Хару

Хару растили дома, на старый лад. Это воспитание подарило миру прелестнейших женщин. Оно развивало простоту души, естественное изящество, послушание и любовь к долгу. Пожалуй, только в Японии и найдешь эти качества в таком изобилии. Ни в каком другом обществе, кроме старинного японского, существа столько прекрасные и утонченные не прижились бы. Традиция не готовила их к суровым испытаниям современного мира. Хорошо воспитанную девушку учили полностью покоряться воле мужа. Ей не позволялось выказывать ревность, горе и гнев, даже если обстоятельства к этому вынуждали; изъяны супруга следовало преодолевать добротой и любезностью. Короче говоря, от нее требовалась сверхчеловеческое самоотвержение, по крайней мере внешне. Так, конечно, она могла жить только с равным себе мужем, умеющим тонко распознавать и угадывать ее чувства, отнюдь не раня их.

Хару происходила из более знатной семьи, чем ее супруг, и была для него, пожалуй, слишком утонченной. Он плохо ее понимал. Они поженились совсем юными, поначалу жили скромно, но постепенно добились достатка, потому что муж Хару оказался смышленым дельцом. Иногда ей казалось, что в пору бедности его любовь была сильней. Женщины в этом редко ошибаются.

Она по-прежнему шила мужу одежду, и он хвалил ее изделия. Она исполняла его желания, помогала ему одеваться и раздеваться, наполняла их хорошенький дом уютом, нежно провожала супруга утром в лавку и приветствовала вечером, безупречно принимала его друзей, с удивительной бережливостью вела хозяйство и редко просила о том, что стоило денег. Впрочем, она редко в чем-либо нуждалась – муж никогда не скупился, и ему нравилось видеть Хару хорошо одетой. Она напоминала тогда прекрасную серебристую бабочку. Муж водил ее в театры и другие места развлечений; весной они вместе любовались цветущими вишнями, летом – сверканием светлячков, осенью – алой кленовой листвой. Иногда они проводили день в Майко, у моря, где сосны покачивались на ветру, словно девушки в танце, или в Киёмидзу, в старом загородном доме, где до сих пор все осталось, как пятьсот лет назад. Там деревья отбрасывают густую тень, журчит холодная чистая вода, текущая из пещер, и печально поют незримые флейты, в которые на старинный манер дует ветер. В их неумолчных нежных голосах слышатся безмятежность и грусть, которые сливаются, как золото и синева на закатном небе.

Не считая этого, Хару редко выходила из дому. Родные у обоих жили далеко, в другой провинции; друзей у Хару было мало. Ей нравилось украшать цветами ниши и домашние алтари, прибирать в комнатах и кормить в садовом пруду ручных золотых рыбок, которые выставляли головы из воды, когда видели ее приближение.

Хару еще не знала ни радостей, ни печалей материнства. Несмотря на женскую прическу, она походила на юную девушку и по-прежнему была простодушна, как дитя, невзирая на деловую сметку в домашних мелочах. Мужу нравилась ее сообразительность. Нередко он снисходил до того, чтобы попросить у жены совета и в серьезных делах. Вероятно, сердце судило верней, чем разум: Хару всегда оказывалась права. Она счастливо прожила с мужем пять лет, и все это время он был внимателен и заботлив, как и подобает молодому торговцу, которому досталась супруга тонкого воспитания.

Затем он вдруг охладел – так внезапно, что вряд ли дело было в бездетности Хару. Не в силах понять истинную причину, та убеждала себя, что забросила свои обязанности; она тщетно исследовала свою незапятнанную совесть и изо всех сил старалась угодить мужу. Но его ничто не трогало. Он не говорил ей обидных слов, но в его молчании чувствовалось подавленное желание нагрубить. Образованные японцы редко выражают неприязнь словесно. Это считается неприличным и вульгарным. Воспитанный человек даже на прямые упреки жены ответит спокойно и ласково. Правила поведения обязывают любого благородного мужчину быть сдержанным; более того, это самый безопасный способ обращения с женой. Утонченная и чувствительная женщина не станет долго терпеть грубости. Если она сильна духом, то может даже покончить с собой из-за слов, сказанных в приступе гнева. Ее самоубийство покроет мужа позором до конца дней.

Но бывает тихая жестокость, хуже слов, да и безопаснее – пренебрежение или равнодушие, вызывающее ревность. Японок, конечно, учат ни в коем случае ее не выказывать, но само это чувство древней любого кодекса поведения, оно родилось одновременно с любовью и наверняка умрет лишь вместе с ней. Под маской бесстрастия японка испытывает такие же чувства, как ее западная сестра, которая в блистательном собрании, где торжествуют красота и мода, страстно ждет завершения вечера, чтобы в одиночестве излить свою боль.

У Хару в самом деле был повод ревновать, однако по наивности она этого не понимала, а слуги слишком любили хозяйку, чтобы открыть ей глаза. Муж прежде проводил вечера с ней, а теперь то и дело уходил из дома один. В первый раз он отговорился делами, затем вообще перестал давать какие-либо объяснения, даже не предупреждал, когда вернется. В последнее время у мужчины начало прорываться раздражение. Он переменился – как выражались слуги, «словно демон поселился у него в душе». На самом деле он попался в сеть. Страстный шепот гейши притупил волю молодого торговца, улыбка ослепила. Она была далеко не так красива, как Хару, однако ловко умела расставлять силки чувственного увлечения, в которые попадаются слабые мужчины; петля неизменно стягивается туже и туже, пока не настанет гибель.

Хару этого не знала. Она не подозревала дурного, пока странности мужа не вошли в привычку. Возможно, она бы ни о чем не догадалась, если бы не обнаружила, что его деньги уплывают в чужие руки. Муж не говорил ей, где проводит вечера. А она боялась спрашивать, чтобы он не счел ее ревнивой. Вместо того чтобы облечь свои чувства в слова, она обращалась с ним так ласково, что разумный человек понял бы все. Но в том, что не касалось дела, ее супруг был туп. Он продолжал уходить по вечерам; по мере того как слабела совесть, отлучки делались все длительней. Хару внушили, что хорошая жена должна сидеть и ждать возвращения господина. Она страдала и от тревоги, и от недомогания, вызванного недостатком сна, и от одиночества (великодушно отпустив слуг в обычный час, Хару оставалась наедине с собственными мыслями).

Только раз, вернувшись поздно ночью, муж сказал ей: «Пожалуйста, не надо сидеть и ждать меня». Испугавшись, что она опечалила мужа, Хару с улыбкой ответила: «Я вовсе не устала и не хочу спать. Прошу вас, не думайте обо мне». И он действительно перестал о ней думать, обрадовавшись возможности поймать жену на слове. В следующий раз он пропал до утра. Это повторилось дважды. Когда он не вернулся к завтраку, Хару поняла, что долг жены вынуждает ее заговорить.

Она ждала все утро, боясь за него и за себя. Наконец-то Хару в полной мере ощутила обиду, которая глубже всего ранит сердце женщины. Верные слуги кое-что рассказали молодой госпоже, а остальное она угадала. Сама не сознавая того, она совсем расхворалась. Хару знала лишь, что испытывает гнев – недозволенный гнев, судя по боли, которую он причинял. Боль была жестокой, пронизывающей, мучительной. Настал полдень, а она сидела и думала, как выразить свои чувства, не показавшись себялюбивой… никогда еще ее уста не произносили слов упрека. Сердце у молодой женщины сжалось от ужаса, в глазах поплыло, голова закружилась – она услышала стук колес и возглас слуги:

– Досточтимый господин вернулся!

Она с трудом подошла к двери; ее стройное тело дрожало от лихорадки, от боли и от страха, что эту боль она не в силах скрыть. И муж испугался, ведь вместо приветствия, вместо заученной улыбки Хару схватилась трепещущей маленькой ручкой за складку его шелкового кимоно, заглянула ему в глаза и попыталась заговорить, но смогла произнести лишь одно-единственного слово:

– Аната?

В то же мгновение ее слабый кулачок разжался, веки опустились, на лице появилась странная улыбка. Прежде чем муж успел подхватить Хару, она упала.

Хрупкая натура не выдержала. Хару умерла.

Он, конечно, ужасался, и плакал, и тщетно звал ее, и посылал за врачами. Она лежала бледная, неподвижная и прекрасная; ни боли, ни гнева не было на ее лице. Мертвая Хару улыбалась, как в день свадьбы.

Из городской больницы приехали два военных врача. Они задавали мужу прямые суровые вопросы, обнажавшие суть дела. Затем они сказали ему правду – холодную и безжалостную, как отточенная сталь, – и уехали, оставив его с мертвой.

Люди удивлялись, отчего он не стал монахом, раз уж у него пробудилась совесть. Днем он сидит среди кип шелка и узорчатой парчи, внимательный и молчаливый. Приказчики считают его добрым хозяином – он никогда не бранится. Часто он засиживается за делами до глубокой ночи. Из прежнего жилища он переехал. В хорошеньком домике теперь живут чужие люди, а прежний хозяин там никогда не бывает – может быть, потому что боится увидеть стройную тень, которая расставляет цветы или грациозно склоняется над рыбками в пруду. Но иногда по ночам он ощущает рядом незримое присутствие Хару. Ее движения размеренны и спокойны; она шьет красивую одежду, которую он некогда надел для того, чтобы пойти к другой. А еще бывают минуты среди шумного дня, когда стихает гомон в лавке, иероглифы в счетной книге тускнеют и расплываются, и умоляющий голосок, который боги отказываются заглушить, вопросительно произносит в глубине его сердца одно-единственное слово:

– Аната?