Глава 9

Страх, ярость и душевные расстройства

Непрерывный спектр или отдельные явления?

Всякий раз, когда я возвращаюсь домой с работы, воодушевленный новыми результатами, полученными в лаборатории, и рассказываю своей жене Дебре о науке (она работает менеджером IT-проектов, а не нейробиологом), она обычно недоуменно смотрит на меня и спрашивает: «И что ты собираешься с этим делать?» Она имеет в виду: какое применение или практическая польза есть у этого нового знания? Будучи прагматичным человеком, она хочет знать, чем эта крупица нового знания, на поиск которой уходят годы работы, разочарований и неудач, может быть полезна.

Этот вопрос часто ставит меня в тупик и немного сбивает мой пыл. «Делать? — обычно отвечаю я. — Почему я должен с этим что-то делать?» Почему я не могу просто насладиться новыми знаниями, которые получил? Почему я не могу использовать их только затем, чтобы задать природе следующий вопрос? Почему все, что я открываю, должно обязательно иметь какое-то применение? Разве открытие черных дыр приносит какую-нибудь практическую пользу? Почему моя жена не восторгается чистым знанием о нашей внутренней вселенной так же, как знанием о межзвездном пространстве? Человеческий мозг — самый сложный из объектов, возникших за 3,5 миллиарда лет эволюции на нашей планете. Разве какое-нибудь открытие, связанное с его работой, пусть это даже крохотная часть в общей схеме, не стоит того, чтобы отпраздновать?

Конечно, эти две точки зрения не исключают друг друга. Открытия в фундаментальной биологии, безусловно, могут и быть прекрасными решениями сложных загадок природы, и одновременно иметь практическое значение, поскольку послужат улучшению здоровья людей. Майк Браун и Джо Голдстайн из Юго-Западного медицинского центра Техасского университета в Далласе разделили Нобелевскую премию за открытие молекулярных деталей в регуляции холестеринового обмена. Их работа легла в основу нового направления в фармакологии, которое привело к разработке статинов — жизненно важных препаратов, которые сейчас принимают миллионы людей (и я в том числе) для контроля уровня «плохого» холестерина. Возможно ли, что исследование деталей работы нейронных сетей, регулирующих страх, гнев и другие эмоции у животных, позволит получить знания, полезные для общества и для здоровья людей?

Раздумывая над этим, в первую очередь надо спросить, какие есть неудовлетворенные потребности у здравоохранения и общества, которые потенциально нуждаются в том, чтобы эмоции были изучены нейробиологами. Существуют две проблемы, для которых это имеет значение. Первая: поможет ли такое детальное нейробиологическое исследование эмоций глубже понять это явление и разработать новые, усовершенствованные методы борьбы с пока еще трудноизлечимыми психическими заболеваниями, такими как глубокая депрессия, биполярное расстройство или шизофрения?

Другая проблема: может ли нейробиологическое понимание эмоций изменить наши представления о «нормальном» поведении и патологии? Например, поговорим о двойных стандартах, которые есть в нашем обществе, когда рассматривается связь между разными формами насилия и душевными расстройствами. Если кто-то кончает жизнь самоубийством, что по меньшей мере некоторые психологи и психиатры рассматривают как акт насилия, направленный на самого себя, то люди с готовностью соглашаются, что этот поступок вызван психическим расстройством. Но когда кто-то из номера отеля в Лас-Вегасе совершает сотни выстрелов в толпу и убивает около 60 человек, то немедленно начинаются споры, обусловлен ли этот ужасающий акт насилия, направленный на других людей, душевным расстройством или нет. Значительная часть населения считает, что этот человек определенно был сумасшедшим, но другая, не меньшая часть убеждена, что у него нет психических отклонений и всему виной свободный доступ к оружию. (Есть и третья часть, которая согласна одновременно с двумя первыми.)

Я не специалист в области медицины, и мне непонятно, почему насилие, направленное на себя, почти всегда рассматривается как душевное расстройство, а насилие, направленное вовне, на других людей, зачастую таковым не считается. В какой-то мере это связано с тем, что современная психиатрия не признает и не диагностирует ни одного заболевания, первичным симптомом которого была бы предрасположенность к массовым расстрелам. Тем временем эпидемия насилия в нашем обществе продолжается, в 2020 году число убийств выросло на 30﹪ по сравнению с предыдущим годом. Нет никаких сомнений, что эта эпидемия во многом отражение той легкости, с которой в США можно получить огнестрельное оружие: из-за его применения в 2020 году было зарегистрировано более 43 000 смертей и более 39 000 ранений. Возможно ли гипотетически, что по крайней мере в некоторых случаях здесь обнаружилось бы очень специфическое душевное расстройство, если бы только врачи сумели его диагностировать? Даже если бы это было так, то это не противоречило бы убедительно доказанному факту, что большинство людей, страдающих от душевных расстройств, не испытывают тяги к насилию.

Обсуждение связи насилия и психических заболеваний имеет много разных аспектов, не только психологических и поведенческих, но и социологических, юридических, политических, культурных, исторических, моральных и религиозных. Для их подробного рассмотрения потребовалась бы целая книга, и я, конечно, не обладаю достаточной компетенцией, чтобы охватить их все. Однако в большинстве публичных обсуждений этой острой темы бросается в глаза отсутствие каких-либо аргументов со стороны фундаментальной нейронауки.

Что нейронаука может дать для такого важного обсуждения? Она способна помочь нам понять, нарушен ли в мозге контроль основных эмоциональных состояний при данном психическом расстройстве и если да, то каким образом. В других областях медицины (не в психиатрии) большинство заболеваний рассматриваются как расстройства физиологических систем, которые в норме выполняют важную функцию по поддержанию здоровья нашего организма. Чем больше мы знаем о причинах и последствиях какого-либо заболевания — врачи называют это этиологией и патофизиологией, — тем лучше можем его лечить. Например, мы знаем, что диабет — это расстройство поджелудочной железы, которая в норме производит гормоны, регулирующие пищеварение и поддерживающие нормальный уровень сахара в крови. Как только медицина узнала, что диабет возникает из-за неспособности поджелудочной железы производить достаточное количество инсулина, исследователи поняли, что это заболевание можно лечить путем его введения пациентам. Вуаля!

В других случаях различие между нормальным и патологическим функционированием органа менее очевидно. Например, наша иммунная система обычно поддерживает организм в здоровом состоянии, защищая от таких заболеваний, как COVID-19. Для этого, в частности, задействуются клетки «Т-киллеры», которые прочесывают ткани нашего организма в поисках клеток, на поверхности которых содержатся чужеродные белки (белки, которые закодированы в генах вируса или другого инфекционного агента, а не в собственных генах организма). Эти зараженные клетки уничтожаются, чтобы предотвратить распространение вируса к другим клеткам. Фактически они приносятся в жертву ради блага всего организма. Чтобы находить эти чужеродные белки, иммунная система должна научиться распознавать «свое» и «чужое». Однако по все еще неясным причинам иногда эта система распознавания дает сбои и иммунная система атакует нормальные, здоровые клетки — в совокупности такие заболевания называют аутоиммунными. Сахарный диабет 1-го типа — один из таких недугов. Аутоиммунные заболевания можно рассматривать как дезадаптацию системы, которая в норме адаптивна (то есть поддерживает наше здоровье). И хотя у нас пока нет качественных методов лечения аутоиммунных заболеваний (кроме достаточно грубого метода с помощью иммуносупрессоров, которые также подавляют и способность нашего организма бороться с инфекциями), мы, как минимум, знаем, какие процессы нарушаются в организме при этих болезнях.

Такое разделение на дезадаптивное и адаптивное функционирование применимо и к мозгу. И как минимум некоторые душевные расстройства можно рассматривать как дезадаптацию системы эмоций, которая в норме адаптивна. Например, здоровый уровень страха удерживает нас от попыток перебежать улицу с оживленным движением на красный сигнал светофора или покорить Эверест без всякого альпинистского опыта. И действительно, в психиатрии выделяют ряд заболеваний, среди симптомов которых есть дезадаптивный страх, — например, ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство), паническое расстройство и генерализованное тревожное расстройство. Теоретически подобные дезадаптации могут быть причиной или следствием душевного расстройства. Таким образом, если бы мы разобрались, как мозг контролирует уровень здорового (адаптивного) страха, то, вероятно, лучше поняли бы, что происходит, когда эмоции становятся патологическими (дезадаптивными). Тогда мы смогли бы, по крайней мере, более эффективно лечить симптомы таких душевных расстройств или даже предотвращать их возникновение.

Гнев — такая же базовая эмоция, как и страх. У него также есть своя адаптивная функция: он помогает нам защищать потомство и самих себя от угрозы и достигать успеха в конкурентной среде. Если нарушение в работе систем, контролирующих страх и тревожность, связано с определенными душевными расстройствами, то логично предположить, что и дезадаптация эмоциональных систем, контролирующих гнев и ярость, тоже должна быть связана с какими-то заболеваниями. Однако, как я уже упоминал, современная психиатрия признает неконтролируемый гнев и ярость первичными симптомами очень немногих заболеваний (эти редкие примеры мы обсудим далее). Причины такого явного избегания не медицинские, а социальные: официальное признание того, что некоторые категории жестоких людей страдают от душевного расстройства, имело бы серьезные последствия как для системы уголовного правосудия, так и для общества в целом. К этому вопросу я вернусь позже.

Как я покажу далее, появляется все больше доказательств, что, разобравшись в том, как мозг контролирует адаптивный (здоровый) страх, мы сможем лучше понимать и лечить психические расстройства, которые сопровождаются повышенной тревожностью и необоснованным страхом. Аналогично если мы будем больше знать о системах мозга, управляющих адаптивным (здоровым) гневом и яростью, то сможем лучше понимать, выявлять и лечить заболевания, связанные с нарушением работы этих систем, — если, конечно, психиатрия, в свою очередь, будет более восприимчива к идее, что такие расстройства действительно существуют.

Кому-то из вас могут показаться слишком натянутыми предположения, что нормально работающие системы эмоций, которые обеспечивают нашу безопасность, делают нас счастливыми и успешными, как-то связаны с душевными заболеваниями. У этой идеи есть научные доказательства? Знаем ли мы случаи, когда симптомы психического расстройства были вызваны конкретным нарушением нейронных систем, которые в норме контролируют здоровые, адаптивные эмоции? Если да, то какие это были эмоции и какие заболевания?

Давайте начнем со страха, поскольку его нейронные основы изучены лучше других. Как правило, способность испытывать страх полезна: она помогает нам выжить. На языке психиатрии и психологии мы назовем ее адаптивной. Это означает, что такая эмоция помогает нам адаптироваться к быстро меняющимся обстоятельствам. Но когда такая система страха работает либо слишком сильно, либо слишком долго, она начинает мешать нам вести нормальную, продуктивную жизнь. В этом случае мы назовем ее дезадаптивной. Многие психиатры считают, что существует непрерывный спектр интенсивности для уровня активности (или реактивности) эмоциональных систем. Часть этого спектра адаптивна, но другая часть — дезадаптивна (см. рис. 9.1). Обратите внимание, что непрерывность этого спектра соответствует непрерывной природе некоторых элементарных свойств эмоций, таких как продолжительность и масштабируемость (см. главу 2).

Ряд известных психических расстройств можно рассматривать как дезадаптацию системы страха. Среди них — фобии, тревожные расстройства и ПТСР. Людям, страдающим от этих заболеваний, чрезмерный страх или тревога мешают полноценно жить и преуспевать в обществе. Например, люди, у которых развилась сильная социальная тревожность, или агорафобия (страх перед скоплением людей), могут бояться делать покупки в супермаркете, посещать важные рабочие мероприятия и даже выходить из дома.

В нейронауке все чаще признается, что подобные нарушения, скорее всего, возникают из-за неправильной работы определенных нейронных цепочек, которые в нормальных условиях контролируют страх и тревожность. Например, пациенты, страдающие от ПТСР, часто пугаются определенных стимулов (звуков, объектов, некоторых людей), которые не представляют вреда для здорового человека. Этим пациентам требуется больше времени, чтобы успокоиться после испуга, по сравнению со здоровыми людьми. Такие чрезмерные и неуместные реакции страха, а также трудности с их торможением, когда становится ясно, что реальной угрозы нет, являются признаками дезадаптивности при ПТСР.

Знаем ли мы что-то о мозговых системах, которые управляют страхом, что предположительно может служить причиной расстройства с симптомами ПТСР? Как я уже писал в главе 3, у крысы или мыши можно сформировать условный рефлекс замирания в ответ на изначально безобидный звук, если за ним последует удар током. Мозг выучивает, что появление звука предсказывает получение удара током, и животное замирает в ожидании удара током, даже если такового не последует. Это явление называют условно-рефлекторной реакцией страха, обратный процесс называется угасанием. Если звук будут неоднократно предъявлять без удара током, то в какой-то момент животное перестанет замирать. Способность к угасанию, очевидно, адаптивна: логично, что если угроза стала неактуальной, то животному следует перестать замирать, поскольку эта реакция мешает питанию, размножению и другим занятиям. По сути, это позволяет нам не обращать внимания на мальчика, который кричал «Волки!» в известной притче.

В некоторых исследованиях показано, что угасание реакции страха — это не просто стирание изначальной памяти, это формирование новой, когда животное выучивает, что вслед за звуком больше нет удара током. Последующие работы выявили, что такой реакцией управляют нейроны медиальной префронтальной коры (мПФК), чьи аксоны спускаются в подкорковые отделы и формируют синаптические связи с тормозными нейронами вставочного ядра (ВЯ), а они, в свою очередь, передают сигналы в ту часть миндалевидного тела, которая контролирует условно-рефлекторное обучение страху. Тормозя клетки миндалевидного тела, эти нейроны ВЯ, таким образом, подавляют реакцию замирания, если мПФК «решила», что бояться нечего. Недавние работы показали, что такие подавляющие страх нейроны можно найти и внутри самого миндалевидного тела.

Именно так работает эта адаптивная система, контролирующая реакцию страха у здоровых животных. Однако если травмировать грызуна, подвергнув его многократным, неотвратимым ударам тока, то работа этой системы каким-то образом нарушится. В результате угасание не будет происходить вовремя, что приведет к чрезмерной реакции в ответ на стимулы, вызывающие страх, — так, как это бывает при ПТСР у людей. И страх у таких животных превращается из адаптивного в дезадаптивный. Как именно неизбежные удары током нарушают работу системы угасания у грызунов, пока не очень ясно. Предположительно, такие удары током делают с мозгом животного что-то похожее на то, что происходит в мозге человека, пережившего травматическое событие и страдающего от симптомов ПТСР.

Подтверждением этому служат результаты томографических исследований мозга пациентов с ПТСР. У таких людей обнаружены изменения в областях мозга, составляющих часть системы угасания страха, выявленной в исследованиях на грызунах. Это мПФК, миндалевидное тело и связанные с ними области, отвечающие за обучение и память, такие как гиппокамп. А кроме того, в лабораторном тесте на угасание реакции страха люди с ПТСР испытывают сложности, аналогичные тем, которые наблюдаются у грызунов. И хотя у нас еще нет доказательств, что именно эти изменения вызывают ПТСР у людей, они похожи на те, что возникают у грызунов, подвергшихся неотвратимым ударам тока.

В совокупности эти данные, полученные в исследованиях на животных и на человеке, показывают, что определенное психическое заболевание (в данном случае ПТСР) в принципе могло бы возникнуть из-за того, что какой-то индивидуальный опыт вызвал нарушение работы мозговых систем, которые отвечают за формирование нормальной реакции страха у здоровых людей. Эти исследования подтверждают, что травматический опыт может поменять работу эмоциональных систем в мозге, переключив их на длительное время из адаптивного режима в дезадаптивный. Означает ли это, что любое психическое заболевание с иррациональным страхом и тревожностью в качестве симптомов будет результатом изменений в системе, обеспечивающей сдерживание реакций страха? Нет. Означает ли это, что все психические заболевания возникают из-за нарушений в работе нейронных цепочек, которые можно изучать на грызунах? Нет, могут существовать заболевания, связанные с уникальными для людей или приматов системами. И тем не менее этот пример показывает, как изучение работы систем мозга, контролирующих эмоции в нормальных условиях у грызунов, помогает понять, каким образом нарушение этих систем может привести к симптомам психических расстройств у человека.

Есть ли какие-то свидетельства дезадаптивной агрессии на животных моделях, аналогичные описанным выше примерам дезадаптивного страха? И если да, знаем ли мы что-нибудь о нейронных механизмах, лежащих в их основе? Что именно мы понимаем под дезадаптивной агрессией у животных? Как мы ее узнаем, если увидим? И имеет ли это отношение к каким-либо известным психическим расстройствам у людей?

Для ответа на последний вопрос требуется хотя бы кратко рассмотреть дезадаптивную агрессию у людей. С моей точки зрения (я специалист по нейробиологии, а не психиатр и не клинический психолог), любое поведенческое состояние, которое мешает человеку обеспечивать себя и свою семью, работать, приемлемо взаимодействовать с другими людьми в обществе, можно считать дезадаптивным. Отсюда следует, что дезадаптивную агрессию проявляет тот человек, который не может контролировать свою агрессию, который проявляет агрессию в социально неприемлемом контексте или выбирает для нее неподходящие мишени, или же тот, кто агрессивно реагирует на ситуации или провокации, в которых большинство взрослых людей воздержались бы от физического нападения. Такая дезадаптация может означать нарушения на уровне элементарных свойств эмоций. Например, чрезмерная продолжительность может заставлять человека оставаться в состоянии гнева неадекватно долго, чрезмерная масштабируемость — слишком быстро переходить от чувства раздражения к физической агрессии, а сбой в валентности приводит к тому, что кто-то может наслаждаться страданиями других.

У лабораторных мышей и крыс нет семьи (в том смысле, в котором она существует у людей), нет оплачиваемой работы, и они не очень социальные животные, тем не менее к ним можно применить те же самые критерии, чтобы различить адаптивную и дезадаптивную агрессию. Адаптивная направлена на повышение выживаемости и улучшение условий для размножения вида, дезадаптивная мешает достижению этих важнейших целей. Так, например, агрессия одного самца по отношению к другому самцу того же вида будет адаптивной: она позволяет установить доминирование и получить доступ к территории, корму и самкам, а агрессия, направленная на самок, помешает спариванию и будет дезадаптивной. Аналогично агрессию кормящей самки, направленную на незнакомого самца, можно считать адаптивной, а направленную на собственных детенышей — дезадаптивной.

Некоторые исследователи, в частности нейробиолог из Университета Тафтса Клаус Мичек, предложили список критериев для дезадаптивного агрессивного поведения. К ним относятся: «1) низкий порог возбуждения, короткий латентный период до начала нападения; 2) высокая частота [атак]; 3) высокая интенсивность, приводящая к значительному повреждению тканей; 4) отсутствие характерной для вида структуры поведения; 5) нетипично длительные вспышки агрессии; 6) нечувствительность к долговременным последствиям; 7) игнорирование сигналов умиротворения». (Сигналы умиротворения — поведение, которое демонстрирует подчиненная особь агрессивному конспецифику, например предъявление незащищенной области живота для снижения вероятности последующего нападения.)

Почему высокий уровень агрессивности по отношению к другому самцу считается дезадаптивным, особенно если учесть, что самцы в норме дерутся, конкурируя за доступ к таким ресурсам, как корм и самки? Одна из причин в том, что такая межсамцовая агрессия — опасное поведение, потенциально со смертельным исходом для обоих соперников, и, следовательно, ее надо использовать редко и только тогда, когда она действительно необходима. Другая причина заключается в том, что такая продолжительная, сильная агрессия может потенциально помешать самцу, как и его жертвам, спариваться, питаться и выполнять другие действия, необходимые для выживания вида в целом.

Существуют ли какие-то условия или экспериментальные воздействия, которые приводят к тому, что у грызунов проявляются все или некоторые из этих критериев? Интересно, что сильная оптогенетическая стимуляция нейронов влВМГEsr1 (см. главу 7) может вызывать агрессивное поведение, обладающее многими перечисленными свойствами, в том числе повышенной интенсивностью, длительностью и частотой атак, снижением латентного периода атаки и направлением агрессии на неподходящие цели — например, когда самцы атакуют самок. Искусственная активация этих нейронов может заставить самцов нападать на своих братьев-однопометников, чего в норме никогда не происходит, если животные с рождения содержатся вместе. Таким образом, эти характеристики агрессивности, вызванной искусственной стимуляцией нейронов влВМГEsr1, соответствуют шести критериям Мичека для дезадаптивного агрессивного поведения. Тем не менее мы наблюдали, что подобная агрессия иногда останавливается сигналами умиротворения со стороны противника, например, когда чужак поворачивается уязвимой брюшной стороной. То есть седьмой критерий Мичека в данном случае неприменим.

Если искусственная стимуляция нейронов влВМГ действительно может привести к дезадаптивному агрессивному поведению у мышей, то насколько это применимо к людям? Может ли чрезмерная активность нейронов, контролирующих нормальную, адаптивную агрессию, вызвать дезадаптивные ее формы? Возможно, но надо сделать два важных пояснения. Первое и самое главное: не каждый случай дезадаптивной агрессии обязательно означает, что это постоянная черта характера человека или животного. Многие из нас оказывались в ситуации, когда слишком агрессивно реагировали на провокацию (вербально, а то и с применением физического насилия), а затем извинялись за свое неадекватное поведение. В таких случаях дезадаптивная агрессия — временное состояние, а не черта характера. Ее можно считать такой чертой или синдромом, если это долговременная, постоянная характеристика поведения организма. А поскольку сильная стимуляция нейронов влВМГEsr1 не приводит к долговременному усилению дезадаптивной агрессивности, длящейся несколько дней, она меняет временное состояние, а не характер.

Второе важное пояснение заключается в том, что если мы пытаемся создать на животных модель для изучения дезадаптивной агрессии у людей, то использование стимуляции нейронов для запуска такого поведения — не самый лучший вариант, поскольку у людей такая агрессия возникает не из-за искусственной стимуляции мозга. На самом деле ее причины кроются в комбинации индивидуального опыта и генетических факторов. Таким образом, животная модель должна быть основана на манипуляциях с индивидуальным опытом и условиями обитания (содержания) животного или же с его генами (а может, и с тем и с другим). В идеале это должны быть те же самые действия и условия, которые вызывают долговременную дезадаптивную агрессию у людей. И такие условия были выявлены в некоторых исследованиях.

Пожалуй, лучшая экспериментальная модель для изучения дезадаптивной агрессии у грызунов — длительная социальная изоляция. Она имитирует условия среды, про которые известно, что они вызывают агрессивное поведение и у человека. Длительная социальная изоляция вызывает сильный стресс почти у всех животных. Часто она делает их более испуганными, тревожными и агрессивными. Люди — не исключение, о чем свидетельствуют тяжелые последствия длительного одиночного заключения в тюрьме. И действительно, негативные психологические последствия одиночного заключения настолько сильные, что иногда приводят к членовредительству и другим случаям аутоагрессии. Поэтому некоторые штаты запретили его как нарушение Восьмой поправки к Конституции, защищающей от жестокого и нестандартного наказания.

У лабораторных мышей социальная изоляция в течение одной-двух недель делает неагрессивных самцов чрезвычайно агрессивными. Они нападают на чужих самцов в своей домашней клетке быстрее, чаще, жестче, и каждая атака длится дольше. Кроме того, важно, что они нападают на своих братьев-однопометников, с которыми в противном случае могли бы сосуществовать мирно. Интересно, однако, что эти самцы не нападают на самок. Влияние социальной изоляции на агрессию долговременное: если самец побывал в изоляции, то его уже никогда не вернут в родную клетку к однопометникам, поскольку он будет нападать и убьет их. Эти характеристики подходят под многие критерии Мичека для дезадаптивной, чрезмерной агрессии.

Торможение нейронов влВМГEsr1 с помощью оптогенетики или хемогенетики (похожий метод, где нейроны тормозят не светом, а с помощью химических веществ, см. главу 10) останавливает агрессию, вызванную социальной изоляцией. Это означает, что структуры мозга и нейроны в них, обеспечивающие адаптивную агрессию (например, агрессию, направленную на другого самца и вызванную присутствием самки), используются и для дезадаптивной формы, так же как миндалевидное тело участвует в дезадаптивной реакции страха, сопряженной с ПТСР. Однако, как упоминалось выше, стимуляция нейронов влВМГEsr1, в отличие от социальной изоляции, не вызывает длительного усиления агрессии. Значит, влияние социальной изоляции на агрессивное поведение должно быть связано с другими нейронами и другими мозговыми механизмами.

Одну подсказку, где искать такой механизм, мы получили из нашей работы по агрессии у плодовых мушек. В главе 4 я описал, как мы с коллегами смогли идентифицировать несколько групп нейронов, которые контролируют драки у насекомых (у них агрессия тоже возрастает после периода социальной изоляции). В тех исследованиях мы открыли, что нейроны одной из таких групп содержат нейропептид, выполняющий роль нейромодулятора. Этот конкретный нейропептид называется «дрозофильный тахикинин» (DTK). Искусственное повышение его содержания усиливало агрессию. И наоборот, мутация, которая выключает ген, отвечающий за синтез DTK, заметно снижала агрессию. Более того, у социально изолированных мух в этих нейронах увеличивалось количество DTK по сравнению с животными, которых разводили в группах. В совокупности эти данные позволяют уверенно предположить, что усиление агрессии вследствие социальной изоляции у мух по крайней мере отчасти связано с повышением количества стимулирующего агрессию нейропептида DTK в нейронах, запускающих агрессивное поведение.

У мышей тоже есть нейроны, экспрессирующие пептиды тахикинины. Примечательно, что Мориель Зеликовски (которая тогда была постдоком в моей лаборатории, а сейчас работает в Университете Юты) обнаружила, что в мозге мышей, которые были в социальной изоляции в течение двух недель, сильно увеличивается содержание одного из таких пептидов — тахикинина-2 (Tac-2). Эти изменения были не просто корреляцией. Мориель показала, что препарат, блокирующий рецептор к Tac-2, практически полностью убирал эффект социальной изоляции, в том числе повышение агрессивности и усиление страха. И наоборот, стимуляция нейронов Tac-2+ повышала агрессивность у изначально миролюбивых мышей, выращенных в группе. Повышение уровня Tac-2 независимо влияло на нейроны «расширенного» миндалевидного тела и гипоталамуса, увеличивая пугливость и агрессивность. Так всего один стрессогенный фактор вызвал согласованную реакцию всего мозга. В целом исследования, выполненные на мухах и мышах, показывают, как стресс из-за социальной изоляции может вызывать обширные и сильные изменения в химии мозга, которые, в свою очередь, приводят к увеличению агрессивности.

Может ли это иметь отношение к людям? Безусловно, длительная социальная изоляция имеет пагубные последствия для психического здоровья, как это, к сожалению, показала пандемия COVID-19. В геноме человека содержится несколько генов, кодирующих разные тахикинины. Психиатр Эмиль Коккаро из Чикагского университета в своих исследованиях обнаружил корреляцию между высоким уровнем тахикининов в спинномозговой жидкости и увеличением агрессивности, выявленным по самоотчетам у пациентов с пограничным расстройством личности. И хотя это лишь корреляция, а не причинно-следственные связи, она подтверждает, что увеличение синтеза тахикининов может быть связано с усилением агрессивности и страха при ряде психических заболеваний у людей.

Данные, полученные на животных и людях, в совокупности служат веским основанием для тестирования на людях противотахикининовых препаратов, позволяя выяснить, могут ли эти препараты нейтрализовать неблагоприятное воздействие социальной изоляции на психическое здоровье. Это особенно заманчиво, поскольку предыдущие испытания выявили хорошую переносимость таких препаратов (их называют антагонистами Nk3R) и их безопасность для людей. Однако из-за того, что эти препараты ранее не показали эффективности при лечении шизофрении, панического расстройства и большого депрессивного расстройства, фармакологическая индустрия вряд ли в ближайшее время будет вкладывать миллионы долларов в еще одни клинические испытания. Риск неудачи слишком велик по сравнению с потенциальной выгодой. Для меня это стало наглядным уроком: экономические, а не научные или медицинские барьеры часто мешают перемещению новых методов лечения из лаборатории в клинику.

Наряду с социальной изоляцией, еще один фактор, который может приводить к повышенной агрессивности, — активное участие в драках само по себе. Хорошо известно, что постоянные агрессивные стычки делают людей более жестокими, это одна из причин использования одиночных камер для агрессивных заключенных. К несчастью, как мы сейчас знаем, это приводит к полностью противоположному результату. Аналогично уже несколько десятилетий хорошо известно, что постоянные драки делают мышей (и других животных) более агрессивными. Они нападают быстрее, чаще, их атаки длятся дольше, и эти схватки становятся более жестокими. Раз начавшись, эти изменения могут сохраняться неделями.

В недавних исследованиях на мышах была получена новая информация о модификациях нейронных цепочек во время такого повышения агрессивности вследствие пережитого опыта. Как я уже упоминал в главе 8, результаты работы моей лаборатории показали, что повторные успешные драки усиливают синаптическую передачу между влВМГ и областью, содержащей гиппокамп и миндалевидное тело. С каждой пережитой дракой эти связи становятся все сильнее и их все легче активировать. Искусственное понижение силы этих синапсов блокирует влияние опыта драки на рост агрессивности, а их искусственное усиление увеличивает агрессивность и без предшествующих схваток. Другими словами, мозг может научиться дезадаптивной агрессии.

Интересно, что в других недавних исследованиях было показано, как комбинация удара током и стресса, вызванного социальной изоляцией, усиливает агрессию у определенных линий мышей, изначально достаточно кротких. Эти изменения, сохраняющиеся по меньшей мере неделю, затрагивают синапсы в тех же самых базовых нейронных цепочках, связанных с агрессией. В совокупности эти исследования демонстрируют, что разные варианты индивидуального опыта, в том числе частые драки или некоторые виды стресса, могут создавать длительное состояние повышенной агрессивности, обусловленное работой системы из миндалевидного тела и гиппокампа. Изучая дальше, как именно осуществляются эти процессы, можно было бы выявить воздействия, потенциально способные снизить эскалацию насилия в тех человеческих обществах, для которых типичны повторяющиеся цикличные конфликты.

Существуют ли томографические исследования мозга людей, склонных к насилию, где были бы показаны изменения в строении или функции структур, вовлеченных в агрессивное поведение человека? Таких работ немного, а те, что есть, как, например, исследование Адриана Рейна на заключенных, осужденных за насильственные преступления, сосредоточены в первую очередь на префронтальной коре и «оборонительной» части миндалевидного тела. Интересно, что в экспериментах на грызунах критичными для управления агрессией оказались другие области. Самые последние работы на грызунах были сосредоточены на гипоталамусе и «социальной» части миндалевидного тела. Это не потому, что гипоталамус человека не играет никакой роли в агрессии; напротив, как упоминалось в главе 7, когда нескольким пациентам психиатрических клиник с ненормально высоким уровнем агрессивности была удалена опухоль в заднем гипоталамусе, они стали гораздо менее агрессивными. Томографическим исследованиям гипоталамуса препятствует небольшой размер этой структуры и ее положение в глубине мозга. Но с точки зрения нейронауки это, безусловно, важный объект изучения.

Исследования, о которых я только что рассказал, позволяют предположить, что по меньшей мере некоторые психические расстройства могут возникать из-за полученных в течение жизни дезадаптивных изменений в нейронных цепочках, которые в норме определяют адаптивные (нормальные, здоровые) эмоциональные реакции. Такие нарушения могут быть связаны с изменениями характеристик определенных элементарных свойств эмоций, таких как продолжительность и масштабируемость (когда меняются длительность и сила реакций соответственно). С этой концепцией хорошо согласуются исследования психических заболеваний, среди симптомов которых есть повышенный страх и тревожность. Полученные данные показывают, что в модели ПТСР на животных затрагиваются те же самые структуры, что и у пациентов, страдающих от этого расстройства.

Если этот вывод справедлив для структур, управляющих оборонительным поведением и состоянием страха, то не может ли он быть верен и для структур, управляющих агрессией и состоянием гнева? Не будет большой натяжкой предположить, что в основе некоторых форм психических заболеваний могут лежать дезадаптивные изменения в работе нейронных цепочек, обеспечивающих агрессивное поведение и состояние гнева, если учесть их анатомическое и функциональное сходство с расположенными в гипоталамусе и миндалевидном теле нейронными цепочками, обеспечивающими оборонительное поведение и состояние страха (см. главы 3, 7 и 8). Для доказательства обоснованности этого мнения я привел примеры экспериментов, где показано, как изменения в нормальных системах, контролирующих агрессивное поведение у мышей, могут приводить к дезадаптивной (или как минимум чрезмерной) агрессии.

Если предположение верно, то есть нарушения в мозговых системах, управляющих агрессией, могут теоретически порождать некоторые формы психических расстройств, то почему наше общество так по-разному относится к идеям о связи заболевания с жестокостью и о связи заболевания со страхом? Кажется, мы легко соглашаемся, что преувеличенные или иррациональные страхи и тревоги могут быть вызваны психическим расстройством. При этом идея, что и причиной чрезмерной агрессивности и жестокости иногда могут быть психические расстройства, продолжает вызывать бурные споры в обществе, как показывают реакции на массовые расстрелы. Многим обывателям кажется очевидным, что лица, совершающие массовые убийства, должны быть психически больными. И утверждения некоторых психиатров, что это не так, вызывают недоверие. Пообщавшись со своими коллегами — специалистами в области психиатрии, я понял, что для нежелания объяснять массовые расстрелы психическим расстройством есть две основные причины.

Во-первых, сотрудников системы уголовного правосудия беспокоит следующее: если будет доказано, что в основе некоторых видов жестокости лежат медицинские (например, психиатрические) проблемы, то это может привести к «медикализации» всех видов преступного насилия. В свою очередь, это очень затруднит привлечение кого-либо к ответственности за насильственные преступления: согласно такой логике, все они могут быть признаны невиновными по причине невменяемости.

Эти рассуждения ошибочны по нескольким причинам. Психиатр и эксперт по вопросам насилия доктор Бэнди Ли утверждает, что преступные наклонности и психическое расстройство — абсолютно разные вещи (хотя вместе они образуют взрывоопасную смесь). Следовательно, тот факт, что некоторые насильственные преступления могут быть совершены под влиянием психического расстройства, еще не говорит о том, что все преступники — душевнобольные (или что у всех душевнобольных есть преступные наклонности). Кроме того, юридическое определение термина «невменяемый» основывается на концепции XIX века, согласно которой человек, совершивший насильственное преступление, в момент его совершения был неспособен отличить правильное действие от неправильного. Такое толкование не согласуется ни с каким из заболеваний, перечисленных в «Диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам» (Diagnostic and Statistical Manual of Mental Illness, DSM). Таким образом, даже если в этом руководстве появилась бы диагностическая категория, для которой первичные симптомы включали бы чрезмерное насилие, это не означало бы, что совершивший насильственное преступление человек с таким заболеванием был бы неизбежно оправдан из-за невменяемости. Более того, как мы скоро узнаем, в единственном примере диагноза из руководства DSM, где в качестве первичных симптомов указаны неконтролируемая злость и агрессия, специально исключены лица, совершающие насильственные действия в преступных целях.

Хотя представления современной психиатрии и оправдание по причине душевного расстройства очень далеки друг от друга, психиатров часто приглашают на уголовные процессы для дачи показаний о том, можно ли считать данного обвиняемого невменяемым и поэтому невиновным. Чтобы минимизировать шансы на успешное использование невменяемости и не допустить медикализации насилия, на экспертный совет по составлению DSM оказывается давление, и в описаниях психических заболеваний медики-эксперты стараются не указывать как первичные симптомы эпизоды жестокой агрессии. В руководстве DSM психические болезни классифицируются по своим симптомам, а не по причинам, их вызывающим (потому что причины большинства таких заболеваний неизвестны). Нет таких психических расстройств в системе классификации DSM, где в качестве первичного симптома был бы «массовый расстрел» или «массовое убийство». А если их нет в руководстве DSM, то по определению медицина не считает это проявлением психического расстройства. Более того, некоторые психиатры полагают, что у серийных убийц есть психопатия — врожденная особенность, которая характеризуется выраженным нарциссизмом, отсутствием эмпатии и жестокостью. Согласно представлениям психиатрии, поскольку психопатия неизлечима, то по определению она не может считаться душевным заболеванием. Это еще одно соображение насчет того, почему некоторые психиатры не считают, что массовые расстрелы вызваны психическим расстройством.

Вторая причина, почему психиатрия избегает связывать массовые убийства с психическими расстройствами, заключается в обоснованном беспокойстве сообщества, защищающего интересы душевнобольных. Если будет доказано, что некоторые душевные расстройства повышают склонность к жестокому поведению, то широкая общественность может сделать вывод, что все люди с психическими заболеваниями потенциально склонны к насилию. У этого рассуждения ошибочная логика: из того, что все рыбы живут под водой, не следует, что все подводные обитатели — рыбы (вспомните про крабов, осьминогов, актиний, китов и других). Оно также неверно фактически: есть доказательства, что душевнобольные в среднем не более агрессивны, чем люди в общей популяции. Тем не менее опасения, что эта логическая ошибка будет использована для дальнейшей стигматизации и дискриминации людей с любым психическим расстройством, небезосновательны. Бывший директор Национального института психического здоровья (НИПЗ) доктор Том Инсель однажды сказал мне, что по этой причине он не хотел бы, чтобы в заявках на грант, поданных в НИПЗ, в одном предложении вместе встречались слова «насилие» и «психическое расстройство». Поэтому НИПЗ традиционно неохотно финансирует исследования агрессии, даже притом, что насилие с применением огнестрельного оружия — это важная проблема здравоохранения в США.

Так что же нам остается? Спрятать голову в песок и продолжать настаивать, что между насилием и психическими заболеваниями нет никакой связи? Исследования некоторых клинических психиатров показывают, что есть некая золотая середина — более аккуратный подход к диагностике и классификации определенных форм психических заболеваний, где в качестве первичных симптомов можно рассмотреть повышенную агрессивность, даже если ее нет в подавляющем большинстве психиатрических диагнозов. Нейропсихиатр доктор Эмиль Коккаро из Чикагского университета был первым, кто ввел такой симптом в диагностическую классификацию: в руководстве DSM начиная с 4-го издания присутствует интермиттирующее эксплозивное расстройство (ИЭР). ИЭР в 5-м издании руководства DSM относится к группе «Разрушительные формы поведения, нарушение контроля над побуждениями, расстройство поведения». Среди его симптомов:

(А) Повторяющиеся поведенческие приступы с потерей контроля над агрессивными побуждениями (проявляемые в виде вербальной или физической агрессии); (Б) степень выраженности повторяющихся вспышек агрессии несоразмерна провоцирующим факторам; (Е) вспышки агрессии нельзя лучше объяснить другим психическим расстройством (например, большим депрессивным расстройством, биполярным расстройством, деструктивным расстройством регуляции настроения, психотическим расстройством, диссоциальным расстройством личности, пограничным расстройством личности), и они не объясняются другим медицинским состоянием (например, травмой головы, болезнью Альцгеймера) или физиологическим воздействием какого-либо вещества (например, наркотических средств или лекарственных препаратов); (В) повторяющиеся вспышки агрессии не являются преднамеренными (то есть они импульсивны и/или основаны на чувстве гнева) и не совершаются для достижения какой-либо конкретной цели (например, денег, власти, запугивания); (Г) повторяющиеся вспышки агрессии вызывают выраженный дистресс у человека или нарушения в профессиональной или межличностной сфере функционирования либо связаны с финансовыми или юридическими последствиями; (Д) биологический возраст — не менее шести лет.

Обратите внимание, что этот диагноз сформулирован очень конкретно, он недвусмысленно исключает преднамеренные насильственные действия, а также насилие, направленное на достижение определенных целей (денег, власти, запугивания), то есть криминальное насилие. Эти исключения сделаны из-за опасений юристов, что если будет показано, что некоторые формы насилия имеют медицинские причины, то произойдет медикализация всего насилия и будет невозможно осудить кого-то за насильственные преступления. Заметьте также, что «преднамеренные насильственные действия» включают в себя не только тщательно планируемые убийства (возможно, по политическим мотивам), но и массовые расстрелы. Таким образом, этот конкретный диагноз оставляет нерешенным вопрос о наличии психического расстройства у человека, совершившего массовый расстрел.

Несмотря на такое узкое определение, появление ИЭР в руководстве DSM стало важным шагом. Это создает прецедент, что есть по меньшей мере одно психическое заболевание, где основная область симптомов — повышенная агрессия и/или гнев. И еще раз: это не означает, что все душевнобольные потенциально склонны к насилию, как не означает и то, что все насильственные преступления совершаются людьми с психическими расстройствами. Скорее, это согласуется с основной мыслью данной главы, что проявления агрессии и гнева, так же как замирания и страха, образуют непрерывный ряд между адаптивной и дезадаптивной формами, отражая варьирование таких элементарных свойств эмоций, как продолжительность и масштабируемость. Если так, то по аналогии с ПТСР, фобиями и тревожными расстройствами нарушения в нейронных цепочках агрессии могут быть причиной симптомов некоторых видов психических расстройств. ИЭР — первый пример такого расстройства, которое было включено в систему классификации руководства DSM.

Если эта концепция верна, по крайней мере для некоторых психических расстройств, что мы можем сделать, чтобы облегчить страдания людей с такими заболеваниями? В настоящее время — немного. За последние 50 лет Управление по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных средств США (FDA) не одобрило никаких принципиально новых препаратов для лечения психических заболеваний (несмотря на нынешнюю шумиху по поводу кетамина и таких галлюциногенных препаратов, как псилоцибин), а большинство фармакологических компаний вообще отказались от поиска таких лекарств. В главе 10 мы узнаем, почему так происходит и как методы каузальной нейронауки помогут однажды выйти из этого тупика.