласами от образов подтверждал, что будет по-прежнему царицею и с сыном вместе будет царствовать, и она-де тому польстилась, и монашеское платье скинула…».

…Он говорил ещё, будто св. Димитрий (убиенный сын царя Ивана Грозного, явившись в видении) поведал ему, что в определённое время царь умрёт и что отверженная супруга его Евдокия Фёдоровна оставит Покровский Суздальский монастырь, снова явится на престоле и будет царствовать вместе с своим сыном. Евдокия, в надежде на непреложность этого предсказания, снимает с себя монашеское одеяние, приказывает в монастыре не поминать на торжественных эктениях имени императрицы Екатерины и заменяет его своим. Народ видит её в царском одеянии и со всеми знаками царскаго величия; она грозит мщением Алексея всем, кто вздумал бы доносить о её действиях…

А как он, Досифей, уже был епископом, и он к ней, бывшей царице, приезжал в монастырь, и служил, и поминал её царицею Евдокиею, и сказывал, что он от святых слышал, гласы, от образов, что нынешняго года (в котором ей сказывал) будет царицею по-прежнему. А когда-де год пройде, и царица бывшая его, епископа, спрашивала: для чего-де так не сделалося? И он ей сказывал: за грехи-де отца твоего. И она-де приказывала о грехах отцовских молиться, и за то-де ему денег много давала. Но он-де, взяв деньги, сказывал, что роздал нищим, и маливался, и сказывал: что он его видел уже из ада выпущеннаго до пояса; а в другой год тож чиня, сказывал: что только по колена в аду, и такия-де обманныя слова сначала и до сего дня ей, бывшей царице, сказывал, и во многих письмах писал.

Легковерная царица ежегодно тратит все скопляемые ею деньги на совершение бесчисленного множества заупокойных обеден, а епископ уверяет её, – один раз, что голова покойного уже вышла из чистилища, другой – что он вышел по пояс, и, наконец, что ему остается только высвободить оттуда ноги.

В следствие сего показания, взят был Симоновский архимандрит Пётр, который 3 марта сказал: …Когда его царское величество изволил сочетаться законным браком, приходил к нему, архимандриту Петру, в Суздаль поддьякон Иван Пустынный и, смеяся, говорил: «Вот-де бывшая царица всё чаяла, что Государь её возмёт и будет она по-прежнему царицею с пророчества епископа Досифея: когда он был-де архимандритом, принёс к ней две иконы и велел ей пред ними класть по нескольку сот поклонов; а Досифей от тех икон будто видел видение, что она будет по прежнему царицею, и от того-де она чуть не задушилась, поклоны кладучи».

В храмовой монастырский праздник и в торжественные дни тезоименитства царя Петра и царевича Алексея, к бывшей царице приезжали в монастырь из Суздаля с поздравлением архиерей и светския власти; являлись к ней на поклон и Суздальские земские и таможенные бурмистры с подносом рыбы, колачей, мёда, яблок. Она угощала одних у себя в келье, других на монастырском погребу.

Переобразившись в светское лицо, Евдокия создала себе образ жизни далеко не такой, на который, вероятно, обрекал её Пётр. Новопостроенные в 1705 г. кельи были обширны. Царица поместила в них своих приближённых монахинь: Каптелину, Марфу, Досифею. Из Москвы к ней явился прежний ея Карло Иван Терентьев… Кельи примыкали к Благовещенской церкви над св. вратами – из сеней Царицыных келий прямо можно было пройти в церковь, в которой устроено было для царицы особое закрытое место с слюдяными окошками. При кельях царицы ежедневно наряжались от монастыря шесть человек дневальных, для посылок и различных домашних поручений. На поварне, как говорилось, стало два повара.

Мало помалу в монастыре и в городе стали распространяться слухи о виденьях Досифея.

По таковым богопротивным обманам сего Епископа Великий Государь повелел отдать на суд собранию Архиереев Российских и Греческих. А духовное сие собрание и приговорило его отослать гражданскому суду, яко преступника Божиих заповедей и Государевых указов; но как надлежало прежде лишить его Архиерейскаго сана, то духовные (извещает писатель Истории Петра Великаго, в Венеции изданной) нашли в том затруднение, что того учинить они без Патриарха не могут.

Известно уже, что власть духовенства теперь ограничена; но, не смотря на то, царь сам не лишает никого из духовных сановников служебного сана, а созывает для этого духовные чины; поэтому-то, при лишении сана судимого в Москве архиепископа Ростовского происходили такие частые прения: ибо господа члены духовенства отговаривались тем, что за неимением патриарха, они не могут лишить своего товарища его звания; когда же эти духовные чины, на вопрос царя о том, могут ли они возвести и облачить кого-либо в архиепископы, отвечали: «могут», то он изрёк, такое решение: «Ну, так вы можете и низвести его и разоблачить».

И по разстрижении назван он Демидом, и яко недостойный звания своего соблазнитель, отдан светскому суду.

После розыску и пытки Демида, пытан певчий царевны Марии (сестры Петра, заподозренной в сочувствии предполагаемому заговору) Фёдор Журавский; с двух пыток он показал: «Епископ Досифей… сказывал, что видал многия видения, Государь скоро умрёт и будет смущение; сказывал времена; а как они проходили, и удивлённая царевна с сожалением спрашивала: для чего не сделалось? Досифей сказывал другия времена; также предвещал, что Государь возмёт бывшую царицу и будут у них два детища; чего царевна желала».

Преданный пытке с виски, огня и железа, Досифей сознался, что во всех предсказаниях «лгал на святых напрасно». Что подобные обманы вовсе не были редкостью в то время, стоит вспомнить рассказ Голикова (т. 15, изд. 1843, стр. 25). «Под папертью церкви Василия Блаженнаго, говорит автор Деяний Петра Великаго, близь московскаго Кремля, жил затворник, выставлявший в окно образ Богоматери, яко бы плачущей о грехах человеческих. С задней стороны образа, против глаз, сделаны были две лунки. В них клал он грецкия губки, напитанныя водою. Все это искусно покрывалось китайкою. В зрачках проколоты были две скважинки… Когда отовсюду стекавшейся народ в немом благоговении падал ниц перед образом, монах прижимал те места, против которых лежали губки, и водяныя капли катились по щекам… Собрав значительную сумму денег, затворннк удалился в пустыню и был в последствии архимандритом в Иверском монастыре…».

«Ростовскому епископу Досифею, что ныне разстрига Демид, за лживые его на Святых видения и пророчества и за желательство смерти Государевой и за прочия вины, учинить жестокую смертную казнь, для показания всем, чтоб другие впредь, смотря на такую казнь, так никто на Святых не лгали и на Государево здоровье не злодействовали и лживо не пророчествовали».

…Сказал Досифей при всех архиереях на соборе «Посмотрите, и у всех что на сердцах? Извольте пустить уши в народ, что в народе говорят; а на имя не скажу».

По указу Петра архиереи на соборе лишили его святительского сана и сняли с него святительское облачение. Думая, что этим жестоким наказанием всё кончилось, Досифей горячился на соборе и сетовал, что он один попался в этом деле. Бедный! он не предчувствовал, что это ещё цветочки, что самые жестокие наказания ещё ждут его впереди. На другой день расстригу Демида стали пытать, пытали едва ли не более всех и, наконец, присудили к колесованию. Святительский сан не спас его от суровой и позорной казни. Теперь становится понятным, отчего, несмотря на своё крутое самоуправство, Пётр встречал себе менее оппозиции, чем, сколько можно было ожидать. Всякий из недовольных знал, что в открытой борьбе ему не устоять против царя, одарённого демоническою натурою, неразборчивого в средствах, не признававшего никакого авторитета, и между тем никому не было охоты сделаться жертвою гнева Петрова, всякий знал, что страшно впасть в руки царя неумолимого. Можно заметить, кстати, что не без умысла Пётр учредил фискалов и коллегиальный способ правления. Эти учреждения, разъединяя граждан, служили для Петра вернейшим залогом личной безопасности. При рассуждении о пользе коллегий именно поставлялась на вид та польза, что если двое составят заговор против царя, то третий может и должен донести: по теории вероятностей представлялось невозможным, чтобы вдруг все члены коллегии составили заговор против государя; непременно между многими членами должен найтись хоть один изменник или человек слабодушный.

До 1718 года нет известий об Авдотье Фёдоровне. Но за то этот год был самый чёрный, самый ужасный в ея злополучной жизни.

Пребывая в Суздальском монастыре, Евдокия не преставала питать себя надеждою на возвращение к своему супругу, а он, между тем, слыша ропот народа на свои насильственные поступки с женой, по-видимому, искал случая и предлога оправдать себя и обвинить её. Случай представился.

8-го февраля Царевич (Алексей, сын царицы Евдокии Фёдоровны), в дополнительном объяснении на заданные ему вопросные пункты, показал, что Царевна Марья Алексеевна, при встрече с ними в октябре 1716 г. В Либау, рассказывала ему про его мать: «было де ей откровение самой и иным, что отец твой возмёт её к себе и дети будут; а таким образом: что отец твой будет болен и во время болезни его будет некое смятение, и придёт де отец в Троицкий монастырь на Сергиеву память, и тут мать твоя будет же, и отец исцеляет от болезни и возмёт её к себе и смятение утишится…». Этого показания было достаточно, чтобы возбудить подозрение, при том же, вероятно, сообщили ему, наконец, то, что почти все знали, кроме его одного, что Царица давно скинула монашеское платье и ходит в светском. (В манифесте по суздальскому розыску сказано: «А по некоторому известию Царскому величеству явилось, что она, бывшая Царица, монашеское платье с себя скинула и ходила в мирском».

Пока в застенках палачи работали до изнеможения по делу царевича Алексея, пришёл черёд вспомнить и царицу Авдотью Фёдоровну. Для разведания о ея поведении и отношении к заговору против его Царского Величества послан был искуснейший надсмотрщик и выведчик Григорий Скорняков-Писарев.

…Ехать тебе в Суздаль, и там, в кельях бывшей жены моей и ея фаворитов осмотреть письма, и ежели найдутся подозрительные, то по тем письмам, у кого их вынул, взять за арест и привесть с собою купно с письмами, оставя караул у ворот.

Всемилостивейший государь царь. По указу Вашего величества в Покровской Суздалской монастырь я приехал сего февраля 10-го дня в полдни и бывшюю царицу Вашего величества видел таким образом, что пришёл к ней в келью, нихто меня не видел, и её застал в мирском платье, в тилогрее и в подбивнике. И как я осматривал писем в сундуках и нигде чернеческого платья не нашол, токмо много тилогрей и кунтушей разных цветов. И спрашивал я того моностыря казначеи, х которой она сперва привезена была в келью, которая сказала, что она вздевала на [себя] черенеческое платье на малое время и потом скинула, а пострижена не была. И тое казначею взял я за караул. Писем нашол толко два, касающихся к подозрению, а окроме тех не токмо к подозрению касающихся, но и никаких кроме церковных и печатных курантов и реляцей руских нигде не нашол. А какие писма нашол, с тех при сём, приопша копии, послал до Вашего величества, подлинные же оставил у себя того для, дабы оные в пути не утратились, а сам остался до указу Вашего в том монастыре. Прошю Ваше величество о немедленном указе, что мне укажешь чинить, дабы за продолжением времени какова дурна не произошло, понеже она весма печалуется. Фоваритов у нея старица Каптелина да оная казначея, да карла Иван Терентьев… Письмо, которое я вынул в ларце у бывшей вашего величества царицы, будто поломета (так в подлиннике, надо – помета. – Е.Г.) о пострижении (с котораго послана копия при первом моём письме к вашему величеству), является конечно, что писано оное к царевичу от царицы чрез Аврама Лопухина; того для, что при вынимании моём того письма, зело она обробела и у меня хотела вырвать и сказывала мне, что письмо будто список с пометы челобитной мужика, который приходил постригаться; а чей мужик и кто именем, не знает, а списывал будто карло. А ныне явилось, что то письмо писано рукою духовника ея, и он сказывал, будто он списал с пометы человека Аврама Лопухина, а та-де челобитная помечена его Аврамовою рукою. И то видится явно, что воровская отговорка. Он же многия письма от царицы к Авраму и к князю Семёну Щербатову писал; для того предлагаю вашему величеству Аврама Лопухина, князя Семена Щербатаго и протопопа Суздальскаго Андрея Пустыннаго, который ныне на Москве, взять за караул: я мню, ими многое воровство и многих покажется. А по послании сего, с царицею и со многими поеду до вашего величества; в том числе и чернца, который царицу постригал, привезу с собою.

Разгневанный Монарх повелел её, бывшую Царицу, и монахинь, а также и всех помянутых выше особ, забрав, привезти в Москву…

Уже 14 февраля Скорняков-Писарев повёз царицу-инокиню в Москву, с многими лицами Покровскаго монастыря…

С дороги Евдокия собственноручно послала к супругу своему письмо, по-видимому, продиктованное ей: «Всемилостивейший государь! В прошлых годех, а в котором, не упомню, при бытности Семена Языкова, по обещанию своему, пострижена я была в Суздальском Покровском монастыре в старицы, и наречено мне было имя Елена. И по пострижении, в иноческом платье, ходила с полгода, и не восхотя быть инокою, оставя монашество, и скинув платье, жила я в том монастыре скрытно, под видом иночества, мирянкою. И то мое скрытие объявилось чрез Григорья Писарева. И ныне я надеюся на человеколюбивыя вашего величества щедроты, припадая к ногам вашего величества, прошу милосердия, того моего преступления о прощении, чтоб мне безгодною смертию не умереть. А я обязуюсь по прежнему быть инокою и пребыть в иночестве до смерти своея и буду Бога молить за тебя государя. Вашего величества нижайшая раба, бывшая жена ваша Авдотья». Но эти повинная и просьба не смягчили оскорблённаго Петра.

Дело о постриженной Царице ведено, без всякаго сомнения, по отношению, какое она и ея окружавшие имели к Царевичу Алексею Петровичу. Все они захвачены и привезены в Москву, лишь только качался розыск: Царевич привезён 1 Февраля, Царица Писаревым Февраля в 16 день.

С.-Петербург, 22 апреля 1718 года, (пол. 13 мая). Царица, мать Царевича и царевна Мария, преданные в Москве суду духовенства, должны вскоре прибыть сюда. Они оставались в Новгороде после нашего отъезда из этого города. Я не знаю ещё, какой будет произнесён приговор; но вообще говорят, что они будут навеки заключены в Шлиссельбургской крепости, на Ладожском озере.

По приезде Скорнякова-Писарева в Москву с царицею-инокинею, 16 февраля начался строжайший розыск.

Когда я увидел её, она была уже стара, а меня уверили, что она всегда была очень красива, но так ветренна, что даже в тюрьме завела связь с дворянином по фамилии Глебов, что и было раскрыто.

В 1710 году, духовник Евдокии Фёодор Пустынный познакомил её с приезжавшим в Суздаль, для набора рекрут, маиором Глебовым, молодым и богатым человеком. Евдокия сначала отвергала такое знакомство; но её приближённые успели её уговорить принять Глебова, родственника, или софамильнаго игумену, потом епископу, тому самому Досифею Глебову.

Молодое сердце кипело ещё страстями, и вот явился Степан Глебов, сострадает ея бедствиям, ухаживает, льстить, дарит её парчами и соболями, а хитрый духовник царицы и корыстолюбивая келейница помогают Глебову… преступная связь царицы не была тайной для всех монастырских жителей…

Келейная ея старица Каптелина в разспросах показала, что хаживали к ней бывшей Царице многие из мирских людей, в том числе Степан Богданов сын Глебов, и прочее…

Около 1710 года в Суздале является Степан Глебов, и ему, занятому набором рекрут, пришлось пробыть там два года. При помощи наперсницы царицыной, монахини Капитолины, он нашёл случай сблизиться с Евдокиею, которая, желая в лице его приобресть нового приверженца сыну, увлеклась к нему чувством уж слишком нежным.

Окружив себя людьми преданными, Авдотья Фёдоровна отдала своё сердце генерал-майору Степану Богдановичу Глебову, человеку безграмотному (о чём есть свидетельство самого Петра), но мужественному, предприимчивому, с красотою физическою соединявшему ненависть к преобразованиям и нововведениям.

В исторической литературе имеются разногласия по поводу чина, который имел тогда С.Б. Глебов. Одни, вслед за И.И. Голиковым, считают его генерал-майором, другие – майором, известный современный историк Н.И. Павленко полагает, что С.Б. Глебов был капитаном. Самые надёжные сведения на этот счёт содержит специальная работа Г.А. Власьева, основанная на фамильных документах рода Глебовых; из неё следует, что С.Б. Глебов был майором гвардии и начинал службу в 1693 г. в Преображенском полку в чине подпоручика, а его двоюродный брат Фёдор Никитич Глебов – генерал-майором.

Его брат, архиепископ той же губернии (имеется в виду епископ ростовский Досифей Глебов, который был однофамильцем несчастного Степана Богдановича. – Е.Г.), поощрял эту страсть и подстрекал, как только мог, заговор царевича, направленный на то, чтобы в отсутствие отца свергнуть его с престола.

…Протопоп Пустынной (позднее, при розыске на допросе) показал, что епископ этот, о котором много мы говорили выше, часто заходил к суздальскому митрополиту Илариону, что последний не раз укорял его «в безвременном вечернем посещении Евдокии». «Ещё-де ты человек молодой, говорил Досифею Иларион, и случаев всяких не знаешь».

А 23 февраля 1718 года (во время розыска) в собственноручном письме Досифей показал: «С Стефаном Глебовым у меня крайнего знакомства и любви не бывало, а как был я в Спасском-Ефимьевом монастыре архимандритом, Стефан приезжал в тот монастырь с бывшей царицей ночью, петь велели всенощные и молебны, и ко мне в келью Стефан хаживал, однажды с бывшей царицей у меня в келье и ужинали. Да приехал ко мне Стефан после того времени, как царское величество сочеталось законным браком с государыней царицей Екатериной Алексеевною, когда я был уже епископом, на Ростовское подворье и говаривал мне: «Для чего, архиереи, вы за то не стоите, что Государь от живой жены на другой женится?». И я ему сказал, что я не большой и не моё дело то и стоять мне о том не для чего».

Ефимов С. Московская трагедия (из истории политической борьбы в России при Петре I). Цитируется: РГАДА. Ф.6. Оп.1. №112. Л.81—82 об.

Иностранные же писатели уверяют, что епископ хотел обвенчать Глебова с Авдотьей Фёдоровной.

«…Степан сказывал, что жена его больна, болит у нея пуп и весь прогнил и всё из него течёт: жить-де нельзя. Пётр (митрополит, которому говорил это Степан Глебов) отвечал: вы уже детей имеете, как тебе с нею не жить!».

По ночам Глебов прихаживал к царице и без всякой предосторожности проходил мимо спящих прислужниц. Многие в монастыре знали о связи Евдокии с Глебовым, но боялись болтать. Управитель монастыря Афанасий Сурмин, узнав, что Глебов ходил по ночам, пересказал об этом Епископу Досифею, – Досифей, разумеется, сообщил об этом Царице… По влиянию раздражённой Евдокии Сурмин был отставлен от должности, а протопопа Симеона отрешили от места и ещё грозили смертным страхом, что заставило его постричься в монахи.

А против того Сурмин спрашиван, и сказал: в Покровском Девичье монастыре был он, Сурмин, правителем; и про Степана Глебова, что он к бывшей царице хаживал по ночам, ведал; и сказывал-де ему о том того монастыря протопоп Симеон, который пострижен, и он-де, Афонасий, о том говорил Досифею, когда был он архимандритом, чтоб он ей поговорил: «что для чего он, Глебов, к ней ходит безвременно?» И она-де, бывшая царица, его к себе призывала, и ему говорила: «Для чего-де ты, вор, такия слова говоришь? Знаешь-де ты, что у меня сын жив, и тебе-де заплатит», и за то-де его от правления того монастыря и откинули.

Услужливые шпионы поспешили донести об этом Петру…

…Явились в доказательство любовныя письма Евдокии к Глебову, которых склад и приёмы – более риторские, выисканные, нежели простые разговорные, как следовало ожидать от русской малограмотной и малообразованной женщины, какова была Евдокия; так что можно подозревать подделку их к ея обвинению. Глебов не был Абелардом, а Евдокия Елоизою.

Ея переписка с Глебовым, несколько строк из которой можно прочесть дальше, обнаруживает душу нежную, страстную, умеющую любить.

В Государственном архиве хранятся девять писем от инокнни Елены к Степану Глебову; все они писаны рукою Каптелины от бывшей царицы, как засвидвтельствовал сам Глебов.

Её уличили письма, написанные её рукой, свидетели и её собственное признание не только в государственной измене, но также в супружеской неверности, в её связи с боярином Глебовым.

Привезённая Скорняковым-Писаревым в Москву, Евдокия доведена была до последней степени унижения как царица, как женщина.

Прежнюю супругу царя в Преображенском на генеральном дворе поставили на одну доску с Глебовым, чтобы вынудить у нея показание о возведённом на неё преступлении против святости супружескаго ложа; при ней пытали других, что называлось тогда, «на заказ». Устрашённая видом пыточных орудий и самых мучений, оглушённая воплями, криками и предсмертными стонами, слабая, запуганная женщина приняла на себя вину и даже подписалась в том.

На другой день царица-инокиня написала собственноручно следующее показание: «Февраля в 21 день я, бывшая царица, старица Елена, привожена на Генеральный двор и с Степаном Глебовым на очной ставке сказала, что я с ним блудно жила в то время, как он был у рекрутскаго набору; и в том я виновата. Писала своею рукою я, Елена».

Но Глебов решительно отвергнул это и твёрдо стоял в своём показании до последняго дыхания. Приведём здесь свидетельство не туриста какого-либо, но адъютанта императора, близкаго к нему и к императрице Екатерине I, очевидца многих описанных им событий… Вот что говорит Вильбуа: «Среди ужасных пыток, которыя Глебов терпел, по воле и в присутствии самого царя, шесть недель сряду, чтобы исторгнуть у оговорённаго признание, он твердо защищал честь и невинность Евдокии». Ему стоило только выговорить слово обвинения Евдокии, он избегнул бы жесточайших пыток и мучительной казни…

Глебов вынес эту пытку с героическим мужеством, отстаивая до последнего вздоха невиновность царицы Евдокии и защищая её честь. Между тем он знал, что она сама признала себя виновной вследствие естественной слабости, свойственной её полу, и под угрозой тех пыток, которые ей готовили, чтобы заставить её признать себя виновной.

К сожалению, роль романтического героя, каковым изображают его некоторые сочувствующие ему писатели, не подтверждается материалами дела. Как ни жаль нам расставаться с его героическим образом, но он не подтверждается материалами дела. Из них видно, что Степан Глебов не долго хранил тайну своих отношений с бывшею царицею.

Взятый лейб-гвардии капитаном Львом Измайловым, Степан Глебов 20 февраля собственноручно показал: «Как я был в Суздале у набора солдатскаго, тому лет с восемь или с девять, в то время привёл меня в келью к бывшей царице, старице Елене, духовиик ея Фёдор Пустынный, и подарков к ней чрез онаго духовника прислал я два меха песцовых, да пару соболей, косяк 6aй6epeкa Немецкаго, и от пищей посылал. И сшёлся с нею в любовь чрез старицу Каптелину и жил с нею блудно. И после того, тому года с два, приезжал я к ней и видал её. А она в тех временах ходила в мирском платье. И я к ней письма посылал о здоровье; и она ко мне присылала ж чрез служебников моих Василья Широва и чрез своих людей Василья да Сергея Михеевых. А которыя письма у меня выняты, и где письма от нея, Елены, рукою старицы Каптелины, в том числе и от нея Каптелины некоторыя. А что в тех письмах упоминается о перстнях, и те перстни один золотой с печатью, на котором вырезан цветок с короною, и другой с лазоревым яхонтом; из того же числа с цветком отдала она, бывшая царица мне Степану; а другой велела отдать дочери моей; а против того взяла она бывшая царица перстень же с лазоревым яхонтом».

Между тем как все это происходило, царь, начав розыск по делу об участниках в бегстве и других замыслах царевича Алексея, приказал произвести следствие и в Суздале. Тогда все открылось. В комнатах царевны Марии Алексеевны найдено было письмо Досифея весьма неприличного содержания, а у Степана Глебова, арестованного в Москве, отобрано девять писем Евдокии, написанных совершенно во вкусе старинной московской нежности. Царица диктовала их Капитолине из опасения быть узнанной, если б с посланным случилась какая-нибудь беда.

Старица Каптелина: «К ней, царице-старице Елене, езживал по вечерам Степан Глебов и с нею целовалися и обнималися. Я тогда выхаживала вон; письма любовные от Глебова она принимала и к нему два или три письма писать мне велела».

Как бы то ни было, но скандалезная переписка, истинная или поддельная, напечатана при высочайшем манифесте церковными буквами.

Чтоб показать народу, насколько Екатерина была достойнее престола, чем эта слабая раба предрассудков и суеверия, царь повелел прочесть эти письма в полном собрании Сената вместе с признанием Евдокии, что они писаны от неё и что получавший их пользовался её любовью.

В манифесте 5-го марта, это передано во всеобщее известие. Пётр не щадил ея.

А в письмах, которыя выняты у Степана Глебова от бывшей царицы, написано:

«Благодетель мой, здравствуй со всеми на многия лета, пиши к нам про здоровье своё, слышать желаем; пожалуй, мой батюшка, мой свет, постарайся ты за меня, где надлежит, и как ты знаешь кем; только ты, ради меня, себе тесноты не чини, пожалуй. Пожалуй только кем можно сделать, порадей, мой батюшка кем-нибудь; хоть бы малая была польза моему бедству. Подай, мой батюшка, помощи, только я на тебя надеюся, ты помоги мне, да пиши пожалуй про всё, что у вас делается. Пожалуй, мой свет, походи за меня, как ты знаешь, только себе тесноты не чини, по тамошнему на мерку(?), ты поступай как можно вам; изволь ты пожалуй Васильевну-то посылать побить челом, где ты знаешь, чтоб она вместо меня била челом кому ты знаешь, кто бы мне помог, горести моей; ты её учи кому бить челом станет; а я, надеяся крепко и твёрдо; пожалуй, мой батько, где твой разум, тут и мой, где твоё слово, там и моё; где твоё слово, тут моя и голова; вся всегда в воле твоей ныне и впредь; ей, неложно говорю; пиши ты про всё, прошу слёзно у тебя, и молю неутешно прошу, добивайся ты о себе, чтобы тебе на службе не быть; что ни дай, да от службы отступися как-нибудь; ей-ей. Тебе денег пришлю сот с семь, нарочно пришлю человека с деньгами, только ты добивайся, чтоб тебе не быть на службе: а письма твои дошли сохранно, Яков детина умный, в своём письме твои письма присылает к нам; верь ты ему, а мы ему верим».

«Благодетель наш, здравствуй: что ты к нам пишешь без толку; не можем разсудить? Куда тебя зовут на новоселье, изволь пойдтить ради меня, себе добра не теряй. Дай Бог тебе всякое благо получить себе, кто б тебе не помог, а мы тебе, ей, не злодеи; но Бог видит нашу неправду, ей, от самой простоты поступаем мы. А ты пишешь к нам, что-де лукавством и пронырством не взять, что же мне делать? Коли такову Бог меня безчастную родил? Мне кажется, я не лукава, а вам кажется, я лукава. Пишешь ты: о нас не смеешь ходить; пожалуй ходи, да добивайся себе благого, а я к тебе часа(?) пришлю деньги два ста, своих пришлю триста рублёв, откупайся как ты знаешь; и всем сули, не жалея денег, ей-ей, я пришлю своих триста, опричь твоих, пять сот пришлю, только добивайся себе пользы: кто бы тебе не помог, не опасайся ты брата моего, хотя бы кто и кроме его помощь тебе подал; от кого бы нибудь тебе пользу получить, мой брат за это на тебя, ей-ей, не станет гневаться. Промышляй кем-нибудь себе, как Бог тебя наставит, добивайся себе лучшаго: ты бы нам подлинно всё отписал; можно тебе нашему Якову верить, он бы письмо, не затеряв, прислал бы подлинно; а Яков твоё письмо прислал в своём письме, ей, сохранно, ты ему верь, ведь мы ему, ради тебя, и велели на Москве-то жить, будто ради дела живёт, ей ради твоей честности. А ты скоро бездушник нас забыл, а ты бы как написал письмо, дал бы послать не мешкатно, ведь езда безпрестанно есть; а Яков часто к твоему двору приходит да отказывают. Чего вы ради опасаетеся? пожалуй отпиши? Что вы не пускаете его на двор, ей, ради меня, вам никакой траты вашему здоровью не будет; ей, не опасайтеся, что вы на двор наших не пускаете. Чему-то ведь быть? Горесть моя ныне, кабы я была в радости, так бы меня и в дали сыскали, а то ныне горесть моя, забыл скоро меня, не умилостивили тебя здесь мы ничем. Мало знать лицо твоё, и руки твои и суставы рук и ног твоих, мало слезами моими обливали? они не успели угодное сотворить, знать прогневали тебя нечем, что по ся место ты не хвалишься, гораздо тебе огорчилися мы, что забыл, никого не пришлёшь к нам, да и наших к себе на двор не пускаешь; как-то Яков уже насилу добился, чаю ходил не пять раз? Насилу Бог велел твои очи увидеть, али ты то боишься, что ты ко мне ходил, ей, мой свет, не бойся ни мало, сама я больше всех знаю, не бойся ныне и впредь, хотя кто не ведает, что ты ко мне и ходил, не бойся; всех ведь я знаю. Горько да мне одной, а с вами Бог. Пожалуй, отпиши, скоро ли тебе ехать-то с Москвы? Добивайся токмо, чтобы тебе быть в губернии Московской, чтобы тебе ближе быть, как-нибудь добивайся себе пользы, как бы лучше тебе, так себе и делай; али уж набору не быть? Добивайся ты, мой батюшка, чтобы тебе сесть на воеводство? Можно это дело сделать княгине Анне Артамоновне, да Тихоном Никитичем. Ей ты бей челом, хоть почти ты её чем, а и бей ты челом Ферафону; то как знаешь, так себе и промышляй. Я и сама не знаю, как тебе быть; как уже мне с такой печали на свете жить? Тому ли было думано? 3ело, зело грустно и печально; батько мой, как-нибудь домогайся, как ты знаешь, а я часа к тебе пришлю всего, с чем тебе ехать. Если бы ты близко был нас, не так бы то и было, зело мне горько о разлучении: как-нибудь домогайся; а брату моему печаль, что мало я могу, также что сына моего нет, то-то он к тебе не промолвил, не диви ты на него; домогайся как знаешь, пожалуй не забудь нас… А у нас безпрестанно плачут горько, неутешно. Ты верь Якову Стахееву. Нарочно, пожалуй, мой свет, пиши, пока ты на Москве; что ты один, али с женою едешь, за каким делом? Прошу и молю с горестью, на сколько едешь, пожалуй, отпиши подлинно? Добивайся ты, чтобы тебе хоть плату платить, хотя бы уже дома тебе жить, сули хоть ста четыре рублёв, ктоб нибудь тебе помощи подал; ей, ей, недосадно моему брату будет, также и мне. Кто же вступился бы в твои горести, или где бы тебе ближе быть у какого дела, али скажи, что ты скорбен. Дай, мой свет, плату, да живи дома, а я тебе, ей, ей, ей, не солгу, пришлю пять мешков денег, как-нибудь добивайся, с неделю не умывайся, ей назовут тебя скорбным. Поди, поди на новоселье, ради добра, за чем туда не идти? Что ты там про монастыри пишешь, ох вор, ещё ты к ней не откинул ходить? Пожалуй ходи, только себе добивайся добра; ведь я тебе только не велела ходить по монастырям, а то ни куда тебе не заказывала; знать, что ты пишешь про монастыри, за чем в монастыри тебе не ходить, ради добра, только зла не твори. За что ты мне божился, а я не тебе верю, но Богу, святителю Николе, ему веру крепку держу, что он наше моленье не презрит. С тою правдою держися ты, живи смирнее, не забудь мою любовь к тебе; а я уже только с печали дух во мне есть. Рада бы была смертию, да где её взять. Пожалуйте помолитеся, чтобы Бог мой век укоротил, ей, рада тому. Да пишешь ты про архимандрита, и я ему ничего не говорила ни про что: так он врёт, плюнь ты на него, не слушай ничего, ей, он про тебя не будет говорить, небойся ты ничего. Ведь Яков нарочно, ради тебя, на Москве-то живёт. Он нам верен, и ты ему верь, пиши не опасайся ничего, а мы чаяли с нею, что тебе на Москве-то жить. Мы ради тебя хотели Якова на стряпню посадить, что мне делать, коли проста сердцем. Бог видит моё лукавство и пронырство, что ты определён виневать(?), едешь ты туда на службу, или ради дела едешь? пожалуй отпиши, пожалуй не круши меня, отпиши подлинно, не мешкав, дай скорей ведомость, чтобы с печали, безразсудно не умереть мне, что ты именно не отписал, кто тебя зовёт на новоселье, ведь ты сам знаешь, видя какой случай доброй, где себе чая блага, также и к нему, ты так и поступай, а я ведь не буду про доброе сердитовать».

«Свет мой, батюшка мой, душа моя, радость моя, знать уже зло-проклятый час приходит, что мне с тобою разставаться; лучше бы мне душа моя с телом разошлась бы. Ох, свет мой, как мне на свете быть, без тебя как бы живой быть? Уже моё проклятое сердце давно послышало, и что тошно давно мне, всё плакала. Но мне с тобою знать будет разставаться. Ей, ей, сокрушаюся! И так, Бог весть, каков ты мне мил. Уже мне нет тебя милее, ей Богу! Ох, любезный друг мой, за что ты так мил? Уже мне ни жизнь на свете. За что ты на меня, душа моя, был гневен? Что ты ко мне не писал? Носи, сердце моё, мой перстень, меня любя. А я такой же себе сделала, то-то я у тебя брала. Знать ты, друг мой, сам этого пожелал, что тебе здесь не быть? И давно уже мне твоя любовь знать изменила. Все ты слушал слуг, что я к тебе пришлю, то и ты отпишеши ко мне. Вот уже не на кого будет и сердитовать: для чего, батька мой, не ходишь ко мне? что ты не ходишь, не дал мне на свою персону насмотреться? Толи твоя любовь ко мне, что ты ко мне не ходишь? Уже, свет мой, не к кому будет и притти. Или тебе даром, друг мой, я? Знать, что тебе я даром, а я же тебя до смерти не покину никогда, ты из разума моего не выдешь. Ты, мой друг, меня не забудешь ли, а я тебя ни на час не забуду. Как мне с тобою будет разставаться? Ох, коли ты едешь, коли меня, батько мой, ты покинешь, ох, друг мой, ох, свет мой, любонька моя! пожалуй, сударь мой, изволь ты ко мне приехать завтра к обедне, переговорить кое-какое дело нужное. Ох, свет мой, любезный мой друг, лапушка моя, отпиши ко мне. Порадуй, свет мой, хоть мало что, как тебе быть, где тебе жить; в Владимире или в Юрьеве, али в Москву ехать? Скажи пожалуй, отпиши, не дай мне с печали умереть, поедь лучше ты к Москве, нежели тебе таскаться по городам; приедь ко мне, я тебе нечто скажу. Послала к тебе галстук я, носи, душа моя, ничего ты моего не носишь, что тебе не дам я, знать я тебе не мила, то-то ты моего не носишь. То ли твоя ко мне любовь: ох, свет мой, ох, душа моя, ох, сердце моё, надселася по тебе, как мне будет твою любовь забыть? Будет как, не знаю я, как жить мне, без тебя быть, душа моя, ей тошно, свет мой, не что не знаю как уже, братец мой, батюшка, свет мой, как нам тебя будет забывать? Ох, свет мой, что ты не прикажешь ни про что, что тебе годно покушать, братец? А с чем у тебя мешки те пропали? С уздами ли, или с иным чем? Скажи, сердце, буде досуг, приди хоть к вечерне».

А таких же, равным образом, от нея же, бывшей царицы, к нему, Глебову, писанных ещё шесть писем. Да у него жь, Степана, выняты письма же о возмущении народа против царскаго величества.

Четвёртое письмо царицы-инокини Евдокии Степану Глебову (отрывок): Послала я, Степашенька, два мыла, чтоб был бы бел ты.

От Каптелины (приписка). Братец! не потачь побелися, так белее будешь. Прислать ли белил к тебе? Лучше белил будешь. Белися, братец, больше, что ты был бы бел.

Письмо 5. Стешюнко, мой друг! Здравствуешь ли ты, свет мой! ничего не пишешь. Или какой гнев твой на нас?

От Каптелины. Братец мой, батюшко! Челом бью я тебе сорочкой с порты; а матушкины сорочки еще не поспели. Пока мою носи на здоровье, братец. Не зазри меня, что я тебе порты прислала: ты меня от всех опаси.

Скоро ревность царицы надоела и Глебову; он бросил её, и сосланной царице осталось в утешение разъезжать молиться по монастырям и сёлам, где отдавали ей почести царския. Странно и замечательно, что в эту эпоху изобилия донощиков и охотников до подмётных писем, никто не донёс Петру о похождениях Евдокии, – всё обнаружилось только с приездом царевича Алексея Петровича в Москву, в Феврале 1718 года. Кто сделал донос Петру, от кого он узнал обо всём, остается до сих пор неизвестным.

Здесь пропускаем подробности ея богомоленных путешествий по монастырям: оне почти все одинаковы.

Вообще поездки Царицы по монастырям были довольно торжественны. Впереди ехали верхом служители монастырские, потом карета Царицы с опущенными занавесами; она ездила постоянно с своим другом, старицею Каптелиною. Возле кареты Карло Иван Тереньтьев верхом, потом опять служители монастырские; за ними другая карета с платьем и рухлядью Царицы; потом коляска с монахинями и попом, за ними тянулись подводы (до 15-ти) с съестными припасами и напитками, тут же ехали и повара.

Письмо 8. Ах друг мой! что ты меня покинул? за что ты на меня прогневался? что чем я тебе досадила? Ох друг мой! Ох душа моя! Лучше бы у меня душа моя с телом разлучилася, нежели мне было с тобою разлучиться! Кто мя бедную обиде? Кто моё сокровище украде? Кто свет от очию моею отъиме? Кому ты меня покидаешь? Кому ты меня вручаешь? Как надо мною не умилился? Что, друг мой, назад не поворотишься? Кто меня бедную с тобою разлучил? Что я твоей жене сделала? Какое ей зло учинила? Чем я вас прогневала? Что ты, душа моя, мне не сказал, чем я жене твоей досадила, а ты жены своея слушал? Для чего, друг мой, меня оставил: ведь бы я тебя у жены твоея не отняла; а ты ея слушаешь. Ох, свет мой! Как мне быть без тебя? Как на свете жить? Как ты меня сокрушил? Изтиха что я тебе сделала, чем сделала, чем тебе досадила? Что ты мне мою винность не сказал? Хоть бы ты меня за мою вину прибил, хоть бы ты меня, не вем как, наказал за мою вину. Что твоё это чечениеге (sic), что тебе надобно стало жить со мною. Ради Господа Бога, не покинь ты меня; сюды добивайся. Ей! сокрушаюся по тебе!

От Каптелины. Братец мой друг, прости, прости, прости, душечка моя! Ох, сердце моё, прости! обманул ты нас; а матушка по тебе уже сокрушилася; уже тоску навела. Свет мой, ей разговариваю; а она без меры рвётся, лице свое бьёт, что ты её покинул, и неутешно плачет.

Глебов, опасаясь вредных последствий для царицы и для себя от лазутчиков, которыми окружена она была, сам стал удаляться от неё; но эта мера не спасла ни его, ни её от Петра, который конечно уже не из ревности к отверженной им жене, но для одного оправдания себя пред народом, произвёл строжайшее следствие не только над ними, но и над всеми, сколько-нибудь прикосновенными к этому делу. Он подозревал и жену и сына своего Алексея в тайном сношении с заговорщиками против него.

Письмо 9. Радость моя! Есть мне, про сына отрада малая. Что ты меня покидаешь? Кому меня вручаешь? Ох, друг мой! Ох, свет мой! Чем я тебя прогневала, Чем я тебе досадила? Ох, лучше бы умерла, лучше бы ты меня своими руками схоронил! Ох, толи было у нас говорено? К доброй воли меня покинул. Что я тебе злобствовала, как ты меня покинул? Ей, сокрушу сама себя. Не покинь же ты меня, ради Христа, ради Бога! Прости, прости, душа моя, прости, друг мой! Целую я тебя во все члены твоя. Добейся, ты сердце моё, опять сюды; не дай мне умереть. Ей, сокрушуся!

От Каптелины. Братец мой! Матушка твоя по тебе неутешно плачет, в голос вопит по тебе. Уже так вопит, так вопит по тебе, что ты её покинул. Уже братец без меры, мол, добивайся ты сюды, друг мой!

От царицы. Пришли, сердце моё, Стешенька, друг мой, пришли мне свой камзол, кой ты любишь; для чего ты меня покинул? Пришли мне свой кусочек, закуся. Как ты меня покинул! Ради Господа Бога, не покинь же ты меня. Ей сокрушу сама себя! А сын-де мой сам поехал охотой на два месяца. Ох! сердце моё терзается по тебе. Не забудь ты меня, не люби иную. Чем я тебя так прогневала, что меня оставил такую сирую, бедную, несчастную?

В это же время обнародовано объявление (манифест), в котором обнаруживалось преступление Суздальских виновных из писем и словесных признаний; но письма эти у меня все пропали, кроме того, которое епископ Досифей, запутавши многих своими вымышленными видениями, собственноручно писал к сводной сестре его царского величества, царевне Марье Алексеевне, каковое письмо найдено было в покоях царевны и заключало в себе следующее: (В этом письме епископ Досифей пересказывает знакомые уже нам свои видения с участием святого царевича Димитрия, который предрекает смерть Петра Первого и восхождение на трон царевича Алексея Петровича. – Е.Г.)

(При чтении Манифеста, создаётся впечатление, что всё следствие по делу бывшей царицы велось с исключительной навязчивой целью доказать, что она была всё же пострижена в монахини, Петру это надо было, чтобы подтвердить тот факт, что он исключительно и необратимо холост, ему необходимо было предстать таким перед Богом, перед Европой, перед собственным народом. И только потому в деле так жестоко и выпукло был сделан акцент на отношениях бывшей царицы и майора Глебова. – Е.Г.)

«И по привозе оных (суздальских преступников и подозреваемых) в Москву о вышеписанном розыскивано, и с розыску показали: а именно: Суздальскаго Спасскаго Ефимьева монастыря, иеромонах Иларион сказал, что он её, бывшую царицу, в вышеозначенное время постриг, и имя ей нарёк во иноцех Елена.

Крылошанки старицы Вера и Елена, которыя при том обряде (в действе были) сказали, что при них её постригли, и они в том действе были.

Старица казначея Маремьяна сказала, что её, бывшую царицу, у неё в келье постригли.

Суздальскаго собора ключарь Фёдор Пустынной, который у нея, бившей царицы, был духовником, своеручным своим письмом объявил, что она была пострижена, и он исповедывал её исповедью монашескою; а именно как в том его письме написано, и с него здесь копия: «Царицу Евдокию в монашеском платье он видал, и ведал, что она пострижена, и имя ея в иноцех Елена, и исповедывал ее монашескою исповедью. Сие письмо писал Фёдор Пустынной своею рукою».

Да он же Фёдор и Покровскаго монастыря протопоп Герасим и попы Герасим же, Иван Кузьмин, Иван Яковлев, Иван Андреев; дьяконы: Матвей Артемьев, Михайло Васильев, подьякон Иван Пустынной, да старицы: казначея Маремьяна, келейная ея, бывшей царицы, старица ж Каптелина, и простые монастырские служители, и другие персоны, которые по тому розыскному делу прилучились, сказали именно, что она пострижена, а монашеское платье скинула, и ходила в мирском…».

Спасский иеромонах Иларион о пострижении Евдокии показал: «Как прислан был указ с окольничим Семёном Языковым в Спасский Евфимеев монастырь, архимандрит Варлаам послал меня в Покровский девичий монастырь. Я пришёл с ним, Семёном, к нынешней казначее Покровскаго монастыря Маремеяне и в келье ея царицу постриг, под именем Елены, и отдал её под начало игуменье Марфе, которая уже умре. Как она сняла чернеческое платье, не знаю; о пострижении ея духовник Фёдор ведал»… Ключарь Фёдор Пустынный объявил, что царицу в монашеском платье видел и ведал о пострижении ея; исповедывал монашескою исповедью. Писал к ней Авраам Лопухин, что Государь хочет постричь сына… Покровскаго монастыря старица-казначея Маремеяна сказала: «У меня в келье постригали царицу; а подлинно ли постригли, не ведаю, для тото, что её постригли за завесом; чернеческое платье она носила недель с десять, или и больше, не помню; а после какой ради причины скинула, не знаю; только сказывала, что не отрекалась; после того всё ходила в мирском платье. А крылошанки были при пострижении Вера, Елена, да Каптелина»… Старица Каптелина: «Царица была пострижена; с того времени, и по снятии чернеческаго платья, мяса не ела и правило исполняла монашеское…».

Показания нескольких свидетелей и собственноручное признание Евдокии убедили Петра I в том, что его бывшая жена была пострижена в монастырь и, следовательно, его брак с Екатериной является действительным, а сын Пётр Петрович от второй жены – законным наследником.

Привезённых допрашивали и пытали, одним отрубили головы, других секли кнутом и сечённых, с вырванными ноздрями, ссылали на каторгу. Ужасныя мучения развязали языки приближённых к Евдокии; они разсказали о ея сношениях с царевною Марией Алексеевной, враждебною Петру, о переписке с братом царицы Авраамом Лопухиным, и с племянником Григорием Собакиным и другими. При розыске в тайной канцелярии, арестовано и посажено в тюрьму более 150 человек, которым был престрашный допрос и пытки.

Мятежников, после упорного запирательства, повели к пыткам, которыя были неслыханно жестоки. После жесточайшего сечения кнутом, их жгли на огне, после огня опять секли, а после ударов снова подвергали огню. Так в Москве сменяются одни другими истязания на пытке. Царь так сделался недоверчив к своим боярам, что не верил в их добросовестность и опасался поручить им даже малейшее участие в допросе; сам составляет допросные пункты, сам допрашивает преступников, запирающихся доводит до сознавая, а тех, которые упорно молчат, приказывает подвергать жестокой пытке; для этой цели в Преображенском, где производится строжайший розыск, ежедневно разводимо было до тридцати костров и более.

Тогда же, по именному указу государя, устроены по дороге заставы, разставлены офицерские караулы. Без подорожных, высочайше утверждённых, никто не мог ни приехать в Москву, ни выехать из нея.

Около Кремля вновь втащили двух живых человек на колеса, изломав им предварительно руки и ноги; несчастные весь вечер и всю ночь изнемогали в невыносимых терзаниях под бременем бедственнейшей жизни и от ужасной боли издавали жалостнейшие вопли. Один из сих, младший годами, вынеся продолжительнейшие муки, полусутками пережил своего товарища. Между тем царь, роскошно обедая у боярина Льва Кирилловича Нарышкина, в кругу всех представителей иностранных держав и своих министров, долго отказывал им удовлетворить их убедительнейшим просьбам о пощаде несчастного от дальнейших мучений. Наконец, утомленный настойчивостью просителей, царь приказал всем известному Гавриле прекратить мучения живого еще преступника, застрелив его из ружья.

Главные лица, замешанные во всём этом деле, кроме царевича и не раз упомянутого уже Кикина, были: бывшая царица Евдокия, или Авдотья, урождённая Лопухина, её духовник, сводная сестра его величества Мария Алексеевна, царевич Сибирский, боярин Степан Глебов, архиепископ Ростовский Досифей и казначей Суздальского монастыря.

Подозрительность государя дошла до невероятной степени: он усомнился было в преданности перваго своего любимца Меншикова; с трудом разсеял фаворит это подозрение.

Сто пятьдесят мятежников проведены к Яузе. Говорят, что царь отрубил мечом головы восьмидесяти четырем мятежникам, причем боярин Плещеев приподнимал их за волосы, чтобы удар был вернее. Три меча были приготовлены для этого употребления. Один из них, когда царь им замахнулся, разлетелся вдребезги, и удар не последовал. Казаки, участвовавшие в этом мятеже, были четвертованы и после того посажены на позорный кол, для того, чтобы все знали, какая казнь ожидает впредь тех, которые, побуждаемые беспокойным духом, решатся на подобное дерзкое преступление. Пяти другим, имевшим более коварные замыслы, отрублены сперва руки и ноги, а потом и головы.

«Степану Глебову, за сочинённыя у него письма к возмущенно на его царское величество народа, и умыслы на его здравие, и на поношение его царскаго величества имени и ея величества государыни царицы Екатерины Алексеевны, учинить жестокую смертную казнь; а что он о письмах с розыску не винился, что он их к тому писал, а говорил, яко бы писаны о жене его, а иныя и об отце, и о брате и о сыне; переменяя речь, и то видно, что он чинит то, скрывая тех, с кем он умышлял, и, прикрывая своё воровство, хотя отбыть смертныя казни; но те его письма о том воровстве явно показуют, да и он от них и сам не отпирался, что те письма писал цыфирью он, Степан; да и потому он смертныя казни достоин, что с бывшею царицею, старицею Еленою, жил блудно, в чём они сами винились имянно; а движимое и недвижимое имение всё взять на Государя».

Твердость этого Глебова во время мучений была невероятной, так что я сомневаюсь в том, чтобы в древней или новой истории можно было бы найти пример, похожий на этот.

Несомненно, Глебов имел любовную связь с царицей Евдокией. Ему это доказали показаниями свидетелей и перехваченными письмами государыни к нему. Но, несмотря на эти доказательства, он неизменно продолжал отрицать обвинения. Он оставался твёрдым в своих показаниях и ни разу не выдвинул ни малейшего обвинения против чести государыни, которую он защищал даже во время самых различных пыток, которым его подвергали по приказу и в присутствии царя. Эти пытки длились в течение шести недель и были самыми жестокими, которым подвергают преступников, желая вырвать у них признание.

Какими чувствами руководился Петр, начиная этот процесс и в особенности придавая ему такой жестокий характер? Нельзя представить себе ревности по отношению к этой отверженной супруге, забытой и скрывавшейся под монашеской рясой, да к тому же известна его снисходительность к проступкам подобнаго рода. Таким образом, этот процесс является в этом отношении совершенным исключением. Переписка Евдокии с ея любовником могла лишь удостоверить их полную невинность в политическом смысле: там нет других вопросов, кроме любви. Бывшая царица очень легко поддалась попытке получить обратно своё мирское платье, поддалась мечтаниям, поддерживавшимся среди ея окружающих, о возврате в более или мене близком будущем былого блеска; но и с той и с другой стороны не шли дальше надежд. Не была ли Евдокия в этом обстоятельстве жертвой другой ревности и другого гнева? Пропустим ещё семь лет: Пётр умер, и это событие, которое можно бы счесть счастливым для заключённой, послужило сигналом к новому отягчению ея участи: её извлекли из монастыря, отвезли в Шлиссельбургскую крепость, и поместили в подземную тюрьму, населённую крысами. Больная, она имела для своих услуг только одну дряхлую служанку, которая сама нуждалась в помощи и уходе. Её держали там два года. Кто сделал это? Тот, кто теперь царствовал: Екатерина Первая. И вот тут и есть, может быть, ответ на вопрос, поставленный мною выше.

Между тем во всём этом деле, заметим мимоходом, во всём розыске, нет ни слова о Царевичи Алексее Петровиче и об отношениях к нему казнённых преступников. Выбраны

для осуждения их совсем другия вины – оставление монашескаго платья, поминание на ектениях, связь с Глебовым. Все эти вины такого рода, что не могли влечь за собою подобнаго уголовнаго наказания. Все эти вины, вероятно, известны были прежде и оставлялись без внимания, тем более что противная сторона не отличалась же слишком строгою непорочностию. Предать их теперь суду, счесть их достойными такого страшнаго наказания, было действием другаго разсчёта и вместе совершеннаго произвола, – новое разительное доказательство искусственности, недобросовестности процесса. Если б Пётр решил кончить дело с женою и сыном сам по себе, без суда, без манифестов, без цитат из Священнаго Писания, из Уложения, то его оправдать, или, по крайней мере, собрать circonstances attenuantes в его пользу, объяснить, было бы для безпристрастнаго изследователя, для строгаго историка, гораздо легче.

Ходившие в то время слухи о бывшем, или ожидаемом ещё, восстании в России были совершенно неосновательны, и при этом случае я должен заметить, что хотя и нельзя отрицать того, что некоторые отдельные лица питали в себе разные возмутительные помыслы и были недовольны настоящим правлением; но простой, тёмный народ, никогда не поднимающийся без вождей, так страшно запуган, и безопасность царского трона так прочно установлена, что плохо пришлось бы недовольным, если б они вздумали посягнуть на восстание: ибо царь вполне может рассчитывать на преданное ему войско. Для возмущения необходимо, чтобы духовенство или знатнейшие бояре пошли впереди. Но большинство попов в России люди низкого происхождения, без связей и богатства, всю же светскую знать из целой России царь призвал в Петербург и постоянно имеет её на виду, перед своими глазами; поэтому невероятно, чтобы этот монарх, пока он жив, мог чего-либо опасаться. Хотя Русское дворянство искони отличалось покорностию и преданностию царям своим, но черты эти в прежнее время были ничто в сравнении с теперешними.

Пётр с молодых лет был отвлечён от семейнаго очага войнами, путешествиями, трудами на пользу России. Но заботился ли он, в самом деле, о воспитании в своём наследнике преемника, достойнаго себя и способнаго продолжать его дела, о чём стал повидимому так безпокоиться, когда уже было поздно и будущий преемник его успел давно и облениться и испортиться? Мы видели, что царевич быль им заброшен и именно в те годы, когда о нём больше всего нужно было заботиться. Отец сам поселил его близ той среды, которая заведомо была враждебна его делу. Затем, не смотря на железную волю свою, он был околдован прелестями Екатерины и под влиянием ея и Меншикова, стал ещё более отдалять от себя сына для выгоды их и привенчанных своих детей. После того он женил Алексея против его воли и стал оскорблять и его, и его супругу. Только что Екатерина рождает ему перваго сына, он отдаёт сыну письмо с угрозами и требованиями. Сын просится в монастырь, положим и не совсем искренно, хотя последствия доказали, что он предпочитал сидеть в австрийских крепостях, даже без духовника, не смотря на своё ханжество, возвращению к отцу, где его мучили, оскорбляли и окончательно спаивали. Пётр сам отлагает решение на полгода и сам же, по истечении срока, упрекает сына за то, что тот не отвечает, и зовёт его в Копенгаген. Царевич скрывается и находит убежище. Гнев Петра не знает пределов; он хочет и поймать царевича, и грозит цесарю, и хитрит с ним. Что же ему за дело до этого ненавистнаго сына, который так кстати избавил его от себя? Неужели этот жалкий, пустой юноша опасен для России, которая трепещет одного взгляда Петра? Неужели в его воле отнять у отца власть и переиначить его дела? Нет, этого не мог думать Пётр или это могло быть только второстепенным соображением. Он хотел возвращения царевича, чтобы поставить на своём; чтобы наказать его в отмщение за стыд, который он нанёс ему в Европе, узнавшей тогда близко каково жить при Петре и его кровным; чтобы казнить своих, хоть и немногих, недоброжелателей; чтобы удовлетворить этой инстинктивной потребности деспотизма, у которой из рук ушла жертва; наконец, по ненависти к сыну и угождению Екатерине. Для этого он употребляет всевозможныя средства, даже самыя неразборчивыя: шпионство, угрозы, подкупы, наконец, обманы, перед которыми ничто обман царевича, который не искренно соглашался постричься и впоследствии скрыл при допросах разныя обстоятельства побега, из которых некоторыя мог и просто забыть. Пётр положительно и безусловно обещал отрёкшемуся от наследства сыну полное прощение, даже уверял его, что судьба его улучшится, клялся в том Богом и Его судом, лишь бы он возвратился; до самаго приезда царевича в Москву он обнадёживал его в письмах позволением жениться на Афросинье и обещанием безнаказанности. Но, только что Алексей Петрович в Москве, сцена переменяется. Вместо того, чтобы удалить несчастнаго и жалкаго сына, втихомолку заставив его подписать отречение, и издать манифест о назначении наследником Петра, начинается какое-то злобное торжество всенародно, во дворце и в соборе, для отречения царевича, и выдаётся самый оскорбительный для него манифест (3-го февраля 1718), где говорится о заботах, о его воспитании, о милостях к нему (чего никогда не бывало), где отец, как бы забыв собственное поведение с первой супругой и проступки против седьмой заповеди, упрекает сына за нелюбовь к покойной жене и связь с Афросиньей. В тот же день Пётр обещает сыну своё прощение, но уже не безусловно, как было, когда дело шло о том, чтобы уговорить царевича отказаться от покровительства цесаря, который положительно объявил, что он ни в каком случае не выдаст сам Алексея. Теперь несчастному объявляется милость, если он не только торжественно отречется от престола, но и откроет всех участников бегства, то есть ценою предательства. На другой день Пётр задаёт сыну вопросные пункты ещё с новыми, более подробными требованиями признаний и с угрозою лишить его жизни в случае какой-либо утайки. Дело ясно: царевич поверил ложным уверениям и возвратился, обнадёженный в безнаказанности; страх заставляет его погубить своих сообщников; но и это не спасает его: малейшая забывчивость с его стороны, и предлог для предрешённой уже казни готов. Таково начало этой судебной процедуры, длившейся почти целый год в атмосфере казематов и застенков, при работе дыб, висков, медвежьих ящиков, которые вели страдальцев к колу, колесованию, увечьям и пр. Мы не станем входить здесь в подробности этого ужаснаго дела, в котором играла роль и бывшая супруга Петра с своим любимцем Глебовым, и сестра его, и были жестоко пытаны, казнены и сосланы лица светския и духовныя, знатныя и незнатныя, мужчины и женщины, а имение их описывалось на царя. Малейший оговор на кого-нибудь, и оговорённаго везли в Москву или Петербург из самых отдалённых концов России, к розыску, т.е. пыткам, которыми «con amore» распоряжался сам Пётр. Скажем только, что если все эти ужасы переносились терпеливо, то это служит новым доказательством, что Петру нечего было опасаться сына; он был слишком силён для того, чтобы сделана была попытка ниспровергнуть власть, которая могла позволять себе подобныя действия. Розыск произвёл то, в чём нельзя было и наперёд сомневаться. Злодейских умыслов царевича положительно не доказано. Открыты только пустыя надежды, ничтожныя перешептыванья, с немногими, большею частию ничтожными людьми; жалобы на несносное положение своё и нерешительныя действия без плана и точных намерений, для исполнения которых и средств бы у него не было. Словом узнано только то, что было известно в общих чертах и прежде и за что обещано было прощение.

У Лобнаго места воздвигли высокий эшафот. Близь него выстроили стенку: на ней, с именами виновных, написаны были длинные списки их преступлений.

Умягчённые нравы наши преподаёмым нам кротчайшею Владычицею нашею Катериною Великою воспитанием и примером ея милосердия увольняют меня от описания казни помянутых оскорбителей Величества и общаго спокойствия возмутителей; но грубые того времени народные нравы не могли инако быть поражаемы, как подобными сему жестокостьми, и мы не можем ни о чём судить справедливо, ежели не перенесёмся мыслями к тем временам, которыя описываем.

Рано утром, 15 марта, Красная площадь покрылась народом: на крышах, заборах, галлереях, стенах, всюду виднелись головы любопытных. Вскоре толпа заволновалась. Из Кремля истомлённые тюремным заключением, истерзанные жесточайшими пытками, вышли в длинной процессии: генерал-маиор Степан Богданович Глебов, епископ Досифей, Никифор Вяземский, Александр Кикин, казначей Суздальскаго монастыря Баклановский и до пятидесяти священников, монахов, монахинь и других лиц… Духовник царевича Алексея, Яков Игнатьев, первый склонил голову под топор палача. За ним по очереди ложилась Пустынной, Воронов, Афанасьев, Дубровский. Лопухин последним положил свою голову на плаху, обагрённую кровью. Замечательно, что во все царствование Петра, гордый брат царицы, негодуя на нововведения, упорно устранялся от какой-либо службы. Тщетно монарх предлагал ему должности почётныя: Абрам Фёдорович до самой смерти оставался непреклонен. Как он, так и его сотоварищи приняли смерть безстрашно: смело всходили на эшафот, бросали прощальные взгляды на толпы молчаливаго народа, крестились и клали головы. После кровавых пыток и теснаго заточения, смерть казалась им лучшею долей, спасением от страданий. Только Дубровский, состоявший при царевиче в качестве переводчика, показал малодушие: громко кричал он, что гибнет безвинно, что приговор несправедлив; но вопли несчастнаго раздавались в пустыне. Его втащили на плаху, разорвали рубашку, топор сверкнул, и палач подхватил за волосы окровавленную голову.

По окончании расправы его царское величество изволил ужинать у генерала Гордона, но был невесел и очень распространялся о злобе и упрямстве преступников, с негодованием рассказывая генералу Гордону и присутствовавшим московским вельможам о закоренелости одного из осужденных, который в минуту, как лечь на плаху, осмелился сказать царю, стоявшему, вероятно, слишком близко к плахе: «Посторонись, государь! Это я должен здесь лечь». Из 150 человек только трое, сознаваясь в преступлении и государственной измене, просили его царское величество, в присутствии которого давали свое показание, о прощении, а потому государь освободил их от смертной казни и простил им их преступление, так как они оказали себя достойными царской милости. На следующий день назначена была новая расправа, на которую царь приглашал генерала Гордона, так как он желал казнить преступников новым, ещё неизвестным его народу способом – не топором, а мечом. В тот же вечер многократно упомянутый мной Александр [Меншиков] ездил в карете на все перекрестки города и часто показывал обнажённый меч, давая тем знать, с каким нетерпением ожидает он кровавой трагедии следующего дня.

«За два дня до отъезда моего в С.-Петербург» – доносит резидент Плейер цесарю, – происходили в Москве казни: маиор Степан Глебов, пытанный страшно, кнутом, раскалённым железом, горящими угольями, трое суток привязанный к столбу на доске с деревянными гвоздями, и при всём том ни в чём не сознавшийся, 13-26 марта посажен на кол часу в третьем пред вечером и на другой день рано утром кончил жизнь. В понедельник 17-28 марта колесован архиерей Ростовский, заведывавший Суздальским монастырём, где находилась бывшая царица; после казни, он обезглавлен, тело сожжено, а голова взоткнута на кол. Александр Кикин, прежний любимец Царя, также колесован; мучения его были медленны, с промежутками для того, чтобы он чувствовал страдания. На другой день Царь проезжал мимо. Кикин ещё жив был на колесе: он умолял пощадить его и дозволить постричься в монастырь. По приказанию Царя, его обезглавили и голову взоткнули на кол. Третьим лицом был прежний духовник царицы, сводничавший её с Глебовым: он также колесован, голова взоткнута на кол, тело сожжено. Четвёртым был простой писарь, который торжественно в церкви укорял Царя в лишении царевича престола и подал записку: он был колесован; на колесе сказал, что хочет открыть Царю нечто важное; снят был с колеса и привезён к Царю в Преображенское; не мог однакож от слабости сказать ни слова, и поручен был на излеченье хирургам; но как слабость увеличилась, то голова его была отрублена и взоткнута на кол; а тело положено на колесо. При всём том думают, что он тайно открыл Царю, кто его подговорил и от чего обнаружил такую ревность к царевичу».

…Епископ Досифей, Кикин, казначей Суздальского монастыря и ещё один Русский колесованы, после чего тело епископа брошено в огонь, а голова его вместе с головою Кикина и двух других воткнуты на высоких шестах, расставленных четырехугольником на возведённой вновь высокой каменной стене; посреди этого четырёхугольника помещено тело посаженного на кол Глебова. Паж Баклановский и несколько монахинь жестоко наказаны телесно, а остальные виновные перевезены в Петербург. Во время этой казни, к месту собралось громадное множество любопытного народа, живущего в Москве, так что некоторые насчитывали его от двух до трех сот тысяч душ.

Разсказывают, может быть в намерении изгладить в народе дурное впечатление, по случаю жестокой казни архиерея, что секретарь, которому словесно и письменно поручена была экзекуция, ошибся: вместо того, чтобы отрубить голову, а труп сжечь, как было приказано, он, вопреки повелению, колесовал архиерея. Спрошенный, почему так сделал? отвечал, что он думал: так ему приказано. Как приговор Царя быль не столь жесток, то полагают, что сам «Бог покарал преступника». В приговоре однакож именно так и сказано, что разстриге Демиду, за лживыя на святых видения и за желательство смерти Государевой и за прочия вины, учинить жестокую смертную казнь.

Новая казнь резко отличается от предыдущих; она совершена весьма различным способом и почти невероятным: 330 человек за раз, выведенные вместе под роковой удар топора, облили всю долину хотя и русской, но преступной кровью; эта громадная казнь могла быть исполнена потому только, что все бояре, сенаторы царства, думные и дьяки, бывшие членами совета, собравшегося по случаю стрелецкого мятежа, по царскому повелению были призваны в Преображенское, где и должны были взяться за работу палачей. Каждый из них наносил удар неверный, потому что рука дрожала при исполнении непривычного дела; из всех бояр, крайне неловких палачей, один боярин отличился особенно неудачным ударом: не попав по шее осужденного, боярин ударил его по спине; стрелец, разрубленный таким образом почти на две части, претерпел бы невыносимые муки, если бы Алексашка [Менштков], ловко действуя топором, не поспешил отрубить несчастному голову. Князь Ромодановский, до мятежа бывший главноначальствующим над этими четырьмя полками, выставленными на границах следить за польскими смутами, должен был сам обезглавить по одному стрельцу из каждого полка. К каждому боярину подводили по одному стрельцу, которого он обязан был казнить топором; сам царь, сидя на лошади, смотрел на эту трагедию.

Один правдивый шкипер из Акерслота, предпринимавший в течение многих лет плавания в Московию, рассказывал здесь в Зандаме, что он сам видел в Московии, как его царское величество собственноручно отрубил топором на плахе голову одному человеку.

30-го сентября (10-го октября). Сам царь, окружённый своими солдатами, топором казнил в Преображенском пятерых мятежников за сделанную ему измену; при этом никто из посторонних близко допущен не был. Двести тридцать других мятежников были повешены, и на это ужасное зрелище, кроме великого множества Немцев, смотрели: царь, иностранные министры и московские вельможи.

Циклер перед казнью объявил, что в прежние годы, во время правления Софьи, царевна и покойный боярин Иван Милославский уговаривали его убить царя Петра. Пётр приказал вырыть из земли гроб Милославского и привезти в Преображенское село на свиньях. Гроб открыли: Соковнину и Циклеру рубили прежде руки и ноги, потом отрубили головы; кровь их лилась в гроб Милославского.

День ужасный, так как сегодня казнено двести человек. Этот день несомненно должен быть отмечен черной краской. Все были обезглавлены топором. На пространной площади, прилегающей к Кремлю, были приготовлены плахи, на которые осужденные должны были класть головы. Я измерил шагами длину плах и нашёл, что ширина вдвое их длины. Его царское величество с известным Александром, общество которого он наиболее любит, приехал туда в карете и, проехав через ужасную площадь, остановился неподалеку от неё, на том месте, где тридцать осужденных поплатились головой за свой преступный заговор. Между тем злополучная толпа осуждённых наполнила вышеозначенную площадь. Тогда царь пошёл туда, для того чтобы при нём были казнены те, которые в отсутствие его составили святотатственный замысел на столь беззаконное преступление. Между тем писарь, становясь в разных местах площади на лавку, которую подставлял ему солдат, читал во всеуслышание собравшемуся народу приговор на мятежников, чтобы придать большую известность безмерности их преступления и справедливости определенной им за оное казни. Народ молчал, и палач начал трагедию. Несчастные должны были соблюдать известный порядок: они шли на казнь поочередно, на лицах их не видно было ни печали, ни ужаса предстоящей смерти. Я не принимаю за мужество подобное бесчувствие к смерти, но думаю, что это самоотвержение и презрение к жизни проистекали у них не от твердости их духа, а единственно от того, что, сознавая, как много они обесчестили себя своим ужасным преступлением, и, вспоминая о жестоких истязаниях, претерпенных ими на днях, уж не дорожили более собой и жизнь им опротивела. Одного из них провожала до самой плахи жена с детьми, испуская пронзительные вопли. Прежде чем положить на плаху голову, отдал он на память жене и милым детям, горько плакавшим, перчатки и платок, который ему оставили. Другой, подойдя по очереди к плахе, сетовал, что должен безвинно умереть. Царь, находившийся от него только на один шаг расстояния, отвечал: «Умирай, несчастный! А если ты невинен, пусть вина за пролитие твоей крови падет на меня!». Кроме царя и вышеупомянутого Александра присутствовали ещё некоторые из московских вельмож. Одному из них царь сказал, чтобы и он взялся за топор; а когда тот ответил, что он не имеет достаточной для этого смелости, то царь попрекнул его дураком.

В то время, когда Досифея, Вяземскаго, казначея и некоторых других, живых разрывали на части, когда треща ломались их кости и лопались жилы, на высокий кол сажали фаворита Авдотьи Фёдоровны. Очевидец уверяет, что в числе зрителей был сам великий монарх.

Пытанный четыре раза: кнутом (34 удара), горячими угольями, раскалённым железом, три дня привязанный к доске, убитой гвоздями, Глебов был посажен 15-го марта 1718 г. живой на кол, на Красной площади, в Москве, в третьем часу пополудни. При нём был, для напутствия в жизнь загробную, архимандрит Спасскаго монастыря Лопатинский (впоследствии жертва Тайной канцелярии при Анне Иоанновне), Иеромонах Маркел, да священник того же монастыря Анофрий.

Говорят, что Пётр подъезжал к нему и потешался его страданиями.

Сам царь пришёл допросить его, но Глебов насмехался над ним и плюнул ему в лицо.

Но вся жестокость царя, доходившая до того, что этого заключённого прежде заставляли ходить по доскам, усеянным железными остриями, была напрасной.

«Он имел также упорство по всем другим пунктам обвинения, – писал очевидец событий, – но его настолько терзали, что надеялся [скорее] умереть; среди прочих “любезностей” его положили в камеру [утыканную] маленькими кончиками гвоздей из очень крепкого дерева, по которым ему приходилось ходить голыми ногами, и, в конце концов, [он] проколол ступни насквозь. Один хирург по приказу царя посетил кнутованных и доложил, что ноги боярина ужасающе распухли и стоит опасаться гангрены…».

Его заставляли выносить столь много пыток, сколько только можно себе представить, но он ни разу ни в чём не признался и не говорил ничего за исключением того, что царица ни в чём не виновата, и прожил ещё некоторое время после того, как его посадили на кол.

Во время казни на московской площади царь подошёл к своей жертве и заклинал его всем самым святым, что есть в религии, признаться в своём преступлении и подумать о том, что он вскоре должен будет предстать перед Богом. Приговорённый повернул небрежно голову к царю и ответил презрительным тоном: «Ты, должно быть, такой же дурак, как и тиран, если думаешь, что теперь, после того как я ни в чём не признался даже под самыми неслыханными пытками, которые ты мне учинил, я буду бесчестить порядочную женщину, и это в тот час, когда у меня нет больше надежды остаться живым. Ступай, чудовище, – добавил он, плюнув ему в лицо, – убирайся и дай спокойно умереть тем, кому ты не дал возможности спокойно жить».

Сохранилось показание одного иеромонаха, присутствовавшаго при казнях 15 марта, что С.Б. Глебов страшно мучился и оставался жив, сидя на коле, в течение почти целых суток.

О казни его сохранилось следующее объявление иеромонаха Маркелла 16 марта: «На Красной площади против столба, как посажен на кол Степан Глебов, и того часа были при нём, Стёпке, для исповеди Спасскаго монастыря архимандрит Лапотинский, да учитель еромонах Маркелл, да священннк того же монастыря Анофрий; и с того времени, как посажен на кол, никакого покаяния им учителем не принёс; только просил в ночи тайно чрез учителя еромонаха Маркелла, чтобы он сподобил его Св. Таин, как бы он мог принести к нему каким образом тайно; и в том душу свою испроверг, марта против 16 числа, по полунощи в 8 часу во второй четверти».

Посаженный на кол Глебов хранил молчание с первой минуты своих адских мучений и не принёс покаяния, только ночью просил Иеромонаха принести ему Святые Дары для причащения; неизвестно, выполнил ли эту просьбу отец Маркел.

Иностранцы повествуют, что Глебов имел преданную и любящую супругу. Тщетно она молила о прощении его. Прощения не было. Ея муж сидел на коле, и потухавшими очами страшно глядел на народное скопище. Жена не вынесла ужаснаго зрелища и потери супруга: она наложила на себя руки.

16-го марта 1718 г., в половине восьмаго по полуночи, Степан Богданович Глебов испустил дух на колу. Голова его была отрублена и тело долго валялось на площади между трупами прочих казнённых по страшному розыску, вызванному делом царевича Алексея.

В городе на большой площади пред дворцом, где происходила экзекуция, поставлен четыреугольный столп из белого камня, вышиною около 6 локтей, с железными шписами по сторонам, на которых взоткнуты головы казнённых; на вершине столпа находился четыреугольный камень, в локоть вышиною: на нём положены были трупы казнённых, между которыми виднелся труп Глебова, как бы сидящий в кругу других.

Устрялов Н. История царствования Петра Великаго. С. 225

Всё это дело и судьба одной из ея жертв, Глебова, ныне вполне известна. Но, если не ошибаемся, не было ещё известно, что царь Пётр, в мести своей к Глебову, не оставил его и после смерти. Три года спустя, святейший синод, по царскому повелению, предал Глебова проклятию. Вот распоряжение об этом святейшаго правительствующаго синода:

«По указу преосвященнаго Варлаама, епископа Суздальскаго и Юрьевскаго, Суздальской соборной церкви Рождества Пресвятыя Богородицы протопопу Ивану с братиею.

Сего ноября в 21-й день нынешняго 721-го году, в указе великаго государя царя и великаго князя Петра Алексеевича, всея великия и малыя и белыя России самодержца из святейшаго правительствующаго синода к преосвященному епископу, за приписью ассесора и обер-секретаря Иеромонаха Варлаама Овсяникова, писано: прешедшаго-де августа 15-го дня нынешняго 1721 году царское пресветлое величество указал, по имянному своего царскаго величества указу, каков в святейшем правительствующем синоде записан и руками всего синода закреплён, Степана Глебова в безприкладном преступлении и безстрашии и в писменном против его царскаго величества народном возмущении, как в печатном, марта 6-го числа 1718 году, манифесте показано, явившагося, который, по жестокости своей и непокаянному сердцу, когда, по его царскаго величества правам, достойная ему, Глебову, казнь чинена, свойственнаго по христианской должности покаяния не принёс и причастия Святых Таин не точию не пожелал, но и отвергся и клятве церковной, яко злолютый преступник и таковыя святыя тайны презиратель и отметник, сам себя подверг – иметь от святейшаго правительствующаго синода во анафематстве вечно и с протчими проклятию и анафеме подпадша, во всех россйских церквах, где в недели православныя проклятие таковым бывает повсягодно, его, Глебова, анафематствовали. И при том его великаго государя указе прислана форма и преосвященному епископу велено чинить о вышеявленном, по оному его царскаго величества имянному указу, непременно.

И как вы сей архиерейской указ получите и вы-б о вышеявленном чинили по оному его царскаго величества имянному указу непременно, а с присланной формы прилагается при сём указе (копия), а как сей архиерейской указ получите, о том в архиерейской ховной приказ прислали ведение.

Форма. По возглашении анафематствования, древние анафеме подпадшим, возглашать сице: По сих тому-ж-де подпадает злолютый закона Божия преступник и царскаго величества противник Стефан Глебов, который в безприкладном преступлении и в письменном против его царскаго величества народном возмущении повинен, по жестокосердию своему ни пред смертию, во время достойныя по делом его казни, свойственнаго христианом покаяния не принёс и причастия Святых Таин отвергся и сим клятве церковной, яко лютейший благочестия преступник и презиратель, сам себя подверг и за сия церкви и отечеству богоненавистныя противности, во веки да будет анафема!

Ноября 22 день 1721 г.

Справил Иван меньшой Киселёв».

Когда же палачи схватили Александра Васильевича Кикина и готовились разорвать железными лапами, к нему приблизился Пётр. «Скажи мне, Кикин, что побуждало тебя, при твоём уме, враждовать со мной и ненавидеть меня?». «Что ты говоришь о моём уме! хладнокровно отвечал Кикин: ум любит простор, а у тебя было ему тесно». Государь подал знак, и от Кикина осталось несколько безобразных кусков.

(Широко распространён следующий исторический анекдот из прежней жизни Александра Кикина. Он был когда-то денщиком Петра Первого. Денщиком любимым. Однако, реформы и преобразования царя не нравились ему. Он задумал убить его. Первым историческую достоверность этому факту попытался придать известный составитель многотомной Истории Петра Великого Иван Голиков. – Е.Г.) История эта, в изложении сотрудников известного журнала «Русская старина», выглядит так: Известно, что денщики государя имели к нему всегда свободный вход и нередко оставляемы были в спальне его до того времени, пока он заснёт; тогда уже они выходили. Это самое время было избрано и на исполнение замышленного убийства: изверг имел при себе заряженный пулею пистолет, он направляет его в самое сердце заснувшего крепким сном государя, спускает курок – осечка. Злодей смущается этою неудачею и выходит; поступок остается неизвестным. Чрез некоторое время этот изувер предпринимает опять то же. Он переменил кремень, пробовал несколько раз курок и уверясь в исправности его, приходит вечером, оставляется как и прежде, в спальне государя до его заопочивания. Изверг снова направляет в заснувшего царя выстрел, но Провидение Божие, по неведомым смертному судьбам, допустившее Равальяку убить Генриха IV – покрыло щитом монарха: пистолет, как и прежде, осёкся. Он решился разбудить государя и признаться в своём злодеянии.

Первое слово Царя было: «Что сделалось?» Но преступник говорит ему:

– Государь, я послан к тебе от Бога – возвестить, что он содержит тебя в своём покровительстве, и что никакая вражья сила и никакая адская злоба твоих злодеев не сильны погубить и повредить тебе.

При окончании этих слов злодей падает на колени и, показывая ему пистолет, говорит:

– Посмотри, как он хорош, никогда не осекался, но теперь два раза мною направляем был на отнятие твоей жизни и оба раза осёкся. Видя такое явное покровительство Божие, решился возвестить тебе, не отлагая ни мгновения, и поздравить с хранящею силою Вышнего. Теперь голова моя в твоей воле и я недостоин более тяготить собою землю.

Государь, выслушав это, встал с постели и, оставя преступника в положении его, несколько раз прошёлся по комнате, не говоря ни слова.

– Послов ни секут, ни рубят, покровительство Божие ощущаю ещё более по твоему раскаянию. Бог тебя простит! – сказал государь.

И после этого не отменил он милости своей к преступнику. Умысел этот приписывают Кикину, не утверждая заподлинно, что изверг был Кикин, можно, однако же, о нём сказать, что крайняя неблагодарность его к государю доказывает чудовищное сердце, способное к самым величайшим злодействам *).

*) Об этом происшествии Голиков говорит, что слышал от трёх особ, которые «согласны в том, что предприявший лишить жизни монарха, был издавна заражён ядом изуверства, представлявшим ему в государе еретика и разорителя старинных обыкновений и обрядов». Библиотекарь Бухвостов называл преступника денщиком, не упоминая имени, а Крекшин и действ. стат. совет. Веревкин указывали на Кикина, называя его комнатным государевым.

Этот Кикин вознесён был от его величества на достоинство адмиралтейского президента; уличённый по следствию, в деле хлебных и других адмиралтейских подрядов, в похищении казённых интересов, по которому судом отписано было всё имение его, он был послан в ссылку; но государь милостиво принял присланное от него прошение, и простил его во всём: возвратил из ссылки, отдал имение и оставил в прежнем звании. Но к чему послужила эта милость? Им развращён был царевич Алексей Петрович, по его то советам ушёл он из России. Следовательно, он и был главнейшею причиною бедствия несчастного царевича; что уже и принудило, наконец, государя поступить с ним, как с нераскаянным злодеем. Но, кажется, его величество и тогда ещё, жалея лишиться в нём ума тонкого и способного к важным препоручениям, – расположен был ещё простить его, если бы только мог увериться в сердечном его раскаянии. Накануне казни государь ещё видел его и спрашивал, что побудило его употребить ум свой на такое зло. Какой же от него получил ответ?

– Ум, – сказал нераскаянный злодей, – любит простор, а от тебя было ему тесно.

Государь удивился такому ожесточению и тогда то уже получил он соразмерную злодеяниям своим казнь.

Допуская, что подобный умысел на жизнь Государя мог действительно иметь место, можно однакож сомневаться, чтоб он принадлежал Кикину, который до самой своей казни пользовался доверенностью Монарха. Ещё накануне казни, Пётр – как утверждает то же сказание – посетил Кикина и спросил: что побудило его употребить свой ум на такое злодеяние, – получил в ответ: «ум любит простор; а от тебя, было ему тесно».

Несчастная, известная красотою своею супруга Кикина, казнённого в Москве, проживала самым бедственным образом, в сообществе с простолюдинами, в душной, закоптелой, курной избе, где разрешилась от бремени и без сомнения умерла бы, если б Апраксин, с соизволения Двора, не посылал ей самого необходимого продовольствия и одежды.

Надежда Кикина, по словам Голикова, получила после казни мужа часть его имения под росписку. Современники разсказывают иначе: будучи первою красавицей своего времени, жена Александра Васильевича скончалась в 1720 году в страшной бедности.

По этому случаю кто-то поздравлял его царское величество с тем, что он открытием и казнию заговорщиков против его высокой особы, благодаря своей неутомимой заботливости и неустрашимости, снова привёл благо государство в прежнее безопасное состояние. Царь, задумчиво отвечал: «Если огонь попадает на солому и другие легко сгораемые вещества, то распространяется всё далее вокруг себя; если ж попадает на железо или камень, то гаснет сам».

В 1721 году, три года спустя после декабрьских казней, Берхгольц видел ещё на площади шесты с воткнутыми на них головами казнённых. Головы Абрама Лопухина и четырех его товарищей лежали на особо устроенном эшафоте.