Мудзина

На улице Акасака в Токио есть косогор под названием Кии-но-куни-дзака, что означает «косогор провинции Кии». Не знаю, откуда взялось это название. С одной стороны вдоль этого косогора тянется древний ров, глубокий и широкий, весь заросший по краям; он доходит до императорских садов. С другой стороны высится дворцовая стена. До появления уличных фонарей и рикш жизнь в этом квартале после темноты замирала. Запоздалые путники предпочитали заложить большой крюк, лишь бы не идти в одиночку по Кии-но-куни-дзака после захода солнца.

Все потому, что там водились мудзины.

Последним, кто видел мудзину, был старый лавочник из квартала Кёбаси (он умер лет тридцать тому назад). Вон что он рассказывал.

Как-то в поздний час, идя по Кии-но-куни-дзака, он заметил девушку, которая сидела у рва одна-одинешенька и горько плакала. Он подумал, что она хочет утопиться, и остановился, надеясь ее утешить. Она была изящна, стройна, красиво одета и причесана, как девица из хорошей семьи.

– О-дзёси, – воскликнул лавочник, приблизившись, – о-дзёси, не плачьте! Откройте мне, в чем ваша беда, и я постараюсь вам помочь.

Он говорил искренне, потому что был очень добросердечен.

Но девушка продолжала плакать, прикрывая лицо длинным рукавом.

– О-дзёси, – продолжал мужчина как можно ласковее, – прошу вас, послушайте меня. Молодой госпоже нечего делать здесь ночью. Не плачьте же, умоляю вас! Скажите, чем я могу вам помочь!

Она медленно поднялась, продолжив стенать и всхлипывать, стоя к нему спиной. Лавочник – ласково коснулся плеча незнакомки и повторил:

– О-дзёси, о-дзёси! Послушайте меня! О-дзёси! О-дзёси!

Тогда о-дзёси обернулась и провела ладонью по своему лицу. Мужчина увидел, что у нее ни глаз, ни носа, ни рта. Он с воплем бросился бежать.

На улице было темно и безлюдно. Он мчался, не смея оглянуться, и наконец увидел вдалеке фонарь, похожий на огонек светлячка. Лавочник пустился к нему и обнаружил, что это всего лишь бродячий продавец собы, который устроился со своим лотком на обочине. После пережитого ужаса он был рад любой живой душе и бросился к ногам продавца лапши, вне себя от страха.

– Корэ, корэ! – пробурчал тот. – Ну что с тобой стряслось? Кто тебя обидел?

– Никто… никто меня не обидел, – ответил бедняга, продолжая стонать и охать.

– Так, значит, напугал? – без особого сочувствия спросил продавец лапши. – Грабители, что ли?

– Нет, не грабители, – с трудом выговорил перепуганный лавочник. – Я видел… видел у рва женщину… и она показала мне свое лицо… я даже сказать тебе не могу, каким оно было!

– Вот таким, что ли? – спросил продавец лапши, провел ладонью по лицу, и оно стало гладким, как яйцо.

Фонарь погас.

Рокурокуби

Почти пять столетий назад жил самурай по имени Исогай Хэйдадзаэмон Такэцура. Он служил господину Кикудзи из Кюсю. Исогай происходил из рода воинов и обладал необыкновенной силой. Еще мальчиком он превзошел своих учителей в искусстве мечевого боя, в стрельбе из лука и умении обращаться с копьем. С юности он проявлял отвагу и смекалку и во время вой-ны Эйкё так отличился, что был удостоен высоких наград. Но когда дом Кикудзи пал, Исогай остался без господина. Он мог бы запросто найти службу у другого даймё, но, поскольку лично для себя он никогда славы не искал и его сердце хранило верность прежнему господину, Исогай предпочел отказаться от мира. Он остриг волосы и стал бродячим монахом, приняв буддийское имя Кайрё.

Но под монашеским коромо билось горячее сердце самурая. Кайрё по-прежнему презирал опасность; в любую погоду он отправлялся проповедовать святое учение в такие места, куда не посмел бы сунуться никто другой. Ибо то было время жестокости и беззакония, и на дорогах одинокому путнику, даже монаху, грозила гибель.

Во время своего первого долгого путешествия Кайрё довелось посетить провинцию Каи. Однажды, когда он шел по горам, ночь застала его в безлюдной местности, далеко от жилья. Он смирился с тем, что придется провести ночь под открытым небом, выбрал на обочине поросшее травой местечко и улегся. Отсутствие уюта ему даже нравилось – Кайрё мог спать и на голом камне, если другой постели не предвиделось, а корень сосны считал превосходной подушкой. Тело у него было словно из стали; ни роса, ни дождь, ни снег не пугали бывшего самурая.

Едва он успел лечь, на дороге появился человек, несущий топор и огромную вязанку дров. Дровосек остановился, увидав Кайрё, понаблюдал за ним некоторое время, а потом с удивлением произнес:

– Что вы за человек, добрый господин, если хотите в одиночку заночевать в таком месте? Здесь обитают злые духи. Разве вы не боитесь Волосатых Тварей?

– Друг мой, – бодро ответил Кайрё, – я всего лишь странствующий монах, гость облаков и воды, унсуй-но-рёкаку, как говорят в народе. Я ничуть не боюсь Волосатых Тварей, если вы имеете в виду лис-оборотней, барсуков-оборотней и прочих существ того же рода. Что касается уединенных мест, мне они по нраву, поскольку удобны для размышлений. Я привык спать под открытым небом и не дрожать за свою жизнь.

– Вы, видно, и впрямь храбрец, господин монах, – сказал крестьянин. – Но у этого места дурная слава, ох дурная! Даже сильнейшему из людей не след без нужды рисковать, вот я и предупреждаю вас, господин, что ночевать здесь очень опасно. Хотя мой дом – всего лишь убогая хижина, молю, пойдемте со мной. Мне нечем вас угостить, но, по крайней мере, вы без опаски проведете ночь под крышей.

Он говорил искренне, и Кайрё, которому понравился его дружелюбный тон, принял предложение дровосека. Тот повел его через лес по узкой, едва заметной тропе. То она шла по самому краю пропасти, то терялась среди скользких корней, на которые едва можно было поставить ногу, то петляла по-над острыми камнями. Наконец Кайрё оказался на расчищенной вершине холма и в свете полной луны увидел маленькую тростниковую хижину, в которой весело горел огонек. Дровосек отвел гостя в сарай позади хижины, куда при помощи полых бамбуковых стеблей была проведена вода из ближайшего ручья; оба вымыли ноги. За сараем находился огород, дальше – кедровая рощица и заросли бамбука, а за деревьями блестел водопад, который изливался с высокого утеса, колеблясь при лунном свете, словно полотнище белой ткани.

Войдя со своим провожатым в хижину, Кайрё увидел двоих мужчин и двух женщин, которые грели руки у маленького ро в хозяйской половине. Они низко поклонились монаху и почтительно его приветствовали. Кайрё подивился учтивости бедняков, обитающих в такой глухомани. «Это добрые люди, – подумал он. – Видно, их кто-то выучил хорошим манерам». Повернувшись к хозяину – арудзи, как его называли прочие, – Кайрё сказал:

– Судя по вашей учтивой речи и по тому, какой вежливый прием оказали мне ваши домочадцы, вы не всегда были дровосеком. Вероятно, раньше вы принадлежали к высшему рангу?

Дровосек с улыбкой ответил:

– Вы правы, господин. Хотя теперь я живу здесь, некогда я был важной особой. Я сам испортил себе жизнь. Когда-то я служил одному даймё, причем занимал не последнее место. Но я слишком любил женщин и вино – и под влиянием страстей совершил неблаговидный поступок. Из-за моего себялюбия погиб мой род и еще множество людей. Боясь возмездия, я долго прожил здесь, в глуши, изгнанником. Я часто молюсь о том, чтобы мне удалось хоть отчасти искупить причиненное зло и вернуть своему дому доброе имя. Боюсь, этому не суждено статься. И все-таки я стараюсь преодолеть дурную карму чистосердечным раскаянием и помогаю тем, кто попал в беду.

Благие намерения арудзи тронули Кайрё. Он сказал:

– Друг мой, мне случалось видеть, как люди, в юности склонные к безрассудству, в зрелые годы возвращались на праведный путь. В священных сутрах сказано, что самые закоренелые грешники могут стать настоящими праведниками, если их решение твердо. Похоже, у вас доброе сердце. Надеюсь, ваше будущее еще можно изменить. Сегодня я помолюсь о том, чтобы вам достало сил преодолеть карму.

Сказав так, Кайрё пожелал хозяину спокойной ночи, и тот проводил его в маленькую комнатку, где была уже готова постель. Затем все в доме улеглись, кроме монаха, который начал читать сутры при свете бумажного фонаря. До поздней ночи он молился, а затем открыл окошко, чтобы на сон грядущий полюбоваться природой. Ночь была прекрасна – ни облачка, ни ветерка. На земле лежали четкие тени листьев, в саду блестела роса. Треск сверчков и колокольчиков наполнял ночь, и шум водопада казался еще громче в тишине. Послушав плеск воды, Кайрё захотел пить. Вспомнив, что в сарае устроен бамбуковый водопровод, он решил пойти туда и напиться, не беспокоя спящих домочадцев. Он тихонько открыл дверь, которая отделяла его спальню от хозяйской половины, и увидел при свете фонаря пять распростертых на полу безголовых тел!

Поначалу он остолбенел, решив, что перед ним жертвы преступления. Затем Кайрё увидел, что крови нет и что шеи выглядят вовсе не так, как если бы головы с них отсекли. Он подумал: «Или это демонское наваждение, или меня заманили в логово рокурокуби. В книге “Сосинки” сказано: если найдешь безголовое туловище рокурокуби, спрячь его, и тогда голова не сможет соединиться с телом. Если, вернувшись, голова не найдет тела на прежнем месте, она трижды ударится оземь, как мяч, громко застонет и тут же умрет. Если это и впрямь рокурокуби, они опасны. А значит, я вправе сделать так, как написано в книге…»

Он схватил за ноги тело арудзи, подтащил его к окну и выбросил наружу. Подойдя к задней двери, Кайрё обнаружил, что она заперта. Тут он догадался, что головы выбрались через открытый дымоход. Он осторожно отпер дверь, вышел в сад и зашагал к кедровой роще. Оттуда доносились голоса; Кайрё двинулся на звук, осторожно перебираясь из тени в тень. Наконец, стоя за большим деревом, он увидел головы, все пять, которые перелетали с места на место, лакомились насекомыми и весело болтали. Вдруг голова арудзи остановилась и произнесла:

– Ах, что за бродячий монах нам попался! Какой он жирный! Мы наедимся надолго. Зря я с ним разболтался – он принялся читать сутры для спасения моей души! Пока он молится, мы к нему не подступимся. Но уже почти рассвело: может, он наконец заснул. Кто-нибудь, возвращайтесь в дом и посмотрите, чем он занят.

Голова молодой женщины легко, словно летучая мышь, понеслась к дому. Вскоре она вернулась, с тревогой восклицая:

– Монаха нигде нет, он пропал! Но это еще не все! Он унес тело арудзи и куда-то его спрятал!

При этих словах голова арудзи, озаренная ярким лунным светом, сделалась страшна: глаза чудовищно выпучились, волосы встали дыбом, зубы заскрипели. С губ сорвался крик, по щекам потекли слезы ярости. Голова закричала:

– Если мое тело спрятали, я не смогу с ним соединиться! А значит, я умру! И все из-за какого-то монаха! Ну я до него доберусь! Я его растерзаю! Сожру! Вон он, за деревом! Он прячется за деревом! Жирный трус!

И голова арудзи, а вслед за ней другие, понеслась к Кайрё. Но могучий монах успел вооружиться, вырвав с корнем молодое деревцо; им он отшвырнул головы, когда те приблизились. Четыре рокурокуби отлетели в стороны. Однако голова арудзи, хотя удары на нее так и сыпались, яростно продолжала наскакивать на монаха и в конце концов ухватила его зубами за левый рукав. Кайрё быстро сгреб голову за волосы и несколько раз огрел ее своей дубинкой. Не разжимая зубов, голова испустила долгий стон и перестала сопротивляться. Она была мертва. Но зубы по-прежнему цеплялись за рукав, и даже Кайрё, с его силищей, не мог их разжать.

С головой, висящей на рукаве, он вернулся в дом и заметил четыре других рокурокуби, которые в страхе жались друг к другу. Их окровавленные, покрытые синяками головы соединились с телами. Едва завидев монаха, они завопили: «Вот он! вот он!» и, выскочив через другую дверь, убежали в лес.

Небо на востоке светлело, занималась заря. Кайрё знал, что демоны сильны лишь в ночные часы. Он посмотрел на голову, висевшую у него на рукаве и выпачканную грязью и кровью, рассмеялся и подумал: «Вот так миягэ!» Затем он собрал свои скудные пожитки и в прекрасном настроении продолжил путь.

Он шел, пока не добрался до Сувы в Синано. Пока Кайрё торжественно шагал по главной улице, женщины падали в обморок, а дети с криком разбегались. Суматоха продолжалась, пока торитэ (так звались в те времена полицейские) не схватили монаха и не отвели его в тюрьму. Они решили, что это голова убитого, который за мгновение до смерти схватил убийцу зубами за рукав. Но Кайрё лишь улыбался в ответ на расспросы. Проведя ночь в тюрьме, он предстал перед местными судьями. Ему приказали объяснить, отчего он, монах, расхаживает с человеческой головой на рукаве и как смеет столь бесстыдно хвастать своим преступлением.

Кайрё громко расхохотался и ответил:

– Господа судьи, не я прицепил эту голову к рукаву, она сама к нему прицепилась, к тому же против моей воли. Никакого преступления я не совершал. Это голова демона, если я его и убил, то исключительно ради самозащиты.

И он рассказал о своем приключении, вновь разразившись громким смехом, когда речь зашла о стычке с пятью головами.

Но судьям было не смешно. Они пришли к выводу, что Кайрё закоренелый преступник и что он над ними просто издевается. Они перестали расспрашивать Кайрё и решили немедленно приговорить его к смерти. Все с этим согласились, кроме одного, глубокого старца. Он молчал во время суда, но, услышав мнение прочих, поднялся и проговорил:

– Давайте сперва внимательно осмотрим голову. Помнится, этого не сделали перед началом разбирательства. Если монах говорит правду, мы получим необходимые доказательства. Подайте сюда голову!

Голову принесли судьям вместе с коромо, которое сняли с Кайрё. Старый судья осмотрел ее и обнаружил в основании шеи несколько странных красных отметин. Он указал на них прочим судьям, заметив, что шея не выглядит так, как если бы ее рассекли лезвием. Похоже, она отделилась от тела, как падающий лист от стебелька. Старик произнес:

– Я уверен, что монах сказал нам чистую правду. Это голова рокурокуби. В книге «Нампо-ибуцуси» написано, что на шее настоящего рокурокуби есть красные знаки. Вот они – вы сами можете убедиться, что они не нарисованные. Более того, известно, что эти демоны обитают в горах провинции Каи с древних времен. Скажите, господин, – обратился он к Кайрё, – что вы за человек? Монахи редко бывают столь отважны; да и похожи вы больше на воина, чем на священнослужителя. Вероятно, раньше вы были самураем?

– Вы угадали, господин, – ответил Кайрё. – Прежде чем стать монахом, я долго был воином. Я никогда не боялся ни людей, ни демонов. Раньше меня звали Исогай Хэйдадзаэмон Такэцура – быть может, кому-то из вас это имя знакомо.

В зале суда послышались восхищенные перешептывания – об Исогае слышали многие. Теперь Кайрё окружали не суровые судьи, а друзья, которые наперебой старались выказать свое уважение. Его с почетом проводили в резиденцию даймё, который радостно принял Кайрё, попотчевал и на прощанье сделал ему дорогой подарок. Когда Кайрё покинул Суву, он был счастлив, насколько это позволительно монаху в нашем бренном мире. Голову он унес с собой, продолжая в шутку называть ее миягэ.

Остается только поведать вам, что с ней сталось.

Спустя несколько дней Кайрё столкнулся в безлюдном месте с грабителем, который хотел отобрать у монаха одежду. Кайрё немедленно сбросил коромо и протянул его разбойнику. Лишь тогда тот заметил висевшую на рукаве голову. Грабитель был не трус, но все-таки испугался. Он выронил коромо и отпрянул, а затем воскликнул:

– Вот так монах! Вы, видно, еще хуже меня! Я много людей погубил, но никогда не расхаживал с мертвой головой на рукаве! Похоже, господин монах, мы с вами одного поля ягоды. Я восхищаюсь вами! Эта голова мне пригодится – буду пугать ею путников. Не хотите ли ее продать? В обмен на коромо я дам вам свою одежду, а за голову заплачу пять рё.

Кайрё ответил:

– Я отдам вам голову и одежду, если вы так настаиваете, но должен предупредить, что это голова демона. Если у вас из-за этого будут неприятности, пожалуйста, не вините меня.

– Ну и ну! – вскричал разбойник. – Убиваете людей и шутите этим! Но я говорю серьезно. Вот моя одежда, вот деньги, а мне отдайте голову. Пошутили, и будет.

– Возьмите. Но только я не шучу, – сказал Кайрё. – Достойно смеха тут лишь то, что вы сдуру выложили кругленькую сумму за голову демона.

И Кайрё, хохоча, зашагал своей дорогой.

Разбойнику достались голова и коромо, и некоторое время он пугал проезжих. Но однажды, оказавшись в окрестностях Сувы, он услышал о случившемся и испугался, что дух рокурокуби может ему навредить. Тогда он решил отнести голову туда, откуда она взялась, и похоронить вместе с телом. Он добрался до одинокой хижины в горах Каи, но никого там не было, и тела он тоже не нашел. Поэтому разбойник закопал голову в роще за хижиной, поставил надгробный камень и велел провести обряд сэгаки, чтоб успокоить дух рокурокуби. Эта могила сохранилась и до сих пор – так, во всяком случае, рассказывают.