04:54

 

— Когда Торстен увёл у меня из-под носа флажок, а с ним и второе очко, я вдруг подумал: зачем оно ему, если у него уже есть очко Йенса? Со стетоскопом у него и так набралось бы два. К чему тогда возня с флажком?

— То есть ты думаешь, это не Торстен сделал такое с Йенсом?

— Не знаю. Но даже если он — его могли спугнуть прежде, чем он нашёл очко. Может быть, мы и спугнули.

Мануэла молчала. Франк не торопил. Втайне он надеялся, что она сама предложит обыскать карманы Йенса. Тогда стало бы не так мерзко — ведь секунду назад он готов был сделать это сам.

— Как бы то ни было, — произнесла она наконец. — Наши два очка у Торстена. Надо их вернуть.

Надо было догадаться. Мануэла и не думала о том, о чём думал он. Ей бы в голову не пришло обобрать раненого.

— Ладно, — отозвался Франк, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вопрос — как.

— Что-нибудь придумаем.

Оба замолчали. Франк лихорадочно перебирал варианты, но мысли раз за разом соскальзывали к Фестусу. Только образы были уже другие — не те, что преследовали его все эти годы.

Раньше он видел Фестуса на крыше старой фабрики. Смеющегося, раскинувшего руки. Кровля подламывается под ногами. Огромные, распахнутые от ужаса глаза. Бледное лицо, уходящее за конёк.

Теперь перед глазами стояло другое. Искорёженные, неестественно вывернутые конечности среди битого шифера. Тусклый, остекленевший взгляд. Алая нить крови в уголке рта.

— Тебе когда-нибудь удавалось не думать об этом? Хоть ненадолго забыть?

Значит, её терзало то же.

— Нет, — честно ответил Франк. — Бывали моменты, когда казалось — отпускает. Но забыть — нет. И не забуду.

— Я тоже. Иногда думала — сойду с ума. Неделями не могла заснуть. Закрываю глаза — и его лицо, тут же, перед самыми веками. А если проваливалась в сон, через минуту просыпалась с криком.

Пауза. Потом:

— Ты винишь себя за то, что тогда, как вожак, решил — бежим?

Укол в груди. Острый, глубокий. И дело было не в рёбрах.

— Да. Конечно. Хотя без конца твержу себе, что эта история с вожаком — ерунда. Мне было столько же, сколько вам. Мы были детьми. Никто ничего не сделал, потому что все боялись. А ведь речь шла о жизни. Думай кто-то иначе — сказал бы.

— Я хотела помочь. Я вам говорила.

Франк попытался сесть поудобнее. Рёбра тут же отозвались раскалённой болью.

— Брось, Мануэла. Ты удрала так же, как все. Хотела бы помочь по-настоящему — не побежала бы за нами.

Шорох. Мануэла сменила позу.

— Неправда. Вы трое рвались бежать. Замять всё. Тряслись — вдруг выплывет, зачем Фестус полез на ту крышу. Вы бы мне рта раскрыть не дали.

— Погоди. — Голос Франка дрогнул. — Ты хочешь сказать, виноват я один? Потому что был вашим вожаком?

Мануэла помедлила.

— Нет. Не так. Но ответственность на тебе была. Ты был вожаком — как бы ты сегодня это ни называл. И мог остановить всё с самого начала.

— Торстен не отступился бы. Это его идея, он горел ею.

— Не уверена. Фестус хотел стать своим. Среди нас — и прежде всего рядом с тобой. Он на тебя равнялся. Боготворил тебя. Откажись ты — ему бы в голову не пришло лезть туда. Он это сделал, чтобы ты его заметил.

— Что?!

Франк резко выпрямился — и тут же согнулся, хватая ртом воздух.

— Что ты несёшь? Ты это всерьёз? Фестус хотел в банду, вот и всё. Ради этого и полез. На испытание, которое придумал Торстен. Не я. И с которым все согласились. Ты тоже.

— Ты знаешь, что я права. Хватит врать себе, Франк.

Он помнил. Чертовски хорошо. Знал, что она отчасти права. Но то, что Мануэла ткнула его в это именно здесь, именно сейчас, казалось жестоким. Впрочем, он не собирался позволять человеку, который сам стоял рядом и молчал, вешать на него одного всё.

— Ты правда считаешь, что виноват я?

— Нет. Но ты мог это предотвратить. Вернее всех. И ты виноват в том, что мы сбежали. Даже не проверили, дышит ли он.

— Это ничего бы не изменило. Когда мы уехали, Фестус был мёртв.

— Ты знал это тогда?

Тишина.

— Нет, — произнёс он едва слышно.

— А сейчас знаешь наверняка?

— Да. Йенс рассказал.

Молчание повисло между ними — тяжёлое, плотное. Потом Мануэла заговорила совсем другим тоном:

— Кто, по-твоему, устроил всё это?

— Понятия не имею. Но он психопат.

— А если за этим стоит отец Йенса?

Та же догадка, что и у Торстена. Франк машинально пожал плечами, хотя в темноте она не могла этого видеть.

— Зачем ему? Спустя столько лет? Ему сейчас под восемьдесят. Не укладывается. Да и жив ли он — неизвестно.

— Тогда кто? Твой отец мог кому-нибудь проговориться?

Короткий безрадостный смешок.

— Мой отец скорее откусил бы себе язык. Даже на пенсии. У него правило было железное: чего быть не должно — того не бывает. По крайней мере, на людях. От него никто ничего не узнал. А твой психиатр?

— Психотерапевт, — поправила она. — Не знаю. Даже не уверена, рассказывала ли ему под гипнозом. Но если и рассказала — врачебная тайна. И зачем человеку, который никого из нас не знает, затевать подобное?

— Остаётся Торстен, — заключил Франк. — Тёмная лошадка. Единственный, кто ничего о себе не рассказал. Ловко. Все козыри на руках: он знает о нас всё, мы о нём — ничего.

— Может, он и впрямь замешан?

— Но зачем? Что ему…

 

— СЛУШАЙТЕ, ИГРОКИ, ЧТО Я ХОЧУ ВАМ СКАЗАТЬ.

 

Франк осёкся. Последнее задание. Дыхание перехватило. Секунды тянулись — пустые, гулкие. Ничего не происходило.

— Ну же, — выдохнул он сквозь зубы. — Говори.

Голос зазвучал снова — жестяной, нечеловеческий:

 

— ПРАВИЛА ИГРЫ ИЗМЕНИЛИСЬ. ЧЕРЕЗ ТРИ ЧАСА ВХОДНАЯ ДВЕРЬ ОТКРОЕТСЯ ДЛЯ ДВУХ ИГРОКОВ. ОНИ СВОБОДНЫ И МОГУТ ВЕРНУТЬСЯ ДОМОЙ, К СВОИМ СЕМЬЯМ.

 

Щелчок. Тишина.

— Мы это и так знаем…

— Молчи! — рявкнула Мануэла.

Франк умолк. Секунды сочились медленно, как свинец.

 

— ОЧКИ ОТМЕНЯЮТСЯ. ВЫЖИВУТ ТОЛЬКО ДВОЕ. ТОЛЬКО ДВОЕ.

 

У Франка перехватило горло.

 

— ЕСЛИ К КОНЦУ ИГРЫ В ЖИВЫХ ОСТАНЕТСЯ БОЛЬШЕ ДВОИХ — ПОГИБНУТ ВСЕ. И ВАШИ СЕМЬИ ТОЖЕ.

ВОТ ТВОЁ ЗАДАНИЕ, ИГРОК: ВЫЖИВИ. И ПОЗАБОТЬСЯ О ТОМ, ЧТОБЫ НЕ БОЛЕЕ ДВУХ ИГРОКОВ ДОСТИГЛИ ВХОДНОЙ ДВЕРИ ЖИВЫМИ.

ЗА ФЕСТУСА.

---

 

Отправить