8

5 июня 1915 года в госпитале у всех было приподнятое настроение. Стоило Анастасии войти в офицерский павильон, как послышались крики «смирно», и смешные гвардейцы в больничных пижамах построились в два ряда, пропуская великую княжну через строй протянутых букетов. Боткин и Деревенко вручили ей коробку конфет и коробку печенья. Шедшие следом Ольга, Татьяна и Мария замерли в углу, чтобы не мешать сестре принимать поздравления.

И тут в центр просторной палаты вышел одетый по форме прапорщик, с немного печальными, как у сенбернара, глазами, в котором сёстры узнали Николая Гумилёва, ранее проходившего тут лечение после ранения.

Офицеры подбадривали его:

– Читайте, прапорщик!

– Порадуйте, Гумилёв!

– Давайте ваш экспромт!

И он с улыбкой нараспев начал читать:

 

Сегодня день Анастасии,

И мы хотим, чтоб через нас

Любовь и ласка всей России

К Вам благодарно донеслась…

И мы уносим к новой сече

Восторгом полные сердца,

Припоминая наши встречи

Средь царскосельского дворца.

 

И его букет тоже лёг на руки Анастасии под аплодисменты и крики:

– Браво, Гумилёв! Браво, прапорщик! Браво, Анастасия Николаевна!

– Я представляю, какие стихи он пишет своей возлюбленной! – восторженно прошептала Татьяна Ольге.

Мария, услыхав слова Татьяны, вдруг громко обратилась к поэту:

– Николай Степанович, а для меня такие напишете?

Гумилёв повернулся к ней с улыбкой:

– Непременно, Ваше Высочество, тем более что у вас скоро шестнадцатилетие. Но пришлю вам стихи уже с фронта.

После такого ответа Мария расцвела пуще Анастасии, а Ольга и Татьяна смотрели на неё со снисходительной иронией во взглядах: мол, умудрилась, выпросила. А может, и завидовали её святой простоте.

Анастасия же заметила, что в коридоре скромно стоит молодой солдат Николай Ильин, которому она читала книги. Осторожно вышла к нему, прикрывая лицо букетами, а все сделали вид, что не заметили.

Солдат был явно смущён, глядя на шикарные цветы и коробку конфет в её руках.

– Простите, Ваше Высочество, я… – он терялся, облизывал пересохшие губы, наконец достал из-за спины руку с букетом полевых цветов. – Поздравляю вас… Это, конечно, не такие, – скользнул взглядом по многочисленным цветам в руках княжны, – но я их сам собирал.

Анастасия, не раздумывая, отложила на ближайший подоконник все остальные букеты и приняла полевые цветы Николая.

– Спасибо вам, Николай, это лучший букет! – оглянулась по сторонам – не видит ли кто, потом быстро украдкой поцеловала его в щёку, отчего Ильин окончательно впал в ступор.

Какого порыва в этом было больше – гадать некому, никто не видел. Но при дворе Анастасию сызмальства считали девицей-сорванцом, она словно восполняла то, чего не мог делать из-за болезни Алексей, а уж рамки этикета она ломала, не задумываясь, даже с какой-то радостной одержимостью.

Отстранившись, княжна заметила, что солдат, как и Гумилёв, тоже уже одет в форму, а на груди у него «Георгий 4-й степени» и медаль «За храбрость».

– Ух ты! – совсем как мальчишка выпалила княжна. – Так вы герой!

– Да какой я герой, я как все, – Николай не мог выйти из оцепенения, но схватился за неожиданную соломинку. – Это за Осовец, я там два штурма держал. Да вот снаряд рядом взорвался. А ребятам, что со мной были, чую, и третий штурм держать. Идут они туда. Вот…

– А почему вы в форме? Обратно на фронт? – задала, с её точки зрения, риторический вопрос Анастасия.

– Никак нет. Я списан вчистую, – печально вздохнул Ильин. – Оказалось, что у меня теперь хромота до конца жизни. Доктора так говорят. Вот… Я просился, но мне сказали, что никак нельзя.

– Но это же хорошо! Значит, вы будете жить! – восторженно подытожила княжна.

Ильин хотел было что-то возразить, но Анастасия его упредила.

– Значит, вы свою пользу там уже принесли, и Господь определил вас к другому делу, к другому призванию. И вы теперь вернётесь к своим родным.

Ильин опустил голову:

– Нет у меня родных. Пока я воевал, отец с матерью померли. А брат пил, он потом дом заложил шинкарю нашему, а сам пропал. В общем, мне и возвращаться теперь некуда. Буду в Петрограде работу искать.

Быструю на выдумки Анастасию вдруг осенила нужная мысль:

– А я попрошу Владимира Борисовича, чтобы он вас при дворце оставил. Истопником хотя бы…

– Владимира Борисовича? Кто это? – осторожно спросил солдат.

Анастасия заговорщически сообщила шёпотом:

– Это… министр императорского двора… барон Фридерикс. Вы же, Николай, не откажетесь работать при дворе? И мы будем с вами видеться.

– Будем видеться? А это можно? – по выражению его лица было непонятно, он этих слов испугался или рад им.

– Если Владимир Борисович решит, а он мне не откажет, то конечно же можно.

– Я тогда согласен. Вот… – вернулся на землю Ильин.

Анастасия сказала, почти передразнивая:

– Я сегодня же переговорю с ним. Вот…

Великая княжна резко повернулась и с букетом Николая устремилась по коридору госпиталя, оставив остальные подарки на подоконнике. Ильин же долго смотрел ей вслед. Ему виделось, что она буквально летит мимо окон сквозь полосы падающих сквозь стёкла солнечных лучей. Ангел, да и только…

* * *

Алёша поздравил Настю во дворце ещё до того, как сёстры ушли в госпиталь. Он подарил ей новую книгу для чтения себе и раненым – томик Николая Лескова «Праведники», чем немало удивил Анастасию, потому как можно было ожидать от Алексея авантюрный роман или детективную историю, а тут…

– Я читал сам, – сказал он, – это про хороших людей. Помнишь, мы вместе читали «Христос в гостях у мужика» и «Неразменный рубль»?

Анастасия помнила, эти рассказы она читала и солдатам, у которых они вызывали сочувствие, особенно благодаря понятному им народному русскому языку.

Брата она расцеловала, и он не успел ей сказать, что эту книгу посоветовал ему подарить отец. А может, и не надо было?..

В отличие от сестёр ему ещё предстояли уроки словесности с Петром Васильевичем Петровым и Закон Божий с отцом Александром, и только Жильяр сжалился над наследником, согласившись перенести свои занятия в парк, куда они вместе и направились.

В коридоре они столкнулись с делегацией волынских мещан и крестьян, которые только что вышли из зала, где их принимал император, в благостном настроении. Негромко обсуждали результаты своего визита, по всему было видно, что они под впечатлением от встречи.

– Услышал нас государь.

– Ещё как услышал!

Вот тут их и остановил матрос Андрей Еремеевич Деревенько:

– Родные вы мои, земляки! Как вы там?

– Кто это? – спрашивали шёпотом друг у друга крестьяне.

– Это земляк наш, Андрей Еремеевич, не слыхали что ли? С Волыни он тоже…

– Здравствуй, Андрей Еремеевич! – поклонился в пояс один из крестьян. – Мы вот удостоились чести, государь нас принимал с жалобами и просьбами нашими.

– Так вы и мне скажите, и я, может, слово замолвлю. Не последний человек, чай, – подбоченился Деревенько.

– Так, вроде, государь император уже всё нам порешал. Обещано всё, Андрей Еремеевич, – усомнился другой представитель.

В это время через зал проходили Пьер Жильяр и наследник. Крестьяне растерялись, не знали, как себя вести. А вот Деревенько мгновенно изменился в лице:

– Да вы что! Наследник престола Российского перед вами! На колени!

Крестьяне стали тревожно переглядываться. И перед царём-то на коленях не стояли. Алёша испуганно остолбенел. Жильяр откровенно поморщился.

– На колени! – снова рявкнул Деревенько.

Крестьяне нерешительно стали опускаться на колени. Алёша, у которого, казалось, слёзы подступили к глазам, тихо попросил:

– Не надо на колени! Не надо на колени!

– Это же ваши подданные, земляки мои, Ваше Императорское Высочество, – засуетился матрос, понимая, что перегнул.

– Потому и не надо на колени, что мои подданные.

Потом спросил Жильяра по-французски:

– Зачем он это?

Жильяр подошёл к Деревенько и сурово сказал:

– Прекратите этот цирк, Деревенько.

Деревенько в ответ посмотрел на учителя с явным пренебрежением, даже с ненавистью.

– Как я должен поступить? – снова на французском спросил Алексей Николаевич.

– Так, как подсказывает вам ваше русское христианское сердце, – ответил Жильяр, продолжая смотреть в упор на Деревенько, который не понимал ни слова.

Алёша понимающе кивнул, а потом повернулся к делегации крестьян, приложил правую ладонь к груди и, поклонившись им в пояс, произнёс:

– Простите, люди русские, если что не так, – и, поправив свою солдатскую гимнастёрку, уже твёрдым шагом направился из зала.

За ним двинулся и Жильяр, в спину которому недобро смотрел Деревенько. Крестьяне поднялись на ноги, перекрестились. Один из них негромко, но точно подвёл всему итог:

– Вот это настоящий наследник.

– Что ж ты, Андрей Еремеевич? Нас дураками выставил – это ладно, а его пошто?

– Он же как ангел…

– Тоже мне земляк…

Деревенько так и не понял, что он сделал не так, и предпочёл быстро уйти, предоставив караульным казакам выслушивать негодование земляков в его адрес.

* * *

Вряд ли кто-то когда-нибудь мог назвать Его Императорское Высочество Алексея Николаевича Романова мстительным. Другое дело, что он ничего не забывал и делал правильные выводы. И задатки будущего справедливого монарха показывал весьма часто.

Разговор в коридоре Жильяр, учитывая состояние мальчика, засчитал за урок и разрешил наследнику присоединиться к игре, которая затевалась. Алёша и его сверстники из детей прислуги стали играть в парке, как водится во все времена, в войну. Все в одинаковой солдатской форме с игрушечными ружьями, они совершали марш-броски, вели стрельбу по воображаемому врагу, отчего матросы Нагорный и Седнёв очень переживали «в засаде», потому как наследник мог получить очередную травму. Но играть в войну Алёше не запрещал даже отец, который мог запретить всё. В напряжении стоял и Жильяр, урок которого в данный момент должен был быть в том числе и страховкой от опасных игр.

Среди играющих были и сыновья Деревенько – Алёша и Коля. Алёша как раз отдавал строевые команды, которые с удовольствием выполняли его друзья, когда из подъезда вышел праздный Деревенько.

Завидев его, наследник чему-то внутри себя улыбнулся, а потом объявил товарищам по игрушечному оружию:

– А теперь мы будем брать в плен немца!

У мальчиков возникли наивные вопросы:

– Где ж мы его возьмём?

– Мы же не договорились, кто за немчуру воюет.

– Да никто и не хотел ни за Франца, ни за Вильгельма…

Алёша указал на беззаботного Деревенько:

– А вон, дядька будет немцем. Окружайте его и берите в плен. И – в штаб! Допрашивать будем.

Приказ есть приказ: ребята бросились к растерявшемуся Деревенько, окружили его звездой стволов.

– Сдавайся, немец!

– Теперь ты наш пленный!

– В штаб его!

Деревенько ничего не оставалось, как принять правила игры. Он послушно поднял руки и, ухмыляясь в усы, направился вслед за конвоирами в детский штаб. Он даже что-то лопотал по-немецки для верности, типа «нихт», «их бин» и прочее. А его собственный сын Алёша на чистом немецком его предупредил:

– Всё, папаня, попался. Теперь будешь рассказывать нам расположение вашей дивизии.

– Вот, выучил сыночка на свою голову, – хохотнул Деревенько.

Деревенько подвели к Алёше, рядом с которым стоял знаменосцем Лика Седнёв, племянник Ивана Дмитриевича, что лежал с Нагорным в той самой страховочной засаде. Один из ребят доложил, как положено:

– Ваше Императорское Высочество, пленный немец доставлен.

Лицо Алёши мгновенно переменилось, стало серьёзным. Проступили в нём царственные черты предков – и Алексея Михайловича, что вот-вот даст отставку патриарху Никону, и резкий взгляд Петра Великого, и несокрушимая повелительность деда Александра.

– На колени перед наследником Российского престола! – негромко, но с железом в голосе скомандовал цесаревич.

– Чего? – переспросил Андрей Еремеевич ошарашенно.

Все ребята, кроме его старшего сына Алексея, требовательно повторили:

– На колени перед главнокомандующим!

– Это что ж получается? – такая игра Деревенько уже не нравилась.

– На колени перед наследником! – снова твёрдо приказал Алёша.

Деревенько опустился на колени. Попытался было продолжить игру.

– Ну, поймали немца, расстреливайте уж быстрее, – повернулся к сыну. – Сынок, Алёша, ты скажи своему главнокомандующему тёзке, чтобы побыстрее меня велел расстрелять.

Младший Коля, не совсем понимая, что происходит, предложил:

– А может, его в тюрьму?

Тут у обоих Алёш к глазам подступили слёзы. Дальновидный Жильяр, наблюдавший со стороны, быстро понял, что ситуацию надо как-то разрешать. Он подмигнул матросу Седнёву:

– Иван Дмитриевич, а не пора ли нам наших солдат кормить?

Седнёв, улыбнувшись в усы, крикнул:

– Походный обед готов!

Алёша облегчённо подхватил:

– Все на обед! Будет настоящая солдатская каша с чёрным хлебом! Вперёд!

Ватага устремилась к столу, который был накрыт прямо во дворе.

Алёша же вдруг повернулся к совершенно потерянному Деревенько и подал ему руку:

– Пойдём, дядя Андрей, ты больше не пленный. Ты русский моряк.

Деревенько принял руку наследника. Поднялся, пошёл следом за ним, всем своим видом стараясь показать, что ничего не произошло. Он даже не увидел, как цесаревич благодарно кивнул Жильяру.

Старший сын Деревенько, в этот раз на английском, спросил у своего венценосного друга:

– Ты зачем моего отца на колени поставил? Он же не настоящий пленный.

– Так было надо, – Алексей остановился и, отбивая каждое слово, ответил по-русски, – так было надо наследнику престола Российской империи.

– Чего вы там? – догнал их Деревенько.

– Всё хорошо, батя, после обеда у нас уроки. Ты же сам мне целых трёх учителей по языкам нанял.

– А чего ж, даже если генералом не станешь, толмачи всегда нужны… – прагматичность матроса уже давно взяла верх над обидой на наследника.

* * *

– В Иваново-Вознесенске начали бессрочную стачку… – докладывал императору Спиридович, и тот, обычно спокойный и невозмутимый, вздрогнул:

– Снова? Снова там?

– Так точно. В ведомстве Ерандакова есть сведения, что местную ячейку финансируют через немецкую разведку. Они пытаются добыть доказательства. И есть опасность, что в Москве и Петрограде эту стачку поддержат.

– А что Юсупов-старший? – спросил Николай Александрович про московского градоначальника. – Принимает меры?

– Так точно. Но как обычно… без особого рвения. Есть подробный доклад. Генерал-губернатор Петрограда Адлерберг тоже действует. Оба ждут, когда вы их примете, Ваше Величество.

– Позже. Главное, чтобы не довели до кровопролития, как в девятьсот пятом. Социалисты и всякого рода бандиты, как всегда, пользуются войной, чтобы нанести удар в спину. Мы с наследником собираемся на фронт. Предупредите главнокомандующего…

Спиридович кивнул и вышел. Если император не выражал никаких эмоций, генералу оставалось только догадываться, что происходит в душе человека, за жизнь которого он отвечал. Он, как честный служака, не задумывался над тем, правильно это или нет. Он просто помнил, что Николай Александрович, в отличие от многих верил ему и после смерти Столыпина. К сожалению, Пётр Аркадьевич всегда пренебрегал осторожностью… Впрочем, и сам Спиридович пережил покушение ещё во время службы в Киеве, а ставшая свидетелем этого покушения его жена, которая вместе с детьми видела эту драму в окно, лишилась ума. Так что у Александра Ивановича Спиридовича были с террористами и личные счёты. Император помнил, как дописал на телеграмме Трепова раненому жандарму: «Желаю Спиридовичу скорого и полного выздоровления». И орден Владимира 4-й степени украсил грудь офицера…

Император поднялся, подошёл к окну, увидел сновавшего вокруг накрытого в парке стола Седнёва, юных бойцов и совершенно не вписывавшегося в этот ряд Жильяра, который сел отведать солдатской каши вместе с наследником. Каша повара Харитонова и матроса Седнёва была удивительно вкусна, это Николай Александрович знал точно. Собственно, её же подавали им по утрам. Но Алексей с таким же восторгом ел и суховатую, комковатую фронтовую кашу вместе с солдатами. Перловку, которую воины называли «шрапнелью», а государь не жаловал, Алёша ел с удовольствием. Николаю Александровичу больше нравилась овсянка. Но теперь им обоим предстояло перейти на фронтовую кашу, совсем не ту, из которой лейб-повар Харитонов делал деликатес. Это не пугало императора, но в последнее время он стал замечать, что уже не так легко, как раньше, переносит нагрузки, изменения в привычном питании, напряжённый режим… Спросил об этом у верного Боткина, но тот, не проводя никаких анализов и замеров, ответил просто: «Это подступающая старость, Ваше Величество, у меня то же самое».

И всё же в сорок семь лет о старости думать не хотелось. Хотя, наблюдая за Аликс, он понял, что она сдаёт куда быстрее. Частые приступы мигрени, боль в позвоночнике усаживали Александру Фёдоровну на несколько дней в инвалидную коляску. И верный Чемодуров осторожно, как ребёнок, которому дали поводить автомобиль, катал её по парку.

Вот и сейчас Николай застал их там же.

– Ты действительно считаешь, что Алёше так часто надо бывать на фронте? – задала Александра вопрос, который, видимо, более всего её волновал.

– Да, – спокойно и твёрдо ответил государь.

– Но он же болен!

Как будто Николай об этом не знал.

– Он прежде всего наследник. И ты бы видела, как он меняется! Ему нравится там. И… его любят солдаты и офицеры. Не знаю, откуда, но он умеет с ними разговаривать.

– Откуда-откуда – матросы «Штандарта» и Воронов, – раздражённо выдохнула Александра. – Возьмите с собой ещё и балалайку. Если Алёша им на балалайке сыграет, будет самый настоящий народный царь! – но заметив лёгкое недовольство на лице супруга, сама перевела тему. – Что союзники?

– Поддерживают нас в отношении Турции, подписали декларацию о преступлении турецких властей против человечности и цивилизации на территории, населённой армянами… Сейчас они нас поддерживают, мы им нужны. Но они легко могут всё переиграть, стоит нам дать слабину. Один раз они уже не дали Скобелеву войти в Константинополь.

В это время по аллее к ним бежал фельдъегерь с пакетом. Видимо, старик Фридерикс отправил его, посчитав сообщение срочным. Остановившись напротив, в трёх шагах, фельдъегерь вытянулся по стойке смирно:

– Срочный пакет от главнокомандующего, Ваше Величество!

Император протянул за посланием руку:

– Спасибо. Вы свободны.

Чуть отойдя в сторону, Николай Александрович вскрыл конверт и поднёс к глазам лист с донесением. Пробежав его взглядом, вернулся уже с улыбкой к императрице, которая терпеливо всё это время ждала.

– Ну вот. Только поговорили, а тут добрые вести с Кавказского фронта от генерала Юденича.

– Слава Богу, – перекрестилась Александра.

– Да, слава Богу, – Николай тоже осенил себя крестом. – Хоть там всё успешно. Прости, дорогая, мне надо идти, – повернулся к Чемодурову. – Терентий Иванович, ты хотел почитать Её Величеству.

– Да, Ваше Величество, – услужливо подхватил камердинер, – мы пристанем вон к той скамейке, погода располагает.

– Ты простишь меня, дорогая? – он наклонился, чтобы поцеловать императрицу.

– Да, конечно… – улыбнулась Александра, прекрасно понимая, что муж что-то недоговаривает, оберегая её от дурных вестей.

* * *

– Ах ты ж!.. – ругнулся Орлов, когда на кителе оторвалась верхняя пуговица. – Как всегда, уже выходить надо, а тут – пуговица…

– Ничего, я сейчас быстро пришью, – Анна взяла иголку и нитку, метко и ловко попала ниткой в игольное ушко, прицелилась в Орлова с улыбкой.

– Вот это точность! – оценил Арсений.

Анна, пришивая пуговицу прямо на нём, парировала:

– Это ты великолепно стреляешь. Я сама видела в Крыму…

– Да ерунда, есть стрелки получше. Тот же Ящик.

– А меня научишь? – совсем не шутливо спросила Анна.

Арсений театрально нахмурил брови:

– А зачем это красивой даме?

– Вот начнут к её кавалеру фрейлины приставать, она им каблучки и отстрелит! – откусила нитку, а потом чмокнула Арсения в губы, которые только собирались улыбнуться. – Вы надолго, ты не знаешь?

– Нет. Император мне не докладывал, – шутливо пробурчал Орлов.

– Так, может, Тимофей Ксенофонтович что-нибудь знает? Они с Пилипенко всё знают.

– Молчит, как и положено Ящику.

– Скажи… – Анна вдруг задумалась, – а ты смог бы выстрелить в человека? – и тут же спохватилась. – Фу, о чём я спрашиваю… Ты же офицер.

– Да, если это враг, – твёрдо ответил Орлов. – Тут нет выбора. Не выстрелишь ты, выстрелят в тебя.

Он застегнулся и посмотрел на себя в зеркало. Из зазеркалья смотрел высокий, стройный, светло-русый ротмистр, с которого можно было писать портрет или даже сочинять роман в стиле Дюма, как он добивается любви какой-нибудь придворной дамы. Но жизнь, а особенно война, вносят свои коррективы. Хорошо это или плохо, но добиваться Арсению Андреевичу ничего не пришлось, казалось, всё даётся ему легко. Во всяком случае, на данном отрезке той самой жизни.

– Присядем на дорожку? – предложила Аннушка.

– Вообще-то я не суеверный. Дядька меня так учил. Либо, говорил, доверяешься Богу, либо в суету веришь. Всуе, понимаешь? Народная мудрость. Я просто рядом с тобой посижу.

Оба сели на диван, но уже через мгновение Орлов вскочил, дежурно поцеловал Анну, перекрестился на образа в углу и направился к выходу:

– Пора.

* * *

Пока одни защищают родину с оружием в руках, другие велемудро полагают, что держат в руках нити её судеб. Особенно, если им мнится, что они народные представители, избранники, хотя каждый из них в душе понимает цену этого избрания. Но при этом каждый второй депутат Государственной Думы не может смириться с тем, что он, такой полезный, умный, стратегически мыслящий, должен быть сначала избран в некий ничего особо не решающий орган, а кому-то полновластие падает в руки с самого рождения. И за что? За какие такие заслуги? Вторым пунктом у таких политиков всегда идёт грустное, порой доходящее до хриплого вопля осознание вечного отставания своей родины от передового человечества. Хотя сравнить масштабы России и, скажем, той же Франции им и в голову не приходит, как и постараться понять разницу стоящих перед ними цивилизационных задач.

В кабинете председателя Думы Михаила Владимировича Родзянко собрались помимо него именно такие люди: предыдущий председатель Гучков и лидер кадетов Милюков.

Гучков, обиженный на всех и вся, а более всего на императора, наседал на своего преемника:

– Ну так что, Михаил Владимирович, ваш патриотический пыл, как мы заметили, поугас! Вы больше не выступаете с высоких трибун с постоянным рефреном «За веру, царя и отечество».

– Я бы попросил, Александр Иванович… Если у вас личная обида на государя, впрочем, многие полагают, что у него-то на вас обида более заслуженная… Так вот, я бы попросил личное не переносить на поле политическое! – почти тавтологически возражал Родзянко, имея в виду, что Гучков сделал общественным достоянием их приватную беседу с царём.

– Эка каламбур какой – поле политическое! – зацепился Гучков. – Поля, усеянные трупами наших солдат, вот что сейчас должно вас заботить. Вон, даже наш Павел Николаевич, прозванный в Думе Дарданелльским, считает, что это именно правительство не смогло обеспечить фронт достаточным количеством боеприпасов и вооружения!

Родзянко тяжело вздохнул, тут нечего было возразить:

– Да! Я не испытываю глубоких симпатий к Горемыкину или Сухомлинову! Но побойтесь Бога, во время войны устраивать дворцовые перевороты – это предательство!

Гучков буквально взвился над столом:

– Осторожнее с выражениями, Михаил Владимирович!

– Что, и меня вызовете на дуэль? – Родзянко тоже поднялся из своего кресла, он прекрасно знал дуэльную вспыльчивость Гучкова.

Милюкову было с ними скучно, и он небрежно попытался их утихомирить:

– Господа… право, смешно. Такое чувство, что собрались картёжники и дуэлянты, а не люди, от которых зависит судьба России.

Родзянко и Гучков молча с таким доводом согласились, особенно по поводу судьбы России, и уселись обратно в свои кресла. Полноватый покрасневший Родзянко вытер платком пот со лба. Гучков отхлебнул воды, а Милюков продолжал смотреть на них как на заигравшихся мальчишек:

– Господа, я думаю, наступил момент, когда мы можем расширить права народного представительства, к тому же и союзники готовы…

Родзянко едко перебил его:

– Это вам ваш друг Бьюкенен продиктовал?

– Я и сам, знаете ли, способен на некоторые мысли, и напомню, что Бьюкенен представляет союзную нам державу, – обиженно возразил Милюков.

– Простите, Павел Николаевич… Нервы-с… – дежурно покаялся Родзянко. – Никто не стал бы сомневаться в вашем уникальном интеллекте. Все знают.

– Так вот, – продолжал Милюков, – союзники готовы оказать всю возможную поддержку Думе и возможному… скажем так… Временному правительству. Я уже провёл переговоры с некоторыми командующими армиями. И между прочим, – укоризненно глянул на Гучкова, – именно мой явный патриотизм позволил мне заручиться поддержкой влиятельной военной элиты.

– Я слышал, в Доме Романовых есть люди, которые тоже понимают необходимость расширения полномочий народного представительства? – то ли спросил, то ли просто высказал общую мысль Родзянко.

– Совершенно верно, Михаил Владимирович, – кивнул Милюков. – И я готов организовать вашу встречу, как вы изволили выразиться, с моим другом Джорджем Бьюкененом.

– Не будем торопиться… – почти испугался Родзянко.

Гучков снова взвился:

– Чего ждать?! Когда этот чёрт снова вылезет из своего Тобольска и напоёт что-нибудь в уши нашей мистичной государыне?!

– Александр Иванович, успокойтесь, – уже миролюбиво попытался остановить его председатель, – вам ли не знать, как я отношусь к её болезненному мистицизму. Вы хотя бы в моём кабинете не поминайте этого развратного, отвратительного шарлатана.

– Перед которым гнётся высший свет, – Гучков снова плюхнулся в кресло.

– Это не высший свет, – ехидно подметил Милюков, – это уже вчерашний день. А нам надо думать о завтрашнем. Пока что надо воспользоваться предстоящей сессией Думы для подготовки необходимой основы нашего общего дела. А сейчас рад вам сообщить, что в ближайшее время будет отстранён от должности ненавистный нам всем Маклаков.

Родзянко крякнул, а Гучков снова привстал.

– Позвольте, но… он же лоб расшибает на службе, более верного пса на посту министра внутренних дел представить сложно. Откуда такие сведения, Павел Николаевич? – недоверчиво спросил Родзянко.

– От друзей, как вы изволили выразиться, от друзей, – ухмыльнулся Милюков.

В кабинете председателя повисла многозначительная пауза. Каждый из присутствовавших теперь уже обдумывал собственные шаги и возможности при вновь открывавшихся обстоятельствах. Иначе они и не могли, потому что считали себя и только себя элитой России, а уж никак не этих тепличных и развращённых князей крови. И тем более не так называемых народных представителей. А в любом заговоре, как они прекрасно знали, важна не столько подготовка, сколько точный выбор подходящего момента. Главное вовремя позаботиться о своей собственной клетке на шахматной доске после нового хода короля, если он ещё будет на шахматном поле, по воле гроссмейстеров.