Монахиня из храма Амиды
1
Когда горячо любимого мужа О-Тоё вызвали в столицу, молодая женщина ничуть не обеспокоилась, только загрустила. Впервые после свадьбы они расстались. Но компанию ей составляли отец и мать, а еще – маленький сын, который был О-Тоё дороже всего на свете, хоть она никогда не призналась бы в этом даже самой себе. Кроме того, у нее хватало дел. Надо было заниматься хозяйством и ткать шелк и лен.
Каждый день в определенный час О-Тоё ставила в любимой комнате мужа угощение, разложенное на красивых лакированных подносах. Эти маленькие порции лакомств предназначались духам предков и богам. Она оставляла приношения в восточном углу комнаты, потому что муж уехал на восток. Прежде чем убрать еду, О-Тоё снимала с крошечной супницы крышку и проверяла, собрались ли на ней капли. Есть поверье: если на крышке, прикрывающей подношения, собралась влага, любимый человек жив и здоров, а если нет – значит, он мертв и его душа вернулась домой в поисках пищи. Каждый день О-Тоё видела под крышкой обильные капли.
Сын утешал и радовал ее. Ему было три года, и он обожал задавать вопросы, на которые могли ответить одни только боги. Когда он хотел поиграть, мать откладывала дела и забавлялась с ним. Когда он желал отдохнуть, она рассказывала ему удивительные истории и давала благочестивые ответы на расспросы о тех вещах, которых не понять человеку. Вечером, когда перед священными табличками и изображениями зажигали лампады, О-Тоё учила сына произносить слова детской молитвы. Когда его укладывали спать, она садилась с шитьем рядом и смотрела на милое безмятежное личико. Иногда он улыбался во сне, и О-Тоё понимала, что с ним играет богиня Каннон; тогда она тихо произносила буддийскую молитву Деве, которая «обращает взор на верных».
Иногда в ясные дни О-Тоё отправлялась на гору Дакэяма, неся малыша на спине. Эти прогулки очень нравились мальчугану, не только потому что мать показывала ему разные интересные штуки, но и потому что она учила его слушать. Тропа вела через рощи и купы деревьев, по травянистым склонам, вокруг огромных камней; у цветов были свои истории, а в деревьях обитали духи. Вокруг ворковали голуби, рыдали горлицы, звенели и трещали цикады…
Все, кто ждет возвращения близких, совершают паломничество на гору Дакэяма. Она высится над городом, и с ее вершины видно несколько провинций. На самой макушке стоит камень высотой почти в человеческий рост; перед ним и на нем громоздятся мелкие камушки. Неподалеку расположен маленький синтоистский алтарь, поставленный в память о какой-то знатной девушке. Она тосковала по возлюбленному и ждала на этой горе его возвращения, пока не зачахла и не превратилась в камень. Потому-то там до сих пор молятся о возвращении близких. Помолившись, человек уносит домой маленький камушек. Когда близкий возвращается, камушек возвращают обратно на гору в знак благодарности.
В такие дни О-Тоё с сыном возвращались домой в сумерках, поскольку путь был долгим и приходилось плыть на лодке по бескрайним рисовым полям, окружавшим город. Иногда им светили звезды и светлячки, иногда луна, и О-Тоё тихонько напевала сыну песенку, которую поют дети в Идзумо:
Ноно-сан,
Маленькая госпожа Луна,
Сколько тебе лет?
Тринадцать дней,
Тринадцать и еще девять.
Ты еще мала,
Вот почему на тебе
Ярко-красный оби
С красивым белым шнуром.
Ты отдашь его лошадке?
Нет-нет-нет!
Ты отдашь его коровке?
Нет-нет-нет!
К темному небу поднималось от бескрайних, залитых водой полей тихое бульканье, напоминавшее голос самой земли, – то было пение лягушек. О-Тоё говорила сыну, что их кваканье означает: «Мэ каюй! Мэ каюй! – Спать хочу! Спать хочу!»
То были счастливые дни.
2
Владыки жизни и смерти, чьи пути сокрыты от смертных, дважды за три дня поразили О-Тоё в самое сердце. Сначала она узнала, что любящий муж, о котором она столько молилась, не вернется к ней – он обратился в прах, из которого был сотворен. Затем О-Тоё поняла, что ее сын спит так крепко, что даже лучшие лекари не способны его разбудить. Все это возникало перед ней проблесками. Между вспышками была полная темнота, которую даруют боги из жалости.
Все прошло; и О-Тоё поднялась, чтобы встретить лицом к лицу врага по имени Память. На людях она, как всегда, оставалась любезной и улыбалась. Но наедине с памятью силы ей изменяли. Она доставала маленькие игрушки, раскладывала на циновке детскую одежду, разговаривала с ней шепотом и молча улыбалась. Все заканчивалось громкими безумными рыданиями. О-Тоё билась головой об пол и задавала богам бессмысленные вопросы.
Однажды женщине пришел на ум ритуал, который называется торицу-банаси, призывание мертвых. Разве нельзя ей хотя бы на минуточку повидать сына? Это обеспокоит маленького покойника, но разве ее сын не согласится немного потерпеть ради любимой матушки? Конечно, согласится!
(Чтобы призвать умершего, следует пойти к монаху, буддийскому или синтоистскому, который умеет совершать этот ритуал. С собой следует взять памятную табличку – ихаи. После обряда очищения монах зажигает свечи и благовония перед ихаи, читает молитвы или отрывки из сутр, ставит приношения в виде цветов и риса. Рис должен быть сырым. Когда все готово, монах, взяв в левую руку похожий на лук инструмент и быстро проводя по нему правой, называет имя усопшего и восклицает: «Кита дзо ё! Кита дзо ё! Кита дзо ё!», что означает «Я пришел». Постепенно его голос меняется, поскольку в него входит дух усопшего. Дух отвечает на вопросы, но то и дело возглашает: «Скорее, скорее! Мне больно и у меня мало времени!» Дав ответы, он исчезает, а монах падает без чувств. Вызывание мертвых считается нехорошим делом. От этого их положение на том свете ухудшается – они занимают ранг ниже прежнего. Ныне эти ритуалы запрещены, и хорошо, что так, поскольку есть люди, высмеивающие искру божественного в наших душах.)
И вот однажды вечером О-Тоё оказалась в маленьком храме на окраине города; она стояла на коленях перед ихаи сына и слушала заклинания. Внезапно монах заговорил знакомым ей голосом – голосом, который она так любила, – но тихим и слабым, как стон ветра:
– Скорее, скорее, матушка! Путь темен и долог, мне нельзя медлить!
Дрожащими губами О-Тоё произнесла:
– Почему я должна скорбеть о своем ребенке? Разве боги справедливы?
И услышала в ответ:
– Матушка, не плачьте обо мне! Я умер только ради того, чтобы не умерли вы. Это был год болезней и скорби, и мне открылось, что вы должны умереть. Тогда я попросил позволения занять ваше место… Не плачьте, матушка! Не стоит рыдать по мертвым. Их путь пролегает через Реку Слез. Когда матери плачут, река поднимается, и душа не может ее перейти. А потому прошу вас, не скорбите, матушка! Только иногда ставьте для меня немного воды!
3
С тех пор О-Тоё не видели плачущей. Она ласково и тихо, как в прежние дни, исполняла дочерние обязанности. Прошло некоторое время, и отец захотел найти для нее другого мужа. Он сказал жене:
– Если у нашей дочери родится еще сын, для нее, да и для всех нас это будет большая радость.
Но мудрая мать ответила:
– О-Тоё вовсе не горюет. Сомневаюсь, что она снова выйдет замуж! Она превратилась в ребенка, который не знает ни тревоги, ни греха.
Действительно, О-Тоё как будто перестала чувствовать боль. Она вдруг полюбила все маленькое. Сначала она решила, что кровать ей слишком велика – может быть, из-за чувства пустоты после смерти ребенка. Другие вещи тоже постепенно делались для нее слишком большими – сам дом, комнаты, цветочные вазы, даже столовая утварь. О-Тоё предпочитала есть рис маленькими палочками из крохотной мисочки, которыми пользуются дети.
Из любви ей потакали в этом, тем более что во всем остальном она вела себя вполне здраво. Родители постоянно размышляли об ее будущем. Наконец отец сказал:
– Нашей дочери будет трудно жить с чужими людьми. Но мы состарились, и вскоре нам придется с ней расстаться. Давай сделаем О-Тоё – монахиней и построим для нее маленький храм.
На следующий день мать спросила у О-Тоё:
– Не хочешь ли ты стать монахиней и жить в малюсеньком храме, с малюсеньким алтарем и крошечными изображениями Будды? Мы всегда будем рядом. Если хочешь, пригласим монаха, чтобы он научил тебя сутрам.
О-Тоё согласилась и попросила, чтобы ей сшили маленькое одеяние. Но мать ответила:
– Благочестивая монахиня должна носить длинную одежду, таков закон Будды. Все остальное может быть маленьким.
И О-Тоё согласилась одеться так же, как другие монахини.
4
Для нее выстроили маленький Андэра, или Храм монахини, на пустыре, где раньше стоял большой храм, называвшийся Амидадзи. Так люди стали называть и новый храм. Он был посвящен Амиде Нёрай и другим Буддам. Там стоял маленький алтарь. На крошечном столике лежала малюсенькая книга сутр. И ширмы были крошечные, и колокольчики, и какэмоно. О-Тоё жила там еще долго после смерти родителей. Люди прозвали ее Амидадзи-но-бикуни, что означает «монахиня из храма Амиды».
Неподалеку от ворот стояла статуя дзидзо. Этот дзидзо считался покровителем больных детей. Перед ним частенько лежали приношения в виде маленьких рисовых пирожков. Это значило, что кто-то молился за больного ребенка, а количество пирожков означало возраст. Чаще всего их было два-три, редко семь или десять. Амидадзи-но-бикуни ухаживала за статуей, зажигала перед ней благовония, приносила цветы из садика, который разбила позади храма.
Сходив с утра за подаянием, она усаживалась за маленький станок и ткала полотно – слишком узкое, чтобы шить из него одежду. Но ткань у нее покупали торговцы, которые знали ее историю; они дарили монахине крошечные чашечки, вазочки для цветов и причудливые карликовые деревца для сада.
Самой большой ее радостью было общество детей. Дети в Японии часто играют во дворах храмов. Множество ребятишек провели самые счастливые часы во дворе Амидадзи. Матерям это нравилось, и они велели им никогда не смеяться над бикуни.
– Иногда она странно себя ведет, – говорили они, – но у нее когда-то умер маленький сын, и материнское сердце этого не вынесло. Поэтому будьте с ней очень ласковы и почтительны.
Они и были ласковы, хотя вовсе не подобострастны. Дети называли ее «Бикуни-сан» и вежливо ей кланялись, но в остальном обращались с монахиней как с ровней. Они вместе играли, а еще она угощала их чаем из крошечных чашечек, готовила груды рисовых пирожков размером с горошину и ткала на своем станке лен и шелк для кукольных одежек. Для детей она была все равно как старшая сестра.
Они ходили к бикуни каждый день, пока не вырастали; ступив на нелегкий жизненный путь и став родителями, они сами посылали детей играть к бикуни. Их дети любили ее не меньше. Бикуни успела поиграть с правнуками тех, кто помнил, как построили Амидадзи!
Люди следили за тем, чтобы она ни в чем не нуждалась. Ей всегда подавали очень щедро. Поэтому она могла баловать детей и досыта кормить разных зверюшек. В храме гнездились птицы; они ели из рук и приучились не садиться на головы Будд.
Через несколько дней после похорон бикуни ко мне явилась толпа ребятишек. Девочка лет девяти заговорила:
– Господин, мы хотим сделать одно дело для О-бикуни-сан. Ей поставили большой хака. Он очень красив. Но мы решили поставить еще один, совсем малюсенький. Она нам часто говорила, что хочет маленький хака. Каменотес обещал его изготовить, если мы ему заплатим. Не дадите ли вы нам денег?
– Охотно, – сказал я. – Но где же вы теперь будете играть?
Она ответила с улыбкой:
– Во дворе храма Амиды, как и раньше. Ведь О-бикуни-сан похоронили там. Она будет слышать нас и радоваться!
