Пионовая лампа
На токийской сцене с неизменным успехом идет пьеса, которую исполняют знаменитый Кикугоро и его труппа. Пьеса называется «Ботан-доро», или «Пионовая лампа». Это своеобразное произведение, действие которого происходит в середине прошлого века, представляет собой инсценировку романа Энтё. Роман по колориту чисто японский, хоть и основан на китайской легенде. Я пошел посмотреть спектакль и, усилиями Кикугоро, всласть побоялся. «Отчего бы не переложить для английских читателей историю о привидениях? – сказал друг, который служит мне провожатым в лабиринте восточной философии. – Пусть познакомятся с местными поверьями, о которых на Западе известно мало. Я помогу тебе с переводом».
Я охотно принял это предложение, и мы составили пересказ самых ярких эпизодов романа Энтё. Кое-где повествование пришлось сгустить. Близко к оригиналу мы переводили главным образом диалоги, которые содержат любопытные психологические штрихи.
Вот она, эта история.
1
Некогда жил в квартале Усигомэ, в Эдо, хатамото по имени Иидзима Хэйдзаэмон. Его единственная дочь О-Цую была прекрасна, как утренняя роса (ее имя это и означало). Когда дочери шел шестнадцатый год, Иидзима женился второй раз. Убедившись, что О-Цую не ладит с мачехой, он в качестве личной резиденции выстроил для нее дом в Янагидзиме и приставил к ней верную служанку по имени О-Ёнэ.
О-Цую счастливо жила в новом доме, пока в один прекрасный день семейный лекарь, Ямамото Сидзё, не нанес ей визит в обществе молодого самурая по имени Хагивара Синдзабуро, который жил в квартале Нэдзу. Синдзабуро был хорошо воспитан и необыкновенно красив; молодые люди с первого взгляда полюбили друг друга. Втайне от старого лекаря они пообещали хранить верность друг другу до конца жизни. При расставании О-Цую шепнула юноше:
– Помни! Если ты больше не придешь, я – умру!
Синдзабуро не забыл этих слов. Ему, конечно, очень хотелось повидать О-Цую. Однако прийти к девушке одному было неприлично – он был обязан ждать, когда Сидзё вновь предложит ему посетить О-Цую. Старик посулил еще раз сводить его в гости, но, к сожалению, не сдержал слова. Он заметил вспыхнувшую в О-Цую страсть и испугался, что отец во всем обвинит его, если что-нибудь случится. Иидзима Хэйдзаэмон имел славу человека, скорого на расправу. Чем больше Сидзё думал о возможных последствиях визита Синдзабуро, тем страшней ему делалось. А потому он просто перестал знаться со своим молодым другом.
Шли месяцы; О-Цую, не зная, отчего Синдзабуро ей пренебрегает, решила, что он посмеялся над ее любовью. От тоски она зачахла и умерла. От горя по госпоже умерла и верная служанка О-Ёнэ. Обеих похоронили бок о бок на кладбище Симбандзуйин, при храме, который до сих пор стоит неподалеку от парка Дангодзаака, где каждый год проходит знаменитая выставка хризантем.
2
Синдзабуро ничего не знал о случившемся, однако уныние и тревога его подкосили. После долгой болезни он постепенно пошел на поправку, но был еще очень слаб, когда ему неожиданно нанес визит Ямамото Сидзё. Старик подыскал себе множество оправданий. Синдзабуро сказал ему:
– Я болел с самого начала весны и до сих пор не могу съесть ни куска. Разве учтиво с вашей стороны ни разу меня не навестить? Я думал, мы вместе отправимся к госпоже Иидзиме; я хотел сделать ей маленький подарок в благодарность за теплый прием. Вы же понимаете, что я не мог пойти туда один.
Сидзё печально ответил:
– Очень жаль, но молодая госпожа умерла.
– Умерла! – воскликнул Синдзабуро, побледнев. – Вы говорите, она умерла?
Лекарь некоторое время молчал, словно собираясь с духом; затем он произнес нарочито легкомысленным тоном, притворяясь, что случившееся его мало заботит:
– Я совершил большую ошибку, познакомив вас, видимо, девушка влюбилась с первого взгляда. Боюсь, вы поощрили ее увлечение, когда остались наедине с ней в комнате. Она даже не скрывала своих чувств, и я испугался, что ее отец, узнав обо всем, обвинит меня. Признаюсь, я решил, что лучше вообще у вас не бывать, и намеренно воздерживался от визитов. Но несколько дней назад, посетив дом Иидзимы, я внезапно узнал, что его дочь и ее служанка О-Ёнэ умерли. Тут-то я и догадался, что молодая госпожа умерла от любви к вам. [Смех.] Ах вы грешник! Да, да! [Смех.] Разве не грех – родиться таким красивым, что девушки умирают от любви? [Серьезным тоном.] Что ж, умерла так умерла. Больше незачем об этом говорить… теперь остается только читать нэмбуцу.
И старик торопливо ушел, избегая дальнейшего разговора. Он считал себя невольно виноватым в том, что случилось.
3
Известие о смерти О-Цую как громом пора-зило Синдзабуро. Но едва к нему вернулась ясность мысли, он начертал имя девушки на памятной табличке, поставил ее на алтаре у себя дома и стал приносить жертвы и читать молитвы. Каждый день он совершал приношения и повторял нэмбуцу. О-Цую не покидала его мыслей.
Ничто не нарушало уединения Синдзабуро до наступления Бон, великого праздника поминовения усопших, который начинается на тринадцатый день седьмого месяца. Тогда Синдзабуро украсил свой дом, развесил фонари, которые помогают духам найти дорогу, и поставил угощение на сёрёдана – особый алтарь. После захода солнца он зажег маленькую лампаду перед табличкой с именем О-Цую.
Ночь была ясная, лунная, безветренная, очень теплая. Синдзабуро в поисках прохлады устроился на веранде. Одетый лишь в легкое летнее одеяние, он сидел, обмахиваясь веером, размышлял, мечтал, грустил да порой зажигал курильницу, чтобы отогнать москитов. Стояла тишина: квартал был малолюдный. До Синдзабуро доносились только плеск ручья да пронзительное пение сверчков.
Но вдруг тишину нарушил стук женских гэта – кара-кон, кара-кон. Шаги быстро приближались, и вскоре незнакомка достигла живой изгороди, окружавшей сад. Синдзабуро из любопытства встал на цыпочки, заглянул через изгородь и увидел двух женщин. Одна, очевидно служанка, несла лампу, украшенную пионами. Другая – стройная девушка лет семнадцати – была одета в кимоно с длинными рукавами, расшитое осенними цветами. Обе взглянули на Синдзабуро – и, к своему огромному удивлению, молодой человек узнал О-Цую и ее служанку О-Ёнэ.
Обе немедленно остановились, и девушка воскликнула:
– Какая неожиданность! Хагивара-сама!
Синдзабуро крикнул служанке:
– О-Ёнэ! Ты ведь О-Ёнэ… я тебя хорошо – помню!
– Хагивара-сама! – отозвалась О-Ёнэ с крайним изумлением. – Чего только на свете не бывает! Нам ведь сказали, господин, что вы умерли!
– Ну надо же! – ответил Синдзабуро. – А мне сказали, что умерли вы обе!
– Какая скверная сплетня! – сказала О-Ёнэ. – К чему ее повторять? Кто вам это сказал?
– Пожалуйста, входите, – попросил Синдзабуро, – здесь будет удобней беседовать. Калитка открыта.
Они вошли и приветствовали друг друга; когда гостьи устроились поудобнее, Синдзабуро сказал:
– Простите мне мою неучтивость. Я так долго у вас не бывал. Но лекарь Сидзё месяц назад сообщил мне, что вы обе скончались.
– Так, значит, это он? – воскликнула О-Ёнэ. – Какой дурной человек! А нам Сидзё сказал, что умерли вы. Полагаю, он хотел вас обмануть, и это оказалось совсем нетрудно, ведь вы доверчивы и прямодушны. Может быть, моя госпожа выдала свою благосклонность к вам неосторожными словами, которые дошли до ушей ее отца, и О-Куни, его новая жена, убедила лекаря соврать, чтобы вас разлучить. Когда моя госпожа услышала, что вы скончались, она хотела немедленно отрезать волосы и стать монахиней. Но я ей помешала и в конце концов убедила ее принести обеты лишь в душе. Отец хотел выдать мою госпожу за некоего молодого человека, а она отказалась. О-Куни сделала нашу жизнь нестерпимой, и мы, покинув особняк, поселились в крошечном домике в Янака-но-Сансаки. Делаем кое-что, кое-как перебиваемся. Моя госпожа постоянно читала нэмбуцу в память о вас. Поскольку сегодня первый день праздника Бон, мы обходили разные храмы – и вот столкнулись с вами!
– Чудеса! – вскричал Синдзабуро. – Правда это или сон? Ведь я тоже постоянно читал нэмбуцу перед памятной табличкой. Посмотрите!
И он показал им табличку с именем О-Цую на сёрёдана.
– Мы благодарны вам за теплые воспоминания, – с улыбкой сказала О-Ёнэ. – Моя госпожа… – добавила она, повернувшись к О-Цую, которая все время сидела молча, скромно прикрыв лицо рукавом, – моя госпожа говорит, что отец, если угодно, может отречься от нее на семь жизней или даже убить! Ну же! Неужели вы не позволите ей переночевать здесь?
Синдзабуро побледнел от радости и ответил дрожащим от избытка чувств голосом:
– Пожалуйста, останьтесь, только говорите тише, потому что у меня неприятный сосед – нинсоми (гадальщик) Хакуодо Юсай. Он очень любопытен, и лучше бы ему ничего не знать.
О-Цую и О-Ёнэ провели ночь в доме молодого самурая и ушли незадолго до рассвета. С тех пор они приходили каждый вечер на протяжении целой недели, в любую погоду, неизменно в один и тот же час. Синдзабуро все сильней привязывался к девушке; их соединяли узы наваждения, которые крепче стали.
4
В маленьком домике по соседству с Синдзабуро жил человек по имени Томодзо. Томодзо и его жена О-Минэ служили Синдзабуро. Оба были привязаны к молодому господину и благодаря его помощи жили в относительном достатке.
Однажды поздней ночью Томодзо услышал в покоях хозяина женский голос и забеспокоился. Он боялся, что Синдзабуро, будучи добрым и пылким, станет жертвой какой-нибудь хитрой распутницы, и тогда слуги пострадают первыми. Он решил последить – и на следующую ночь, тихонько прокравшись в дом Синдзабуро, заглянул в щелку между ставнями. При свете ночного фонаря он увидел, что его господин, сидя под пологом, беседует с какой-то женщиной. Поначалу Томодзо ее не разглядел. Она сидела к нему спиной, и он видел только, что она изящна и, видимо, очень молода, судя по одежде и прическе. Приложив ухо к щелке, Томодзо отчетливо услышал, как женщина сказала:
– Если отец отречется от меня, вы позволите мне остаться с вами?
Синдзабуро ответил:
– Ну разумеется… я буду этому очень рад! Но, по-моему, нет причин бояться, что отец откажется от вас, – вы его единственная дочь, и он к вам привязан. Я боюсь лишь того, что нас насильно разлучат.
Девушка негромко ответила:
– Никогда, никогда я не соглашусь стать женой другого. Если наш секрет станет известен и отец убьет меня за то, что я сделала, я и после смерти не перестану о вас думать. Наверняка и вы не проживете долго без меня…
Прильнув к Синдзабуро губами, она стала его ласкать, и он ответил на ее ласки.
Томодзо подивился тому, что услышал, потому что речи этой женщины не были речами куртизанки; она говорила, как знатная особа. Тогда он решил во что бы то ни стало ее разглядеть и крадучись обошел дом со всех сторон, заглядывая в каждую щелку. Когда Томодзо увидел ее лицо, у него волосы встали дыбом от ужаса.
Ибо это было лицо мертвой, и руки, ласкавшие возлюбленного, не имели плоти, и тело ниже пояса представляло собой зыбкую тень. Если глаза влюбленного видели молодость, изящество и красоту, глазам наблюдателя представала лишь пустота смерти. Тут же другая женщина, еще ужаснее, возникла из глубины комнаты и быстро двинулась к Томодзо, словно ощутив его присутствие. Тот в ужасе бросился к дому Хакуодо Юсая и бешено забарабанил в дверь.
5
Нинсоми Хакуодо Юсай был глубокий старик. В свое время он много путешествовал и столько всего видел и слышал, что уже ничему не удивлялся. Тем не менее рассказ перепуганного Томодзо ошеломил и встревожил его. В древних китайских книгах он читал о любви живых и мертвецов, но никогда не думал, что это бывает на самом деле. Однако он не сомневался, что Томодзо говорит правду и что в доме Хагивары творится нечто очень странное. Если дела обстоят именно так, молодой самурай обречен.
– Если эта женщина – призрак, – сказал Юсай испуганному слуге, – твой господин скоро умрет, если только мы не примем меры. Если это призрак, на его лице проступят знаки смерти. Дух живого человека – ёки, чист, а дух мертвого – инки, нечист, поскольку первый положителен, а второй отрицателен. Кто влюблен в призрак, не проживет долго. Даже если он обладает силой, которой хватило бы на сто лет, она быстро истощится… Но я сделаю все, что в моей власти, чтобы спасти Хагивару-сама. А ты, Томодзо, ничего никому не говори, даже жене. Утром я навещу твоего хозяина.
6
Когда Юсай принялся его расспрашивать, Синдзабуро поначалу отрицал, что у него бывают женщины. Однако, убедившись, что отпираться бесполезно и что старик не имеет никакой задней мысли, он рассказал о случившемся и объяснил, почему желает держать все это в секрете. А что касается госпожи Иидзимы – сказал Синдзабуро, – в ближайшее время он намерен на ней жениться.
– Безумец! – воскликнул Юсай, от тревоги утратив сдержанность. – Знайте, господин, что люди, которые приходят к вам каждую ночь, мертвы! Вами владеет какое-то страшное наваждение! Вы давно знали, что О-Цую мертва, вы читали нэмбуцу и ставили подношения на алтарь – разве это не доказательство? Вас целовала и ласкала покойница! Я вижу на вашем лице знаки смерти, а вы мне не верите! Умоляю, господин, послушайте меня, если хотите спасти свою жизнь, иначе вы не протянете и месяца. Эти женщины сказали вам, что живут в Янака-но-Сансаки. Вы бывали у них? Ну, конечно, нет! Так ступайте туда сегодня, сейчас и разыщите их дом!
Выпалив это со всей горячностью, Хакуодо Юсай поспешно ушел.
Синдзабуро, испуганный, но не убежденный, решил, по кратком размышлении, последовать совету нинсоми. Еще не перевалило за полдень, когда он достиг квартала Янака-но-Сансаки и принялся искать жилище О-Цую. Он обходил все улицы и переулки, читал написанные над дверьми имена, расспрашивал встречных. Но Синдзабуро так и не нашел маленького домика, про который говорила О-Ёнэ, и никто не смог ему сказать, где тут живут две одинокие женщины. Убедившись, что дальнейшие поиски бесполезны, он отправился домой короткой дорогой, которая вела мимо храма Симбандзуйин.
Вдруг его внимание привлекли две недавние могилы, расположенные бок о бок позади храма. Одна гробница была скромной – такие возводят для простых людей – а другая представляла собой большой великолепный памятник. На нем висел красивый пионовый фонарь, который, вероятно, принесли в день поминовения мертвых. Синдзабуро вспомнил, что точно такой же фонарь держала в руках О-Ёнэ, и это показалось ему странным. Он осмотрел гробницы, но ничего не понял. Имен на них не было, только буддийские каймё – посмертные именования. Тогда он решил что-нибудь разузнать в храме. Послушник в ответ на расспросы молодого человека сказал, что большую гробницу недавно возвели в память о дочери Иидзимы Хэйдзаэмона – хатамото из Усигомэ, а в соседней могиле покоится ее служанка О-Ёнэ, умершая от горя вскоре после похорон молодой госпожи.
И внезапно в памяти Синдзабуро ожили слова О-Ёнэ, которые приобрели теперь зловещий смысл: «Мы ушли и поселились в крошечном домике в Янака-но-Сансаки. Делаем кое-что, кое-как перебиваемся». Вот он, крошечный домик в квартале Янака-но-Сансаки…
Охваченный ужасом, самурай побежал к Юсаю и стал просить у него совета и помощи. Но Юсай признал, что ничего не может сделать. Он послал Синдзабуро к настоятелю Симбандзуйин, Рёсэки, с письмом, содержавшим мольбу о духовном руководстве.
7
Настоятель Рёсэки был ученым и праведным человеком. При помощи духовного зрения он мог разгадать секрет любой печали и постичь природу кармы, из-за которой случилась беда. Он выслушал рассказ Синдзабуро и сказал:
– Вам угрожает смертельная опасность, поскольку в одном из предыдущих перерождений вы совершили ошибку. Вас с покойной соединяют прочнейшие узы кармы; если я попытаюсь объяснить ее суть, вы меня не поймете. Скажу лишь одно: мертвая вовсе не желает погубить вас из ненависти, она не испытывает к вам вражды; напротив, ею движет пылкая страсть. Возможно, эта девушка любила вас задолго до теперешнего вашего существования – три или четыре жизни назад. Хотя она вынужденно меняет облик и образ жизни при каждом новом перерождении, она не может не следовать за вами. А потому нелегко будет от нее избавиться. Но я дам вам могущественный мамори. Это золотое изображение Будды Татхагаты, называемое кайоннёрай, «звучащий как море», ибо проповедь Закона звучит в мире, как шум волн. Его маленькое подобие – сирё-ёкэ – защищает живых от мертвых. Носите его в чехле на теле, под поясом. Я сейчас же отслужу в храме сэгаки, чтобы успокоить дух усопшей. Вот еще священная сутра под названием «Уходараникё», или «Дождь сокровищ», – непременно читайте ее каждый вечер, не пропускайте ни дня. Кроме того, вот вам о-фуда – заклейте ими все щели в доме, даже самые маленькие. Сила священных текстов не позволит мертвым проникнуть в ваше жилище. Но главное – что бы ни случилось, не забывайте читать сутру.
Синдзабуро искренне поблагодарил настоятеля и, взяв с собой изображение Будды, сутру и священные тексты, поспешил домой.
8
С помощью Юсая Синдзабуро до темноты успел заклеить священными текстами все щели в своем жилище. Затем нинсоми ушел к себе, оставив юношу одного.
Настала ночь, теплая и ясная. Синдзабуро запер двери, повесил драгоценный амулет на пояс, забрался под москитную сетку и при свете ночного фонаря начал читать сутру. Он долго повторял священные слова, почти не понимая их смысла, а затем решил немного отдохнуть. Но молодой человек был слишком встревожен событиями минувшего дня. Минула полночь, а сон от него бежал. Наконец он услышал гул большого храмового колокола Дэнсу-Ин, возвещающий наступление восьмого часа.
Колокол затих, и Синдзабуро вдруг услышал стук гэта. Шаги раздавались с той же стороны, что и прежде, но на сей раз звучали медленно: каран-корон, каран-корон! Юношу прошиб холодный пот. Он торопливо дрожащими руками развернул сутру и принялся читать вслух. Шаги затихли у живой изгороди. Синдзабуро не смог усидеть под москитной сеткой – нечто сильнее страха понуждало его выглянуть. И вот, вместо того чтобы читать «Уходарани», он безрассудно подошел к окну и посмотрел в щелочку между ставней. О-Цую и О-Ёнэ стояли перед домом и рассматривали буддийские тексты, наклеенные над входом. Никогда раньше – даже при жизни – О-Цую не казалась такой прекрасной, и Синдзабуро почувствовал, что его влечет к ней с непреодолимой силой. Но страх смерти и ужас перед неведомым удержали его; любовь и сомнения боролись в нем, и он страдал, как грешник в аду сёнэцу.
Синдзабуро услышал слова служанки:
– Милая госпожа, мы не можем войти! Чувства Хагивары-сама, вероятно, охладели. Обещание, которое он дал прошлой ночью, нарушено, и двери заперты. Он не желает нас впускать. Его чувства изменились, и лучше вам не думать о нем. Ясно, что он не хочет вас видеть! Стоит ли беспокоиться из-за человека, у которого такое злое сердце?
О-Цую, плача, ответила:
– Неужели после клятв, которыми мы обменялись, он разлюбил меня? Я часто слышала, что сердце мужчины переменчиво, как осенняя погода… нет-нет, Хагивара-сама не может быть таким жестоким, он не станет преграждать мне путь! Милая Ёнэ, пожалуйста, придумай, как нам увидеться… Если ты этого не сделаешь, я никогда не вернусь домой!
Она умоляла служанку, заслоняя лицо длинными рукавами. О-Цую была так красива и печальна… но ее возлюбленным владел страх.
О-Ёнэ наконец ответила:
– Милая моя молодая госпожа, зачем вы убиваетесь из-за человека, который так жесток к вам? Давайте посмотрим, не отперта ли, случаем, задняя дверь. Идемте!
Взяв О-Цую за руку, она вместе с ней направилась к задней двери, и обе исчезли так же внезапно, как исчезает свет, если задуть лампу.
9
Ночь за ночью призраки появлялись в Час Быка; каждую ночь Синдзабуро слышал плач О-Цую. Он думал, что ему ничего не грозит, и даже не догадывался, какую опасность представляют для него слуги.
Томодзо обещал Юсаю никому, даже О-Минэ, не говорить о странных событиях, происходящих в доме. Но спать спокойно он не мог – его стали мучить призраки. Ночь за ночью О-Ёнэ будила его и просила убрать о-фуда, наклеенную над маленьким окошком в задней комнате дома Синдзабуро. Томодзо от страха то и дело обещал ей убрать о-фуда, но никак не решался это сделать. Он не сомневался, что Синдзабуро грозит беда. Однажды грозовой ночью О-Ёнэ разбудила Томодзо громким воплем, полным упрека, и, наклонившись над ним, сказала:
– Смотри, не вздумай с нами шутить! Если до вечера не уберешь о-фуда, узнаешь, какова моя ненависть!
И ее лицо сделалось таким ужасным, что Томодзо чуть не умер от страха.
О-Минэ, жена Томодзо, до тех пор не знала о посещениях духов; да и самому Томодзо они казались просто дурными снами. Но в ту самую ночь, внезапно проснувшись, она услышала женский голос, говоривший с Томодзо. Почти сразу все затихло; приподнявшись, О-Минэ увидела при свете ночной лампы только своего мужа, от испуга белого как мел. Двери были заперты, а значит, никто не мог войти в дом. Тем не менее в жене пробудилась ревность, и она начала так горячо бранить Томодзо, что он решился раскрыть свою страшную тайну.
Тогда гнев О-Минэ сменился изумлением и тревогой; впрочем, она была умной женщиной и немедленно придумала, как спасти мужа, принеся в жертву хозяина. Она дала Томодзо хитрый совет, научив его заключить договор с мертвыми.
Духи явились на следующую ночь в Час Быка. О-Минэ спряталась, услышав их шаги, – каран-корон, каран-корон! А Томодзо вышел к ним навстречу и, набравшись смелости, сказал то, что ему велела жена:
– Признаю, я виноват – но я вовсе не хотел вас прогневать! Я не убрал о-фуда только потому, что мы с женой пользуемся щедростью Хагивары-сама. Если мы подвергнем его опасности, то навлечем беду и на себя. Вот если бы нам получить сто золотых рё! Тогда бы мы перестали нуждаться в помощи Хагивары-сама и исполнили вашу просьбу. Если вы дадите нам сто рё, я уберу о-фуда, не опасаясь потерять средства к существованию.
О-Ёнэ и О-Цую молча переглянулись. Служанка сказала:
– Госпожа, говорила я вам, что не нужно беспокоить этого человека, ведь у нас нет никакой причины питать к нему неприязнь. Перестаньте убиваться из-за Хагивары-сама! Его сердце переменилось. Умоляю вас, милая моя молодая госпожа, не думайте больше о нем!
Но О-Цую, плача, ответила:
– Милая Ёнэ, я не могу о нем не думать! Достань сто рё и заплати этому человеку. Прошу тебя, добрая Ёнэ, только раз, всего один раз отведи меня к Хагиваре-сама!
Она неумолчно плакала и молила, закрывая лицо рукавом.
– И зачем только вы об этом просите? – поинтересовалась О-Ёнэ. – Сами ведь знаете, что у меня нет денег. Но, раз вы уж упорствуете в своей прихоти, что бы я ни говорила, придется мне где-то раздобыть сто рё и принести сюда завтра вечером…
Повернувшись к неверному Томодзо, она сказала:
– Знай, Хагивара-сама носит на себе мамори под названием кайоннёрай. Пока этот амулет на нем, мы не можем к нему приблизиться. Забери у него мамори!
Томодзо слабым голосом ответил:
– Я все сделаю, если вы заплатите мне сто рё.
– Ну, госпожа, потерпите вы до завтра? – спросила О-Ёнэ.
О-Цую всхлипнула.
– Милая Ёнэ! Неужели нам придется ждать до завтра, не повидав Хагивару-сама? Ах, как он жесток!
И тень плачущей госпожи исчезла в сопровождении тени служанки.
10
Настал вечер, и снова явились мертвые. Но на сей раз никто не причитал перед домом Хагивары, потому что неверный слуга накануне в Час Быка получил свою плату и убрал о-фуда. Более того – пока господин принимал ванну, Томодзо украл из футляра золотой мамори и заменил его бронзовым. Кайоннёрай он зарыл на отдаленном поле. Поэтому ничто не помешало гостьям войти. Прикрыв лица рукавами, они поднялись в воздух и проникли, словно струйки пара, в маленькое окошко, над которым прежде был наклеен священный текст. Но что случилось дальше, Томодзо так и не узнал.
Солнце уже стояло высоко, когда он осмелился подойти к хозяйскому дому и постучать. Впервые за несколько лет он не получил ответа, и ему стало страшно. Он позвал Синдзабуро. Никто не отозвался. С помощью О-Минэ Томодзо удалось отворить дверь; он приблизился к спальне и позвал вновь – но тщетно. Тогда Томодзо открыл ставни, чтобы впустить свет. В доме по-прежнему стояла тишина. Наконец он осмелился приподнять край москитной сетки. Заглянув под нее, Томодзо издал вопль ужаса и выскочил из дома.
Синдзабуро был мертв – и он умер ужасной смертью. Его лицо исказил ужас. А рядом с ним в постели лежал скелет женщины, и кости руки крепко обнимали его за шею!
11
Хакуодо Юсай по просьбе неверного Томодзо пошел взглянуть на тело Синдзабуро. Зрелище ошеломило и напугало старика, однако он, не растерявшись, внимательно огляделся и заметил, что над маленьким окошком в задней комнате больше нет о-фуда. Осмотрев труп Синдзабуро, он обнаружил, что из чехла вынули золотой мамори и заменили его бронзовым изображением Фудо. Он заподозрил в краже Томодзо, но случившееся было так необыкновенно, что сначала Юсай решил посоветоваться с настоятелем Рёсэки. Он направился в храм Симбандзуйин со всей быстротой, какую могли развить его старые ноги.
Рёсэки, не дожидаясь объяснений, пригласил старика в уединенную комнату.
– Вы знаете, что тут вам всегда рады, – сказал он. – Пожалуйста, устраивайтесь поудобнее. Я должен с прискорбием сообщить вам, что Хагивара-сама мертв.
Юсай удивленно воскликнул:
– Да, он мертв… но откуда вы знаете?
Настоятель ответил:
– Хагивара-сама страдал от последствий дурной кармы, а его слуга – бесчестный человек. То, что произошло с Хагиварой-сама, было неотвратимо – его судьба была предрешена задолго до рождения. Не вините себя ни в чем.
Юсай сказал:
– Я слышал, что праведный человек способен заглянуть в будущее, но, клянусь, впервые в жизни я в этом убеждаюсь. И все-таки есть еще одно дело, которое меня беспокоит…
– Вы имеете в виду пропажу священного мамори? – перебил Рёсэки. – Он зарыт в поле; его найдут и вернут мне, прежде чем истечет восьмой месяц будущего года. Так что, пожалуйста, не тревожьтесь.
Старый нинсоми, все больше удивляясь, произнес:
– Я изучал инъё и искусство гадания; я зарабатываю на жизнь, предсказывая судьбу, но не могу взять в толк, откуда вы все это знаете.
Рёсэки самым серьезным тоном ответил:
– Неважно. Теперь я хочу поговорить с вами о погребении Хагивары. Конечно, у рода Хагивара есть свое фамильное кладбище, однако похоронить его там будет ошибкой. Он должен покоиться рядом с О-Цую, госпожой Иидзимой, потому что их связывает карма. И вам, разумеется, следует возвести гробницу за свой счет, так как вы многим ему обязаны.
И Синдзабуро похоронили рядом с О-Цую на кладбище Симбандзуйин, в квартале Янака-но-Сансаки.
Так заканчивается история о призраках и пионовой лампе.
Друг спросил, как мне понравилась эта легенда, и я ответил, что хочу сходить на кладбище Симбандзуйин, чтобы проникнуться местным колоритом.
– Я пойду с тобой, – сказал он. – А как тебе герои?
– С точки зрения западного человека, – произнес я, – Синдзабуро достоин презрения. Я мысленно сравнивал его с верными любовниками из наших старинных баллад. Они охотно последовали бы за возлюбленной в могилу, хотя, будучи христианами, верили, что в этом мире им отпущена лишь одна жизнь. Синдзабуро был буддистом – миллион жизней он уже прожил, и еще миллион ему предстоял, а он не сумел отказаться хотя бы от одного существования ради девушки, которая вернулась к нему с того света. Он не только себялюбец, но еще и трус. Самурай по рождению и воспитанию, он умолял монаха о помощи. Короче говоря, он жалок, и О-Цую правильно сделала, задушив его.
– С японской точки зрения, – ответил мой друг, – Синдзабуро также жалок. Но посредством своего недостойного героя автор поведал о событиях, которые, вероятно, не удалось бы изложить иным путем. По-моему, привлекательнее всех в этой истории О-Ёнэ, типичная верная служанка старых времен, умная, хитрая, полная энергии, преданная не только до гроба, но и за гробом… Что ж, пойдем в Симбандзуйин.
Храм показался нам интересным, а вот кладбище мы нашли в возмутительном состоянии. На месте могил были картофельные делянки. Между ними торчали накренившиеся памятники, скрытые под слоем грязи таблички, пустые пьедесталы, разбитые чаши, безголовые и безрукие статуи Будд. После недавних дождей на земле были лужи, настоящие пруды, вокруг которых тучами кишели лягушата. Много лет, видимо, за кладбищем никто не ухаживал.
В лачуге за воротами мы увидели стряпавшую женщину. Мой спутник спросил, известно ли ей что-нибудь про могилы, описанные в романе про пионовую лампу.
– А, могилы О-Цую и О-Ёнэ, – с улыбкой ответила она. – Они вон там, за храмом, рядом со статуей Дзидзо.
Какой сюрприз!
Мы пробирались среди луж и зеленых кустов картофеля, который, несомненно, рос из праха многочисленных О-Цую и О-Ёнэ, пока не наткнулись на две покрытые лишайником могилы, надписи на которых почти стерлись. Рядом с той, что побольше, высилась статуя Дзидзо с отбитым носом.
– Иероглифы трудно разобрать, но все же… – проговорил мой друг.
Он достал из рукава лист мягкой белой бумаги, наложил его на надпись и принялся тереть бумагу комком глины. На почерневшей поверхности проступили белые значки.
– Одиннадцатый день третьего месяца… крыса, старший брат, огонь… шестой год Хорэки (1756). Это, кажется, могила какого-то содержателя гостиницы из Нэдзу, по имени Китибэй. А что у нас тут?
Взяв чистый лист бумаги, он перенес на него текст другого каймё и прочел:
– Эн-мё-ин, хо-ю-и-тэи-кэн-си, хо-ни… монахиня Закона, блистательная, чистая сердцем и желаниями, прославленная, обитающая в доме проповеди чудес… да это могила какой-то буддийской монахини!
– Та женщина просто над нами подшутила! – возмущенно воскликнул я.
– Не сердись, – сказал мой друг. – Ты пришел сюда за впечатлениями, и она постаралась по мере сил тебе помочь. Ты ведь не думал, что это все произошло на самом деле, правда?
