Заключение

Эмоции — такое явление, про которое все думают, что понимают его, но при этом не могут прийти к согласию, какое определение ему дать. Психологи, философы, нейробиологи, когнитивисты, социологи, специалисты в области общественных наук и просто обыватели — все они думают об эмоциях по-разному, в зависимости от собственного опыта. Чем-то это похоже на ситуацию с понятием «жизнь»: даже биологи не могут договориться, что считать живым, а что — нет. Например, коронавирус — живой? У него есть геном, он может воспроизводиться, но большинство биологов не согласится, что вирус «живой», поскольку он не способен к самостоятельному размножению вне клетки хозяина. Выходит, что он паразит? Пожалуй, да. Но разве паразиты не живые? И так далее. Однако неспособность дать точное определение жизни не помешала нам разобраться во многих ее фундаментальных явлениях, например в устройстве генетического кода. Точно так же тот факт, что сложно прийти к единому научному определению эмоций, не должен мешать попыткам их изучать и разбираться в том, как их компоненты организованы в мозге.

Несмотря на такое противоречие во взглядах (а возможно, и благодаря ему), в последние годы вышло несколько книг, которые пытаются переосмыслить эмоции. В них эмоции рассматриваются как характерные черты нашего сознательного восприятия, свойственные только человеку, и выдвигаются новые теории, объясняющие, что это такое и как они, эмоции, возникают. В таких теориях и представлениях слово «эмоция» используется в разговорном смысле — это осознанное субъективное чувство. Иногда подчеркивается, что даже так называемые основные эмоции не являются чем-то цельным, и нет такого однозначного понятия, как гнев: есть целый набор связанных чувств, которые не находятся в какой-то одной структуре мозга, например в миндалевидном теле. Более того, эмоции создаются мозгом «на лету», меняют свои характеристики при каждом возникновении и динамично проявляются во многих структурах мозга. И, согласно этим взглядам, если где-то и искать анатомическую локализацию эмоций, то в новой коре, предположительно отвечающей за сознание человека. Хотя эти концепции и теории рассуждают о мозге, в них подчеркивается, что современная нейронаука некомпетентна в объяснении тех богатых субъективных явлений, которые ученые пытаются понять.

В этой книге я описал совершенно другой подход к эмоциям. Его главная идея в том, что эмоции — это нечто большее, чем просто субъективные чувства, а нейробиология эмоций не сводится к тому, чтобы помещать человека в томограф и смотреть, какие области у него активируются, когда вы спрашиваете о его чувствах. Первые попытки локализовать эмоции в мозге с помощью фМРТ в разных лабораториях дали спорные и противоречивые результаты. Более того, многие ранние исследования получили слишком широкую огласку и были неверно истолкованы. Это вызвало своего рода протест против нейробиологии и привело некоторых к ошибочному выводу: «Нейробиология занимается только томографическим сканированием мозга. Все томографические исследования эмоций не поддаются анализу и вводят в заблуждение. Следовательно, все нейробиологические исследования эмоций не поддаются анализу и вводят в заблуждение».

Но это неверно. Во-первых, нейробиология не сводится только к томографическим исследованиям мозга человека: она объединяет в себе многие дисциплины, которые ставят себе целью разобраться в работе мозга на разных уровнях, включая молекулы, синапсы, нейроны и нейронные цепочки у животных и человека. И еще есть новые технологии, сделавшие возможными революционные исследования причинно-следственных связей у животных. Во-вторых, качество современных томографических методов значительно выросло за последние годы, и при изучении эмоций у человека в разных лабораториях были получены более согласованные результаты.

Еще важнее то, что если мы откажемся от субъективных чувств как определяющей характеристики эмоций, то больше не будем зависеть от томографических исследований человека при нейробиологическом изучении эмоций. Такой альтернативный подход рассматривает эмоции не как субъективные осознанные переживания, а как состояние мозга, выполняющее определенную функцию. В этом отношении эмоции ничем не отличаются от других функций мозга, таких как мышление, сохранение и воспроизведение информации, способность видеть расположенные перед нами объекты и принимать решение, что делать дальше. У каждой из этих функций есть субъективный аспект: мы осознаем процесс, происходящий в мозге, но эта субъективная составляющая не является сутью процесса. Субъективные чувства лишь верхушка айсберга, это одно из многих проявлений внутреннего эмоционального состояния.

С этой точки зрения эмоции — не чисто психологическое явление, а биологическая функция мозга, которая появлялась в эволюции постепенно под действием естественного отбора, а не возникла внезапно с пришествием Homo sapiens. Такая позиция опирается на представления Дарвина, который считал, что эмоции есть практически у всех животных, даже насекомых, и выражаются в наблюдаемом извне поведении. Однако, в отличие от взглядов Дарвина, этот подход не предполагает, что поведенческое проявление эмоций у животных, например замирание, обязательно сопровождается субъективным чувством. Пока у нас нет метода объективной оценки субъективного переживания животного, мы должны оставаться агностиками и не можем утверждать о его наличии. Но, как и нейробиолог, автор книги «Аффективная нейронаука» (Affective Neuroscience) покойный Яак Панксепп, я считаю, что эмоции — это не просто субъективные чувства, присущие только человеку. Напротив, эмоции — не исключительно человеческое свойство, эмоции — общая для многих организмов на нашей планете функция мозга, эволюционно значительно более древняя, чем чисто человеческие способности, в частности к языку или музыке. Мы разделяем с другими животными подводную часть айсберга (функцию мозга), но необязательно его верхушку, выступающую над гладью моря нашего сознательного переживания (субъективные чувства).

Эмоции, как и другие функции мозга, вероятно, развивались в процессе эволюции постепенно, начиная с относительно простых механизмов и затем под действием естественного отбора становясь все сложнее и многограннее. С этой точки зрения можно сравнить эволюционную историю эмоций с развитием автомобилей от Ford Model T до Tesla Model S. Есть определенные базовые элементы, которые служат важнейшими составляющими для всех автомобилей: двигатель, аккумулятор, колеса, рулевая колонка и трансмиссия с зубчатыми передачами. Другие детали, например кондиционер, люк в крыше и высококлассная стереосистема, появились позже. Надо отметить, что важные базовые элементы, такие как колеса и двигатель внутреннего сгорания, должны были появиться раньше, чем их можно было бы объединить для создания автомобиля. Точно так же элементарные свойства эмоций можно рассматривать как эволюционно древние базовые составляющие тех эмоций, которые есть у нас.

Такой взгляд лежит в основе главной мысли этой книги: мы можем с помощью каузальной нейронауки исследовать нейронные механизмы, обеспечивающие важные свойства эмоциональных состояний у разных видов животных, независимо от того, как мы называем ту конкретную эмоцию, которую они выражают («страх», «гнев» и т.д.). Важны именно свойства состояния, а не то, как вы его называете. Есть два принципиальных преимущества изучения эмоций у животных. Во-первых, это позволяет использовать новые мощные методы наблюдения за нейронной активностью и управления ею, такие как кальциевый имиджинг и оптогенетика, которые по техническим и этическим причинам нельзя применить на людях. Эти методы позволяют выявить причинно-следственные связи между активностью мозга и эмоциональным состоянием, то есть позволяют определить, активность ли вызывает эмоцию, или эмоция — активность. Выявление таких каузальных связей имеет решающее значение, поскольку дает возможность понять, как мозг управляет эмоциями (и в принципе как регулируется любая другая биологическая функция). Если мы не сможем понять причинно-следственные связи в отношении эмоций, то никогда не разработаем новые революционные методы терапии психических расстройств такой же эффективности, какая есть у инсулина при лечении диабета.

Во-вторых, изучение нейробиологии эмоций на животных поможет свести воедино разнообразие и эволюционную историю эмоций путем сравнения характеристик эмоций у разных видов. Это позволит выявить, какие общие свойства эмоций самые первичные, эволюционно более древние и общие для разных видов, а какие появились или выделились относительно недавно. Кроме того, мы узнаем, одинаково ли организованы в мозге общие свойства эмоций у разных животных, или эволюция создавала разные решения одной и той же задачи независимо друг от друга, как это было в отношении глаза человека и осьминога. Обратите внимание, что речь не про эволюцию конкретных эмоций, таких как страх, радость или стыд. И конечно, дальнейшее изучение нейробиологии эмоций у людей с помощью неинвазивных методов наблюдения за нейронной активностью и управления ею крайне важно для понимания как эволюции эмоций, так и их связи с психическими расстройствами у людей. В свою очередь, это могло бы внести серьезные изменения в диагностику и лечение психических заболеваний.

Основной вопрос, поднимаемый в этой книге: какие аспекты эмоций реально изучать на животных, у которых мы не можем оценить субъективные чувства? Для этого эмоции рассматриваются в первую очередь как состояния мозга, то есть как активность нейронов, динамично меняющаяся в пространстве (охватывает разные структуры в мозге) и во времени. Предположительно, такие состояния мозга вызывают поведение, которое выражает определенные эмоции, например мимику, а также физиологические эффекты, такие как изменение частоты сердцебиения, артериального давления и уровня гормонов. Гипотетически они же вызывают субъективные чувства у человека (хотя с этим не все согласны). Однако я, как и многие мои предшественники — нейробиологи, считаю, что эмоции можно изучать на животных, не касаясь вопроса о таких субъективных чувствах.

У человека субъективный компонент есть и у других внутренних состояний, таких как мотивация, возбуждение и побуждение. Но психологи соглашаются, что это можно изучать на животных независимо от того, есть ли у них осознанные переживания или чувства, порожденные этими состояниями. Не вижу причин, почему такой подход нельзя применить к эмоциональным состояниям, при условии что можно определить измеряемые параметры таких состояний. Как внутренние состояния порождают субъективные чувства — это важный вопрос, но прямо сейчас мы не способны убедительно на него ответить, по крайней мере в терминах нейробиологии. Поэтому требование использовать повседневное определение эмоций как субъективных чувств слишком ограничило бы нейронауку. И это не просто вопрос семантики, такое определение эмоций мешает появляться в нашей области важным открытиям, которые могли бы расширить базовые знания и улучшить здоровье людей.

Это не первая книга, в которой говорится, что мы можем и должны исследовать, как мозг создает эмоциональные состояния у животных. Безусловно, благодаря изучению животных мы уже многое узнали о связанных с эмоциями нервных путях, например о важной роли миндалевидного тела. Однако большая часть этих знаний относится к объяснению того, как мозг создает эмоции определенного типа, в частности страх или тревожность. Все это хорошо, но получается, что так мы можем исследовать лишь те эмоции животных, которые похожи на человеческие. Да, страх, бесспорно, эволюционно древняя эмоция, но могут существовать эмоции, специфичные для определенных видов (например, для медоносной пчелы или осьминога), и мы не сможем с таким подходом их распознать и сравнить с нашими собственными. Но все же мы хотим изучать и такие эмоции, поскольку для определенных видов они могут быть более важны, чем некоторые эмоции, возникшие у людей, такие как стыд или злорадство.

Описанный в этой книге подход дополняет изучение конкретных эмоций у животных. Я сконцентрировался на исследовании эмоций как особого типа внутреннего состояния мозга, на выявлении и понимании базовых свойств таких состояний, общих для разных эмоций. Мы с моим коллегой по Калифорнийскому технологическому институту Ральфом Адольфсом назвали эти свойства элементарными свойствами эмоций. К их числу относятся продолжительность, масштабируемость, валентность, генерализация и другие (см. главу 2). Мы разработали эти критерии, чтобы было легче определить, действительно ли какое-то поведение, которое кажется «эмоциональным», отражает внутреннее состояние, или же это автоматический рефлекс. Поскольку мы изучаем такие разные типы эмоций, как страх и гнев, это позволяет нам сравнивать их элементарные свойства между собой и у разных видов животных. Более того, у некоторых видов такой подход может выявить поведение, отражающее эмоции, которых у нас нет, — таким образом, мы избегаем стремления очеловечивать животных.

Доказательства существования таких элементарных свойств были получены нами в исследованиях оборонительного и агрессивного поведения у мышей и плодовых мушек. Об этом также писали и сотрудники других лабораторий, изучающие разные виды внутренних состояний, например жажду, или разные виды проявления эмоций, например мимику у мышей. Факт наличия в поведении таких элементарных свойств предполагает, что оно отражает некое эмоциональное состояние, но не говорит, какое именно (страх, гнев и т.д.). Это можно определить, изучая само поведение: что именно оно из себя представляет и какую функцию (функции) выполняет для животного, если выполняет. Важно, что такие элементарные свойства присущи не только поведению, но и, предположительно, лежащему в его основе внутреннему состоянию мозга.

Я показал, что если выявить элементарные свойства эмоций в поведении, то затем можно использовать методы каузальной нейронауки для того, чтобы разобраться, как мозг кодирует эти свойства и как активность мозга выражается в поведении. Эти методы позволяют ученым измерить (с помощью электродов или оптической регистрации) нейронную активность и понять, в каких конкретных группах клеток в мозге могут быть закодированы (или представлены) эти свойства. Оптогенетика и другие подобные технологии также позволяют ученым управлять активностью этих нейронов. Кроме того, можно проверить, будет ли искусственная стимуляция таких нейронов вызывать поведение, обладающее элементарными свойствами эмоций, и, наоборот, будет ли торможение предотвращать такое поведение (или проявление отдельных свойств), когда оно возникает в естественных условиях.

Например, я описывал, как мы с другими исследователями открыли у мух и мышей относительно небольшую особую группу нейронов, которые могут кодировать свойство продолжительности, позволяющее эмоциональному ответу сохраняться после того, как кончилось действие вызвавшего его стимула. И я обсуждал результаты экспериментов на двух этих видах, показывающие, что искусственное повышение или снижение уровня активности некоторых из этих нейронов само по себе может вызывать разное поведение с разным порогом возникновения как проявление масштабируемости — еще одного элементарного свойства эмоций. Тот факт, что эти свойства выявлены у нейронов, которые управляют оборонительным и агрессивным поведением у мышей и плодовых мушек, то есть у видов, разделенных 500 миллионами лет эволюции, предполагает общность элементарных свойств у разных эмоций и разных видов. Значит ли это, что эмоции плодовых мушек такие же сложные, как у мышей и людей? Конечно же нет. И я не буду возражать, если вам удобнее считать внутренние состояния мух «протоэмоциями».

Не хочу сказать, что изучение элементарных свойств — единственно возможный или наилучший способ понять внутренние эмоциональные состояния. Мне могут возразить, что эти свойства по отдельности очень общие и по ним нельзя отличить эмоциональное состояние от других похожих, таких как мотивация, возбуждение или побуждение. А если свойства настолько общие, то они теряют свою специфическую связь с эмоциями. Но я как раз и хочу сказать, что общие свойства эмоций и других внутренних состояний, вероятно, отражают их эволюционное происхождение. Некоторые из этих свойств могут быть даже характерны для сложного рефлекторного поведения. Эти критические замечания справедливы, но все равно важно понять, как мозг увязывает разные эмоциональные свойства в единое состояние, которое управляет определенным поведением. Более того, как я уже упоминал, изучение элементарных свойств у разных видов дает возможность исследовать эволюцию эмоций как одного из контролирующих механизмов мозга. Например, моя лаборатория сейчас изучает вопрос о том, проявляются ли элементарные свойства эмоций в поведении или нейронной активности медуз, одних из самых древних и примитивных организмов с нервной системой (но без мозга).

В этой книге описаны исследования, в которых к проблеме того, как мозг генерирует эмоции, подошли редукционистски, «снизу вверх». Эти исследования сосредоточились на выявлении в определенных областях мозга конкретных типов нейронов, контролирующих эмоциональное состояние. Для этого использовались методы каузальной нейронауки, например оптогенетика. Двигаясь от этой «точки входа», можно построить нервную сеть или цепь, в которой участвуют эти клетки, идентифицировав другие, связанные с ними типы клеток и области мозга.

Однако к изучению нейронных механизмов формирования эмоциональных состояний можно подходить и «сверху вниз». Такой подход начинается с предположения, что нейронная активность, характеризующая данную эмоцию, распределена по всему мозгу. Таким образом, можно использовать методы регистрации активности во всем мозге, чтобы выявить нужную эмоцию. Некоторые исследователи, например Кафуи Дзираса из Университета Дьюка, вживляют множество электродов для одновременной записи активности во всем мозге мыши, пока животное находится в определенном состоянии. Другие измеряют активность каждого нейрона в целом мозге маленького прозрачного организма, такого как нематода или малек рыбки данио, когда животное подвергается воздействию опасного стимула, вызывающего поведение избегания, или добывает себе пищу. Затем они с помощью математических и статистических методов определяют ту нейронную активность, которая связана либо с восприятием стимула, либо с поведенческой реакцией, а не попавший ни туда, ни сюда «остаток» считается репрезентирующим внутреннее состояние.

Другой подход дает рабочее определение внутреннего состояния как такого состояния мозга, которое изменяет реакцию животного на определенный стимул. Например, если вы умираете с голоду, то готовы с жадностью наброситься на тарелку с холодной жареной картошкой в лужице застывшего жира, когда же вы сыты, это вызовет отвращение и избегание. Понимание того, как в мозге меняется восприятие значимости раздражителя (от привлекательного до отвратительного), поможет понять, как внутренние состояния могут изменять поведение в ответ на определенные стимулы. Такие подходы позволят выявить нейроны и нервные сети, которые участвуют в создании внутренних состояний, присущие этим состояниям элементарные свойства и то, как они закодированы в мозге.

Если нейроны, которые контролируют эмоциональное поведение, а также отвечают за формирование элементарных свойств, обнаруживаются в эволюционно древних подкорковых структурах мозга, таких как гипоталамус и миндалевидное тело, означает ли это, что эмоции локализованы именно в этих структурах? Конечно же нет. Как уже говорилось, контроль за эмоциональными и мотивационными состояниями, видимо, распределен по разным областям мозга, что показано, например, с помощью записи электрической активности отдельных нейронов в мозге у мышей во время того, как животные испытывали жажду. По мере развития технологий для записи нейронной активности в масштабе всего мозга у свободно передвигающихся животных мы сможем лучше выявлять такие распределенные системы.

Хотя разные эмоции могут быть распределены по всему мозгу, это не означает, что у них нет никакой анатомической привязки, как считают некоторые исследователи. Я уже показывал вам, как в одной области гипоталамуса соседствуют две генетически разные популяции нейронов, одна из которых контролирует реакции страха (бегство или замирание), а другая — агрессивное поведение. Каждый из этих «узлов» встроен в большую сеть взаимосвязанных областей, но во многом они анатомически независимы. Однако подробности устройства этих сетей еще только начинают выясняться. В мозге мыши есть более 830 анатомически различных областей, и не все они задействованы в каждом типе внутреннего состояния или поведения. Такие распределенные сети возникли в процессе естественного отбора, чтобы мозг мог быстро и стабильно запускать устойчивый набор врожденных реакций на ключевой стимул из внешней среды, например на вид хищника. Еще Дарвин отмечал, что врожденность реакции — это важная характеристика выражения эмоций. Другие мозговые функции, особенно те, которые реализуются в коре больших полушарий, для достижения большей пластичности могут использовать общие, а не специализированные нейронные цепочки.

Вопреки Дарвину, некоторые исследователи утверждали, что если эмоции часто выражаются с помощью врожденного (то есть полученного не вследствие обучения) поведения и такими реакциями управляют подкорковые структуры, например миндалевидное тело и гипоталамус, то, следовательно, настоящие эмоции не закодированы в этих структурах — по крайней мере, если под эмоциями понимать субъективные чувства. Согласно этой точке зрения, подкорковые структуры управляют бессознательным врожденным «поведением жизнеобеспечения» (питанием, агрессией, замиранием и спариванием), а субъективные ощущения могут возникать только в новой коре больших полушарий. Такому взгляду противоречат проведенные много лет назад эксперименты по стимуляции некоторых структур, расположенных в глубине мозга человека, когда пациенты устно сообщали о возникновении сознательных эмоциональных переживаний. Однако те опыты подверглись критике, поскольку были проведены достаточно грубо, из-за чего электрический ток мог стимулировать и вышележащие области коры и таким образом вызывать некие эмоции. Использование современных и более точно управляемых технологий для стимуляции подкорковых структур у пациентов с неврологическими заболеваниями поможет разобраться в этом вопросе.

В любом случае — и, видимо, это самый важный результат из описанных в этой книге — исследования на мухах и мышах показали, что нейроны, которые причинным образом управляют эволюционно древним врожденным, обеспечивающим выживание поведением, также кодируют и такие свойства внутренних состояний, как продолжительность, валентность и масштабируемость. Подтверждение этому мы видим в активности нейронов, которая не привязана жестко к началу и окончанию определенной реакции, а сохраняется и меняется в течение всего поведенческого эпизода и после него. Такая активность клеток — не только во время определенного поведения, но и тогда, когда поведение не реализуется, — является серьезным свидетельством того, что эти нейроны вовлечены в контроль внутреннего состояния. Это значит, что такие нейроны — не «командные нейроны», как их называют нейроэтологи, то есть не просто узлы в жестко запрограммированной цепочке, которая обеспечивает неизменные рефлекторные реакции на определенные стимулы. Напротив, их функция — кодировать и контролировать силу и длительность внутреннего состояния, лежащего в основе определенного поведения. Это позволяет животному гибко реагировать на тот или иной стимул. Когда мы начинали исследования, мы не знали о существовании тесной связи между поведением и кодированием внутреннего состояния. Но выявление доказательств существования этой связи означает как минимум то, что, изучая нейронный контроль такого эмоционального поведения, как замирание или агрессия, мы узнаем о нейронном контроле соответствующих внутренних эмоциональных состояний.

Можно было бы по-прежнему утверждать (как это делает Леду), что эти элементарные неосознанные свойства эмоций, которые закодированы в глубоких структурах мозга, не имеют прямой связи с субъективными чувствами, за которые, вероятно, отвечает новая кора. Однако есть и явные доказательства обратного. В исследованиях моих коллег Ральфа Адольфса и Антонио Дамасио показано, что пациентка S. M., которая страдает от редкого заболевания, вызвавшего дегенерацию ее миндалевидных тел, не способна испытывать страх, хотя остальные эмоции у нее сохранились. Таким образом, активность в миндалевидном теле или гипоталамусе очевидно необходима для таких ощущений, независимо от того, достаточно ее или нет. С этой точки зрения субъективные чувства возникают тогда, когда мозг определяет свое внутреннее состояние. Кора больших полушарий оценивает, что происходит «внизу», на эволюционно древних «этажах» мозга.

Большая часть этой книги посвящена сравнению, как мозг мухи и мыши создает внутренние состояния «страха» и «агрессии». Однако использование этих двух слов подразумевает, строго говоря, сравнение теплого с мягким. Многие люди (и я в их числе) используют слово «страх» для обозначения одновременно и эмоции, и поведения, которое выражает эту эмоцию, например бегства или замирания. При этом мы обычно применяем разные слова для описания поведения и эмоций, связанных с агрессией: угроза или нападение — это поведение, а гнев и ярость — эмоции. Таким образом, изучение агрессии заставляет нас принять различие между наблюдаемым поведением и внутренним состоянием, которое часто игнорируется при изучении страха. Не каждый гнев выражается агрессией (особенно у людей), и наоборот: не всякое агрессивное поведение обусловлено гневом или яростью. А если только по наблюдению нельзя понять, какая эмоция лежит в его основе, то зачем вообще предполагать наличие какого-то внутреннего состояния? Возможно, это просто врожденный рефлекс. Исследования, описанные в этой книге, опирались на следующую идею: нельзя просто предположить, что агрессивное или оборонительное поведение животных выражает какое-то внутреннее состояние, наоборот, необходимо искать этому экспериментальные доказательства.

И хотя исследования мозговых механизмов, запускающих агрессию, находятся еще почти в зачаточном состоянии, одно уже ясно: идентификация нейронов, контролирующих агрессивное поведение как у мух, так и у мышей, показала, что в основе этого поведения действительно лежат внутренние состояния, характеризующиеся нейронной активностью, которая сама по себе демонстрирует такие элементарные свойства эмоций, как продолжительность и масштабируемость. Точнее, эти свойства характерны для активности нейронов, которые и необходимы для агрессивного поведения, и достаточны, чтобы их искусственная стимуляция вызвала агрессию у изначально неагрессивных животных. Это убедительно свидетельствует о том, что внутреннее состояние служит причиной, а не следствием агрессивного поведения, чего нельзя было определить по томографическим исследованиям человека. Также это означает, что внутреннее состояние агрессивности и реакция нападения представляют собой проявления одного и того же мозгового процесса, что отвечает на вопрос, заданный в самом начале этой книги.

Однако соответствует ли такое внутреннее состояние агрессивности у мышей и мух гневу или ярости? Это зависит от того, как вы определите гнев. Если считать его исключительно субъективным чувством, которое мы, люди, испытываем, когда нам угрожают, на нас нападают, нас обманывают или обвиняют в преступлении, которого мы не совершали, то ответ будет: «Неизвестно». Но если вы определите гнев и ярость как внутренние состояния, которые побуждают животное к агрессивному поведению, тогда ответ будет другим: «Возможно, да». Я говорю «возможно» не для того, чтобы уйти от вопроса о существовании такого состояния, а чтобы подчеркнуть, что на основе имеющихся данных сложно дать качественную характеристику этому состоянию. Агрессия у людей может быть вызвана как гневом, так и другими эмоциям, такими как страх, голод, ревность и жадность. Становится ясно, что даже у мышей, вероятно, есть разные нейронные системы для разных типов агрессии, таких как нападение, защита, охрана потомства и хищничество. Обусловлены ли эти разные типы агрессии качественно разными внутренними состояниями, или все виды агрессии сходятся на общем внутреннем состоянии агрессивности, как думают некоторые, пока неизвестно.

Те структуры мозга и системы нейронов, которые мы и другие исследователи определили как контролирующие агрессию, существуют и у людей. Гипоталамус, миндалевидное тело и взаимосвязанные с ними структуры имеют эволюционно древнее происхождение и встречаются почти у всех позвоночных животных. Нейрохирургическая операция по удалению задней части медиального гипоталамуса (так называемая гипоталамотомия), которую проводили некоторым пациентам, страдающим от определенных психических расстройств, имела следствием снижение агрессивности. Изучение этих клинических случаев свидетельствует о том, что нейроны гипоталамуса контролируют агрессию не только у животных, но и у людей.

Поскольку у человека найдены те же самые эволюционно древние области, которые управляют агрессией и у мышей, можно предположить, что врожденная склонность к агрессии заложена в мозге в результате нашего эволюционного развития. Бесспорно, агрессивность может быть адаптивной для человека: она дает силы стремиться к своим целям и достигать успеха, позволяет защищать жилище и близких. Самые радикальные сторонники этих взглядов рассматривают человека как «вооруженного шимпанзе». Противоположная позиция, которую активно отстаивают в некоторых научных кругах, заключается в том, что человек изначально рождается мирным созданием (как бонобо, миролюбивые родственники шимпанзе), а общество учит человека быть агрессивным. Споры о том, что важнее, природа или воспитание, могут быть бесконечны.

К счастью, даже если тяга к насилию встроена в наш мозг, это не означает, что мы бессильны что-то изменить. Напротив, совершенно ясно, что, когда речь идет об агрессии, даже у животных воспитание может взять вверх над природой. Например, содержание самцов инбредных лабораторных линий мышей в группах со своими однопометниками может подавить агрессивность, а выращивание в социальной изоляции способно сделать их гиперагрессивными. Тот же эффект наблюдается и у плодовых мушек. Очевидно, социализация (особенно в раннем возрасте) сильно снижает агрессивность. Аналогично исследования канадского ученого Ричарда Трембли, посвященные путям развития агрессии у детей, в частности у мальчиков, показывают, что в детстве, особенно в дошкольном возрасте, людей можно научить контролировать и подавлять свое жестокое поведение. Проще говоря, все данные свидетельствуют о том, что люди не учатся драться, а учатся не драться. Эта способность научиться преодолевать врожденные агрессивные стремления, как и способность к изучению языка, возможно, развилась у нашего невероятно социального вида в качестве адаптации.

Психологи и психиатры разработали концепцию «регуляции эмоций», чтобы объяснить, как люди могут контролировать поведенческие проявления своих внутренних эмоциональных состояний, в том числе гнева. Это так называемая нисходящая регуляция эмоций, которую обычно считают функцией медиальной префронтальной коры (мПФК) благодаря данным, полученным на пациентах с повреждением этой области. Однако понимание механизмов этого процесса на уровне отдельных нейронных цепочек пока находится на зачаточном уровне. Лишь некоторые данные, полученные на мышах, подтверждают роль мПФК в подавлении агрессии у этого вида. Другие структуры, например латеральное ядро перегородки, играют такую же, если не более важную роль. При этом совершенно ясно, что у мышей нейроны гипоталамуса, отвечающие за агрессию, получают мощные тормозные входы из других областей мозга, в том числе из тех, которые контролируют половое поведение. Очевидно, что даже у животных агрессия — это поведение, которое используется редко и только в качестве крайнего средства из-за возможных смертельных последствий. Могут ли не только люди, но и животные научиться подавлять свою агрессию, остается важным вопросом для дальнейшего изучения.

Интересно, что примерно 1﹪ мужчин не научились контролировать свои агрессивные импульсы в детстве и такое поведение коррелирует со злоупотреблением психоактивными веществами и плохими социально-экономическими показателями в дальнейшей жизни. Можно предположить, что способность людей контролировать свои агрессивные порывы легко нарушается под влиянием генетических и средовых (иногда их называют эпигенетическими) факторов. Это, в свою очередь, может привести к некоторым специфическим психическим расстройствам, для которых характерна повышенная склонность к агрессии, например к интермиттирующему эксплозивному расстройству. Однако важно еще раз подчеркнуть, что подавляющее большинство людей, страдающих от психических заболеваний, таких как депрессия или тревожные расстройства, не агрессивнее, чем люди без таких недугов (см. главу 10). Тем не менее это не повод отказываться от поиска лечения для тех людей, которые действительно страдают от агрессивных расстройств, даже если они и встречаются относительно редко.

Тема агрессии поднимает сложные моральные, этические и правовые вопросы о мозге, насилии и социальной ответственности. Ответы на них значимы для государственной политики и системы уголовного правосудия. То, что люди, страдающие некоторыми психическими заболеваниями (например, ИЭР), не способны контролировать свои вспышки агрессии, еще не означает, что все насильственные преступления должны быть медикализированы (более того, диагностика ИЭР прямо исключает насильственное преступное поведение). Люди, которые совершают подобные преступления, должны нести ответственность за свои действия и получать соответствующее наказание со стороны общества. В то же время обществу следует лучше понимать, какие социальные факторы и условия среды повышают риск насильственного преступного поведения, так же как мы понимаем, что курение повышает риск развития раковых заболеваний и необходимо принимать меры для устранения таких обстоятельств. В обсуждении этих вопросов должны участвовать социальные психологи, эпидемиологи, психиатры, политологи, философы, юристы, а также специалисты по генетике человека.

Может ли нейробиология гнева и агрессии добавить что-то к этому обсуждению? Одна из важных мыслей состоит в следующем: чем больше мы узнаем о том, как мозг управляет агрессией, тем больше сходства мы находим с тем, как он управляет оборонительным поведением. Нейроны, которые контролируют агрессивное или оборонительное поведение (борьбу или бегство), буквально находятся по соседству друг с другом в гипоталамусе, у них близкие химические характеристики, они отправляют свои аксоны практически в одни и те же области мозга, имеют молекулярную и структурную схожесть. Мы легко соглашаемся, что нарушение мозговых систем, контролирующих страх, например, при хронической тревожности или фобиях может привести к дезадаптивному поведению, которое будет проявляться в виде симптомов таких психических расстройств, как ПТСР. Разумно было бы полагать, что и нарушение мозговых систем, контролирующих агрессию, может привести к дезадаптивному для человека поведению. Однако общество, медицина и юриспруденция, видимо, придерживаются двойных стандартов в отношении людей с дезадаптивным страхом и дезадаптивным гневом, и основано это на моральных, а не научных соображениях — по крайней мере, мне так кажется с моей нейробиологической точки зрения. Должна ли нейронаука изменить эту ситуацию и если да, то каким образом, пока неясно, но в любом случае это вопрос, над которым стоит поразмыслить.

Надеюсь, что благодаря этой книге вы осознали, что нейробиологический подход к изучению эмоций может изменить в некоторых аспектах ваше представление о них. Во-первых, вы должны были понять, что ваши субъективные чувства — это лишь верхушка айсберга, в вашем мозге и теле проходят разнообразные процессы, сопровождающие такое состояние. Некоторые из них вы осознаете, но многие — нет. Вспомните об этом, когда в следующий раз будете злиться, грустить или бояться.

Во-вторых, нейробиологический подход позволяет более объективно посмотреть на связь между нашими эмоциями и эмоциями животных, в том числе наших домашних любимцев. С этой точки зрения неважно, «чувствует» ли кошка или собака себя счастливой, когда вы возвращаетесь вечером с работы домой, так же, как чувствуете себя счастливым вы, когда переживаете эту эмоцию. Важно, что поведение животного, такое как виляние хвостом или переворачивание на спину лапами кверху, отражает внутреннее состояние с положительной валентностью, высокой интенсивностью и продолжается до тех пор, пока животному не надоест, оно не отвлечется или не проголодается. Этого должно быть достаточно, чтобы осознать и прочувствовать, что у наших эмоциональных реакций гораздо больше общего с реакциями животных, чем полагают те, кто настаивает на рассмотрении эмоций как уникально человеческой черты. Если уж на то пошло, это не эмоции отличают нас от других животных на планете, а наши когнитивные функции — например, способность сочинять музыку, решать математические задачи или использовать язык для общения.

Наконец, я надеюсь, вы увидели, что нейронаука мощна и полезна, поскольку включает в себя множество разных подходов к мозгу и сознанию. Нейронаука не занимается редукционизмом и не пытается сгладить все богатство нашего психического мира, сведя его к упрощенным механистическим объяснениям, как думают некоторые. Напротив, в конечном итоге она пытается понять, как функции мозга реализуются на разных уровнях биологической организации, вложенных друг в друга, подобно матрешке, — от активности крупных нейронных ансамблей, разбросанных по всему мозгу, до работы отдельных генов в определенных нейронах и их синапсах. Я называю такой тип понимания, охватывающий несколько уровней, вертикальной интеграцией.

Вертикальная интеграция — одна из самых сложных задач, стоящая перед нейронаукой будущего. Ее цель — понять, как создаются функциональные свойства мозга на одном уровне организации из структурных характеристик нижележащих уровней, как если бы свойства большой матрешки определялись меньшими фигурками, которые в нее вложены. Иногда оказывается невозможным связать напрямую свойства меньших компонентов (например, отдельных нейронов) со свойствами состоящих из них более высокоуровневых (нейронная сеть). Ученые называют это эмерджентностью. Этот термин означает, что свойства или функции вышележащих уровней в мозге нельзя предсказать по свойствам или функциям нижележащих уровней. Подобные высокоуровневые свойства или функции возникают в результате сложных взаимодействий между составляющими их компонентами, которые сложно предсказать. Например, мы знаем, что молекула воды (H2O) состоит из двух атомов водорода и одного атома кислорода. Но это не предсказывает и не объясняет свойство «влажности», которое мы ощущаем, когда окунаем руку в воду. Влажность — эмерджентное свойство H2O. Если мы пока не можем объяснить его для одной молекулы, представьте, как сложно сделать что-то подобное для всего мозга.

Мозговые ритмы — один из примеров эмерджентных свойств мозга. Это колебания, которые происходят в результате синхронных разрядов нейронов в разных отделах мозга. Такие синхронизированные колебания возникают в результате пока еще не до конца изученных взаимодействий между группами связанных нейронов. Подобные ритмы могут оказаться важной характеристикой некоторых эмоциональных или мотивационных состояний. Более того, такие эмерджентные процессы могут быть вовлечены в некоторые заболевания мозга: например, эпилепсия считается расстройством, вызванным чрезмерной синхронной активностью определенных нейронов в коре больших полушарий. Это именно те заболевания мозга, которые однажды мы сможем вылечить с помощью терапии нейронных цепочек, управляя активностью определенных типов клеток, как описано в главе 10.

Психологи, психиатры и психоаналитики изучают такие явления нашего разума, как проекция, перенос или когнитивный диссонанс, что можно в некотором смысле считать эмерджентными свойствами мозга. Да и эмоции часто рассматривают как чисто психологическое явление. По этой причине большинство книг про эмоции можно найти в книжном магазине в отделе психологии. С моей точки зрения как нейробиолога, нет ничего плохого в использовании психологических терминов и понятий для осмысления и объяснения эмоций как движущей силы поведения человека. Однако психология сейчас — это внутренне непротиворечивая эпистемологическая (объяснительная) система, которая не имеет прямых связей с научными физико-химическими принципами, описывающими природный мир. Если мы хотим, чтобы новые, революционные методы каузальной нейронауки изменили диагностику и лечение психических расстройств, то необходимо в итоге описать эмоции и психические заболевания в терминах нейронных цепочек, химического состава, типов клеток, синапсов и молекул. Чтобы достичь понимания на таком уровне, необходимо изучать работу мозга не только у человека, но и у животных.

Мы, нейробиологи, вместе пробираемся на ощупь через темные густые дендритные заросли в мозге, пытаясь объяснить эмоции на языке, связывающем психические функции через эмерджентные свойства с фундаментальными законами физики и химии, которые управляют всеми живыми существами. Если такая связь будет найдена, это станет главным научным достижением и интеллектуальным триумфом человечества и принесет огромную пользу для психического здоровья не только нас самих, но и животных, которых мы любим. Это еще на шаг приблизит нас к цели, которую сформулировал один из основателей американской психиатрии врач Бенджамин Раш в письме к Джону Адамсу в 1812 году:

До сих пор их [психических расстройств] суть была покрыта тайной. Я пытался свести их до уровня всех других заболеваний тела человека и показать, что душа и тело движутся одними и теми же причинами и подчиняются одним и тем же законам.