Лукас укрыл Леона одеялом и едва ощутимо коснулся губами его лба. Выпрямившись, долго стоял над кроватью, не в силах отвести взгляд от мирно спящего сына. К горлу подкатывал ком.

Что творится в голове у этого маленького человечка? Многое ли он замечает из того, что происходит вокруг? Многое ли понимает? О чём думает, когда видит, как плачет мама?

Оградить мальчика от всего этого было невозможно. Одно только фото в телевизоре, взвинченные голоса репортёров…

Лукаса сковывал глухой, панический страх: что, если Леон утратит к нему то самое врождённое детское доверие? И, быть может, навсегда.

Он тяжело вздохнул и на цыпочках вышел из детской. На кухне сделал глоток воды, заглянул в ванную, а десятью минутами позже забрался в постель. Лёг на спину, уставился в потолок. О сне не могло быть и речи.

Взгляд сам собой соскользнул в сторону — туда, где обычно лежала Ханна и ровным дыханием дарила ему ощущение уютного покоя. Счастья…

Что такое счастье? Каково оно на ощупь? Казалось, с тех пор, как он был беззаботно счастлив, миновали годы. А прошло всего несколько дней.

Теперь ему мерещилось, будто от пустой половины кровати тянет ледяным сквозняком — предвестником стужи, обрушившейся на его жизнь.

Хлопок входной двери выдернул его из раздумий. Ханна. Наверняка она.

Он затаил дыхание, вслушался в шаги. Ханна поднялась по лестнице, прокралась по коридору. Дважды что-то глухо стукнуло — будто она споткнулась или задела что-то в темноте. Потом раздался протяжный скрип… Дверь детской. Значит, ляжет у Леона.

Лукас выждал — он и сам не знал сколько. Десять минут… двадцать? Наконец спустил ноги с кровати и вышел в коридор. Приоткрывал дверь в детскую с такой осторожностью, что на это ушла, кажется, целая минута.

Ханна лежала рядом с сыном, тесно к нему прижавшись. Глаза её были закрыты. Она делала вид, будто спит, но Лукас видел, как вздрагивают её веки.

Он тихо притворил дверь и вернулся в спальню. По крайней мере, дома.

---

 

 

Отправить