Глава 24
Ах, вот оно как! Теперь я вспомнил. Я не отважный исследователь, благородно пожертвовавший жизнью ради спасения Земли. Я насмерть перепуганный человек, который в буквальном смысле лягался и орал, не желая присоединяться к миссии.
Я трус.
Все это разом возникло в голове. Я сижу на табурете и тупо пялюсь на лабораторный стол. Сначала я был близок к истерике, а теперь… еще хуже. Я словно в ступоре.
Я трус.
Я, конечно, догадывался, что я не самый лучший кандидат на роль спасителя человечества. Я обыкновенный парень с генами кома-резистентности. И уже смирился с этим. Но оказывается, я еще и трус.
В памяти всплыли прошлые эмоции. Ощущение паники. Теперь я помню все. Абсолютный, всепоглощающий ужас. И боюсь я не за Землю, не за человечество, не за детей. А лично за себя. Я в дикой панике.
— Черт бы вас побрал, Стратт, — бормочу я.
Больше всего бесит то, что она была права. Ее план сработал как по нотам. Память ко мне вернулась, но я уже настолько вовлечен в миссию, что готов отдать всего себя ради победы. Конечно, я и раньше был готов отдать всего себя. А что еще мне оставалось? Позволить погибнуть семи миллиардам людей назло Стратт?
В какой-то момент Рокки спустился по своему туннелю в лабораторию. Не знаю, сколько времени он тут провел. Эридианцу не обязательно было приходить — с помощью сонара он мог «видеть» все, оставаясь в командном отсеке. И тем не менее, он здесь.
— Тебе очень грустно, — замечает Рокки.
— Да.
— Я тоже грущу. Но мы не будем грустить долго. Ты ученый. А я инженер. Вместе мы найдем решение.
— Как?! — в отчаянии вскидываю руки я.
Рокки процокал по туннелю поближе ко мне.
— Таумебы съели все твое топливо. Поэтому они выжили и размножились в топливных баках.
— Ну и?
— Большинство живых организмов погибают вне привычной атмосферы. Я умру без эридианского воздуха. Ты — без земного. Но таумебы выжили без воздуха Эдриана. Они сильнее, чем организмы Земли и Эрид!
— Верно. — Я задираю голову, чтобы взглянуть на Рокки. — Да и астрофаги довольно крепкие. Могут жить в вакууме и на поверхности звезд.
— Да! Да! — хлопает клешнями Рокки. — Астрофаги и таумебы из единой биосферы. Возможно, произошли от общего предка. Жизнь на Эдриане очень сильная.
— Да. Верно. — Я расправляю плечи.
— У тебя появилась идея. Это не вопрос. Я тебя знаю. У тебя появилась идея. Расскажи.
— Вот какое дело… — задумчиво начинаю я. — На Венере, Терции и Эдриане много углекислого газа. На всех трех планетах зона размножения астрофагов там, где атмосферное давление равно 0,02 единицы. А если закачать в камеру только углекислый газ под давлением в 0,02 атмосферы и посмотреть, выживут ли таумебы? А потом добавлять остальные газы по одному, и тогда станет понятно, в каком из них проблема?
– Понимаю, — одобряет Рокки.
Я поднимаюсь с табурета и отряхиваю комбинезон.
— Сделай мне испытательную камеру. Из прозрачного ксенонита с вентилями для закачивания и откачки воздуха. Кроме того, нужно сделать так, чтобы я мог устанавливать температуру на минус 100, минус 50 или минус 82 градуса Цельсия.
В лаборатории имелось необходимое оборудование, но почему бы не воспользоваться преимуществами более продвинутых материалов и конструктивных решений?
— Да-да! Я сделаю прямо сейчас! Мы команда. Мы все исправим. Не грусти! — Рокки уносится по туннелю в спальный отсек.
Я сверяюсь с наручными часами.
— Полная тяга отключится через тридцать четыре минуты. После этого можно использовать жуков для перехода в режим центрифуги.
Рокки застывает на месте.
— Опасно!
— Знаю. Но для опыта нужна гравитация, и я не хочу ждать одиннадцать дней. Лучше провести время с пользой.
— Жуки расположены для тяги, а не для вращения.
Рокки прав. В данный момент наше реактивное движение, мягко говоря, примитивно. У нас нет ни сервоприводов, ни кардановых подвесов для отклонения вектора тяги. Мы, словно мореходы шестнадцатого века, только с зондами вместо парусов. Хотя нет. С помощью парусов корабли могли изменять курс. А мы больше похожи на колесный пароход со сломанным рулем.
В принципе, все не так уж плохо. Мы можем слегка менять курс, регулируя тягу, которую выдает двигатель каждого жука. Именно так Рокки недавно остановил вращение корабля.
— Думаю, стоит рискнуть.
Рокки прибегает обратно и останавливается прямо надо мной.
— Корабль начнет вращаться криво. Мы не сможем размотать кабели. Они перепутаются.
— А мы сначала наладим вращение, затем отключим жуков и только тогда размотаем кабели.
Рокки в ужасе отшатывается.
— Если корпус не разделен, перегрузка слишком велика для человека.
Это действительно проблема. Мне в лаборатории нужна гравитация в 1 g, когда корабль полностью разделен на две половины. Чтобы получить такой момент инерции при неразделенном корпусе, корабль должен вращаться очень быстро. Прошлый раз, когда мы проделали этот трюк, я вырубился в пилотском кресле, а Рокки чуть не погиб, спасая меня.
— Ладно… — задумчиво произношу я. — А если так: я лягу в складском отсеке под спальней. Там ближе всего к центру корпуса и перегрузка будет наименьшей. Со мной все будет в порядке.
— А как ты сможешь управлять центрифугой из складского отсека, вопрос?
— Я… ммм… перенесу панель управления из лаборатории в складской отсек. И проложу удлинительные кабели питания и передачи данных. Да! Это сработает.
— А если ты потеряешь сознание и не сможешь управлять, вопрос?
— Тогда ты остановишь вращение, и я очнусь.
Рокки раскачивается вперед-назад.
— Плохо. Другой план: ждем одиннадцать дней. Добираемся до моего корабля. Вычищаем твои топливные баки. Дезинфицируем — чтобы точно никаких таумеб. И заправляем топливом с моего корабля. И тогда снова можно пользоваться всеми функциями твоего корабля.
— Я не желаю ждать одиннадцать дней, — мотаю головой я. — Хочу приступить к работе сейчас.
— Почему, вопрос? Почему не подождать, вопрос?
Конечно, Рокки совершенно прав. Есть риск, что я погибну, или произойдет разгерметизация корпуса «Аве Марии». Но я просто не смогу одиннадцать дней сидеть сложа руки, когда меня ждет столько работы! Как объяснить, что такое «нетерпение» существу, которое живет семь веков?
— Это человеческая черта.
— Понимаю. Не совсем, но… понимаю.
* * *
Раскрутка корабля прошла по плану. Для этой работы Рокки выбрал «Ринго», а «Джона» и «Пола» отключил. «Джордж» по-прежнему на борту, на всякий случай.
Перегрузки при наборе скорости вращения ощущались жестко — врать не стану. Но я достаточно долго оставался в сознании и успел выполнить все шаги по переходу режима центрифуги вручную. Потихоньку я набиваю в этом руку. Наконец, я почувствовал приятную 1 g.
Да, я не захотел ждать и сильно рисковал, но зато на следующие семь дней с головой ушел в научную работу. Рокки сдержал обещание и смастерил испытательную камеру. Как и все, что делает эридианец, камера функционировала безотказно. Вместо неудобной крошечной вакуумной камеры я получил нечто, напоминающее большой аквариум. Ксенонит спокойно выдерживает огромное атмосферное давление даже на широкую плоскую поверхность. «Смелее!» — будто говорит он.
У меня в распоряжении, скажем так, неисчерпаемый запас таумеб. «Аве Мария» превратилась в автобус для вечеринок, битком набитый таумебами. Мне нужно лишь открыть кран подающей топливной трубки, которая некогда вела к генератору.
* * *
— Эй, Рокки! — кричу я из лаборатории. — Внимание, сейчас я выну из шляпы… таумебу!
Эридианец топает по туннелю из командного отсека.
— Полагаю, это очередная земная идиома, — догадывается он.
— Да. На Земле есть развлечение под названием «телевидение» и…
— Можешь не объяснять. Лучше скажи, есть ли результат?
Рокки прав. Я бы долго объяснял инопланетянину, что такое мультфильмы.
— Да, кое-что выяснить удалось.
— Хорошо-хорошо. — Рокки присаживается поудобнее. — Рассказывай! — Эридианец пытается скрыть волнение, но его голос звучит выше обычного.
Я делаю приглашающий жест в сторону большой камеры с экспериментом.
— Между прочим, работает идеально.
— Спасибо. Расскажи про результаты.
— Для первого эксперимента я создал атмосферу Эдриана. Я поместил туда предметное стекло с астрофагами и добавил к ним таумеб. Таумебы выжили и съели всех астрофагов. Чего и следовало ожидать.
— Конечно. Они в родной среде. Но это доказывает, что оборудование исправно.
— Именно. Я провел серию опытов, чтобы выяснить предел выживания таумеб. В атмосфере Эдриана они выдерживают от минус 180 до плюс 107 градусов Цельсия. Вне этого диапазона они погибают.
— Впечатляющий диапазон.
— Да. А еще они выдерживают условия, близкие к вакууму.
— Как в твоих топливных баках.
— Да. Но не полный вакуум, — хмурюсь я. — Им нужен углекислый газ. Хотя бы немного. Я создал атмосферу Эдриана, но вместо углекислоты закачал аргон. Таумебы не питались. Они впали в спячку. И умерли от голода.
— Логично, — говорит Рокки. — Астрофагам нужен углекислый газ. Таумебы из этой же экосистемы. Им тоже требуется углекислый газ. Откуда взялся углекислый газ в топливных баках, вопрос?
— Я подумал о том же! — восклицаю я. — И сделал спектрограмму суспензии из топливных баков. В ней полно растворенного CO2!
— Наверное, в астрофагах содержится углекислый газ. Или образуется в процессе их разложения. Часть астрофагов в топливных баках со временем погибла. Не все клетки совершенны. Дефекты. Мутации. Некоторые просто умирают. Из-за мертвых астрофагов в баках образовался углекислый газ.
— Согласен.
— Хорошие результаты! — хвалит Рокки и собирается уйти обратно.
— Погоди! У меня есть еще! Гораздо больше!
— Больше, вопрос? — Эридианец замирает. — Хорошо.
Прислонившись к лабораторному столу, я слегка постукиваю по «аквариуму».
— Я создал тут венерианскую атмосферу. Почти. Воздух на Венере на 96,5 процента состоит из углекислого газа и на 3,5 процента из азота. Сначала я закачал только углекислый газ. Таумебы чувствовали себя прекрасно. А потом я добавил азот, и они погибли.
Рокки от изумления приподнимает туловище.
— Все погибли, вопрос? Мгновенно, вопрос?
— Да, — киваю я. — За считаные секунды. Все погибли.
— Азот… неожиданно.
— Да, весьма неожиданно! — говорю я. — Я повторил эксперимент для атмосферы Терции. Только углекислый газ: таумебы живы. Добавляю диоксид серы: таумебы живы. Добавляю азот: бац! Все таумебы мертвы!
Рокки рассеянно постукивает по стенке туннеля.
— Очень-очень неожиданно. Для эридианских организмов азот безвреден. А многим нужен.
— Так же и на Земле! — горячусь я. — Земная атмосфера на 78 процентов состоит из азота.
— Я сбит с толку, — признается Рокки.
И не только он. Я озадачен не меньше. Мы оба думаем об одном и том же: если все живые организмы произошли от единого источника, то почему для двух биосфер азот жизненно необходим, а для третьей ядовит?
Азот совершенно безвреден и почти инертен, когда находится в газообразном состоянии. Обычно он существует в виде двухатомного газа N2, которому едва ли захочется вступать с чем-либо в реакцию. На человеческий организм азот не оказывает никакого влияния, хотя каждый наш вдох на 78 процентов состоит именно из этого газа. Что касается Эрид, то в ее атмосфере львиную долю занимает аммиак — соединение азота с водородом. Как занесенное из космоса семя жизни сумело прорасти на Земле и Эрид — на планетах, где царит азот — если даже малое количество азота для этого зародыша смертельно?
Полагаю, ответ прост: какая бы форма жизни ни прилетела из космоса, она явно не боялась азота. А таумебы, которые появились позже, боятся.
У Рокки от уныния подкашиваются ноги.
— Дело плохо. В воздухе Терции восемь процентов азота.
Я сижу на табурете, скрестив руки на груди.
— В воздухе Венеры три с половиной процента азота. Та же проблема.
Туловище Рокки припадает еще ниже, а голос опускается на целую октаву:
— Безнадежно. Воздух Терции изменить нельзя. Воздух Венеры изменить нельзя. Таумебу изменить нельзя. Безнадежно.
— Изменить воздух Венеры или Терции мы не силах. Но, может, мы сумеем изменить таумебу? — рассуждаю я.
— Как, вопрос?
Я беру со стола планшет и пролистываю свои записи по эридианской физиологии.
— Эридианцы болеют? Страдает ли ваш организм внутренними недугами?
— Некоторые да. Очень-очень плохо.
— А как ваш организм убивает болезни?
— Эридианское тело закрыто, — поясняет Рокки. — Открывается только во время еды или откладывания яйца. Когда щель закрывается, область изнутри надолго раскаляет приток горячей крови. И это убивает все болезни. Болезнь может попасть в организм только через рану. Тогда все очень плохо. Организм изолирует инфицированную область. Жар от горячей крови убивает болезнь. Если болезнь быстрая, эридианец умирает.
Иммунная система отсутствует в принципе. Только жар. Почему бы и нет? Горячее кровообращение доводит жидкость до кипения, и мышцы эридианца начинают сокращаться. А если использовать жар еще и для приготовления и стерилизации поступающей пищи? Кроме того, кожа у эридианцев состоит из тяжелых оксидов (практически каменная), поранить или пробить такую броню крайне сложно. Даже их легкие не обмениваются материалом с внешней средой. Если внутрь попадает патоген, организм изолирует зараженную область и кипятит. Эридианское тело — почти неприступная крепость. А человеческое тело скорее напоминает не имеющее границ полицейское государство.
— Люди устроены совсем иначе, — замечаю я. — Мы постоянно болеем. У нас очень мощная иммунная система. К тому же мы находим лекарства от болезней в самой природе. Они называются «антибиотики».
— Не понимаю, — жалуется Рокки. — Лекарства от болезней находите в природе, вопрос? Как, вопрос?
— Другие земные организмы развили в себе защиту от тех же болезней. Они вырабатывают химические вещества, которые убивают болезнь, не повреждая остальные клетки. Люди съедают эти вещества, и болезнь погибает, но клетки человеческого тела остаются нетронутыми.
— Удивительно! У эридианцев такого нет!
— Впрочем, система несовершенна, — признаю я. — Сначала антибиотики работают прекрасно, а потом, с годами, становятся все менее эффективны. И, наконец, перестают помогать вовсе.
— Почему, вопрос?
— Болезни меняются. Антибиотики убивают почти всю болезнь в организме, но какая-то ее часть выживает. Используя антибиотики, люди невольно обучают болезни, как бороться с лекарствами.
— А! — Туловище Рокки слегка приподнимается. — Болезнь развивает защиту от вещества, которое ее убивает!
— Да, — отвечаю я, указывая на «аквариум». — А теперь представь, что таумеба — это болезнь. А азот — антибиотик.
Рокки застывает, а потом резко выпрямляется в полный рост.
— Понимаю! Надо сделать среду почти смертельной! Вырастить таумебы, которые выживут. Сделать среду более смертельной. Вырастить тех, кто выживет. И снова-снова-снова!
— Именно! — радуюсь я. — Нам необязательно понимать, почему или как азот убивает таумеб. Нужно лишь вывести азотоустойчивое поколение.
— Да! — кричит Рокки.
— Отлично! — Я хлопаю по крышке «аквариума». — Сделай мне десять таких, только поменьше. И предусмотри устройство, которое позволит извлекать партии таумеб, не прерывая ход эксперимента. А еще понадобится очень точная система подачи газа, чтобы я мог четко контролировать объем азота, закачанного в камеру.
— Хорошо! Сделаю! Сейчас же!
Рокки опрометью мчится в спальный отсек.
* * *
Я проверяю результат спектрограммы и расстроенно качаю головой.
— Плохо. Полный провал.
— Грустно, — раздается голос Рокки.
Я задумчиво подпираю кулаком подбородок.
— Может, я попробую отфильтровать токсины?
— Может, ты сосредоточишься на таумебах? — Когда Рокки язвит, он выдает особый йодль. И сейчас этот йодль слышится очень явственно.
— У них все прекрасно! — Я бросаю взгляд на камеры с таумебами, стоящие вдоль стены лаборатории. — Нам остается только ждать. Мы получили неплохие результаты. Я уже увеличил азот до 0,01 процента, и таумебы выжили. Следующее поколение должно выдержать 0,15 процента.
— Это пустая трата времени. И моей еды.
— Хочу понять, могу ли я питаться твоей едой.
— Питайся своей едой.
— Настоящей еды у меня осталось лишь на несколько месяцев. А на борту твоего корабля запас, рассчитанный на двадцать три эридианца на несколько лет. Земные и эридианские организмы используют те же белки. Возможно, я смогу питаться твоей едой.
— Почему ты говоришь «настоящая еда», вопрос? А что такое «ненастоящая еда», вопрос?
Я снова проверяю результат анализа. Почему в эридианской еде столько тяжелых металлов?
— Настоящая еда — та, у которой приятный вкус. Которую ешь с удовольствием.
— А есть еда, которую едят без удовольствия, вопрос?
— Да. Жидкое питание во время комы. Робот кормил меня им во время полета сюда. Этого добра у меня на четыре года.
— Вот и питайся им.
— Оно невкусное.
— Вкусовые ощущения не так важны.
— Эй! — возмущаюсь я. — Для людей они очень важны!
— Люди странные.
Я указываю на дисплей спектрометра.
— Почему в эридианской еде содержится таллий?
— Полезно.
— Таллий убивает людей!
— Вот и питайся едой для землян.
Я раздраженно фыркаю и поворачиваюсь к камерам с таумебами. Рокки превзошел себя. Я могу регулировать количество азота с точностью до одной миллионной. Пока что все идет хорошо. Да, нынешнее поколение способно выдерживать лишь капельку азота, но это на капельку больше по сравнению с их предшественниками.
План работает! У наших таумеб развивается невосприимчивость к азоту. Справятся ли они когда-нибудь с 3,5 процента азота на Венере? Или с целыми 8 процентами на Терции? Кто знает? Поживем — увидим.
Количество азота я отслеживаю в процентах. Мне это сходит с рук только потому, что во всех случаях астрофаги размножаются там, где давление воздуха составляет 0,02 атмосферы. А раз давление во всех экспериментах одинаково, достаточно следить лишь за процентом азота. По правилам надо бы отслеживать «парциальное давление». Но это утомительно. Поэтому я просто поделил на 0,02 атмосферы, а потом снова умножил на них же, когда обрабатывал данные.
Я ласково похлопываю крышку третьей камеры. Моя любимица. Из двадцати трех поколений таумеб в ней девять раз появлялась самая живучая культура клеток. Завидный результат, учитывая, что номеру три приходится соревноваться с остальными девятью. Да, я мыслю о ней в женском роде. Не судите строго.
— Сколько еще осталось до «Объекта А»?
— Семнадцать часов до включения реверсивного торможения.
— Хорошо. Давай остановим вращение. Просто на случай, если нарвемся на неприятность, и нам понадобится дополнительное время на ремонт.
— Согласен. Я сейчас поднимусь в командный отсек. А ты иди на склад и ляг на пол. И не забудь панель управления и длинные провода.
Я окидываю взглядом лабораторию. Каждый предмет надежно закреплен.
— Хорошо! За дело!
* * *
– «Джон», «Ринго» и «Пол» отключены, — докладывает Рокки. — Скорость на уровне орбитальной.
В Солнечной системе нет ничего стационарного. Вы всегда двигаетесь вокруг чего-нибудь. В данном случае Рокки снизил нашу крейсерскую скорость, чтобы вывести корабль на устойчивую орбиту вокруг Тау Кита на расстоянии примерно в одну астрономическую единицу. Где-то здесь мы оставили «Объект А».
Рокки отдыхает в своем пузыре в командном отсеке. Он неспешно прикрепляет пульты к стенкам. Теперь, когда двигатели отключены и мы снова в невесомости, не хватало еще, чтобы кнопка включения тяги бесконтрольно плавала где попало.
Придерживаясь двумя руками за поручни, эридианец нависает над монитором с текстурированным изображением. Там отражается картинка моего центрального экрана, а цвета передаются в виде текстур.
— Управление у тебя, — объявляет Рокки. Он свою часть работы выполнил. Теперь дело за мной.
— Сколько до следующей вспышки? — спрашиваю я.
Рокки снимает со стены эридианские часы.
— Три минуты семь секунд.
— Хорошо.
Рокки умница. Он сделал так, чтобы на его корабле примерно каждые двадцать минут на долю секунды включались двигатели, свет которых послужит нам путеводным маяком. Где должен быть «Объект А», вычислить легко. Однако гравитация других планет, неточные замеры последних известных скоростей, неточности в нашей оценке гравитации Тау Кита… все это складывается, и в результате в ответ закрадываются небольшие погрешности. И, в том числе, погрешность в определении местоположения объекта, который вращается вокруг звезды по достаточно удаленной орбите.
Поэтому, не надеясь, что мы заметим тау-лучи, отраженные от корпуса «Объекта А», Рокки настроил регулярные кратковременные включения двигателей. Все, что мне нужно, — внимательно смотреть в петроваскоп. Вспышка будет очень яркой.
— Какая сейчас азотная резистентность, вопрос?
— В третьей камере сегодня обнаружились выжившие при 0,6 процента. Я их теперь культивирую дальше.
— Какой интервал, вопрос?
Этот разговор возникал десятки раз. Но Рокки имеет право интересоваться. На кону выживание его вида.
Под «интервалом» мы имеем в виду разницу в дозах азота, которую получают таумебы в камерах. В каждой из десяти камер выставлен свой уровень азота. И с каждым новым поколением я увеличиваю его на десять процентов.
— Я решил идти по агрессивной схеме: шаг повышения 0,05 процента.
— Хорошо-хорошо, — одобряет Рокки.
Во всех десяти камерах сейчас культивируются таумебы-06 (названные по количеству азота, который они в состоянии переносить). В первой камере традиционно контрольная популяция. Там в воздухе 0,6 процента азота. Таумебы-06 должны справиться без проблем. А если нет, значит, в предыдущей партии случился брак, и мне придется вернуться на шаг назад.
Во второй камере 0,65 процента. В третьей 0,7. И так далее вплоть до десятой камеры, где 1,05 процента азота. Самые крепкие таумебы станут победителями и пройдут в следующий тур. Я выжидаю несколько часов, чтобы гарантированно получить два следующих поколения. У таумеб невероятно короткое время удвоения культуры. Такое короткое, что они за считаные дни сожрали все мое топливо. Если я доведу процент азота до уровня Венеры и Терции, придется досконально проверять результаты.
— Скоро вспышка, — предупреждает Рокки.
— Понял.
Вывожу петроваскоп на центральный экран. В других обстоятельствах я бы открыл его в боковом окошке, но Рокки в состоянии «читать» лишь то, что в центре. Как и ожидалось, на экране возникает лишь фоновое излучение на частоте Петровой, идущее от Тау Кита. Я сдвигаю и поворачиваю камеру. Мы намеренно заняли позицию ближе к Тау Кита, а не на предполагаемой орбите «Объекта А». Таким образом, звезда сейчас почти точно сзади, и минимальное фоновое ИК-излучение не помешает мне обнаружить вспышку двигателей эридианского корабля.
— Ну вот. Я примерно сориентировал нас на твой корабль.
Рокки сосредоточенно считывает данные со своего монитора.
— Хорошо. До вспышки тридцать секунд.
— Кстати! А как называется твой корабль?
— «Объект А».
— А по-вашему?
— Корабль.
— У твоего корабля нет имени?
— А зачем кораблю имя, вопрос?
— Кораблям принято давать имя, — пожимаю плечами я.
Рокки указывает на пилотское кресло.
— Как называется твое кресло?
— У него нет имени.
— Почему у корабля есть имя, а у кресла нет, вопрос?
— Забудь. Твой корабль называется «Объект А».
— Я так и сказал. Вспышка через десять секунд.
— Понял.
Мы умолкаем и напряженно всматриваемся в свои экраны. Я не сразу научился улавливать нюансы, но теперь точно знаю: когда внимание Рокки чем-то привлечено, его туловище подается к заинтересовавшему объекту и едва заметно покачивается взад-вперед. И если проследить взглядом вдоль оси покачивания, можно понять, что именно он изучает.
— Три… Две… Одна… Вспышка!
И тут же несколько пикселей на экране на миг загораются белым.
— Есть! — объявляю я.
— Я не заметил.
— Вспышка была неяркая. Наверное, слишком далеко. Погоди… — Я вывожу на экран картинку с телескопа и увеличиваю область, где мигнул свет. Осторожно двигаю объектив туда-сюда, пока не нахожу легкий просвет в кромешной тьме. Это тау-свет, отраженный от корпуса «Объкта А». — Да, мы действительно далеко.
— В жуках еще достаточно топлива. Все в порядке. Назови параметры курса.
Я сверяюсь с данными внизу экрана. Нам нужно лишь повернуть «Аве Марию» туда, куда сейчас смотрит телескоп.
— Угол рыскания плюс 13,73 градуса. Угол тангажа минус 9,14 градуса.
— Рыскание: плюс тринадцать целых семьдесят три сотых. Тангаж: минус девять целых четырнадцать сотых.
Рокки вынимает из держателей пульты управления жуками и приступает к работе. Попеременно включая и выключая двигатели жуков, он ориентирует корабль на «Объект А».
Для верности снова навожу телескоп на эридианский корабль и увеличиваю изображение. Корабль едва заметен на черном фоне космоса. Но он там.
— Углы ориентации верны.
Рокки напряженно нависает над рельефным изображением на своем мониторе.
— Я не определяю ничего на экране, — волнуется он.
— Разница в свете очень мала. Она заметна только человеческому глазу. Угол верен.
– Понимаю. Какое расстояние, вопрос?
Я переключаюсь на радар. Ничего.
— Слишком далеко. Мой радар не видит. Не меньше десяти тысяч километров.
— До какой скорости разгоняемся, вопрос?
— Давай… до трех километров в секунду. Тогда доберемся до «Объекта А» примерно через час.
— Три тысячи метров в секунду. Стандартная величина ускорения приемлема, вопрос?
— Да. Пятнадцать метров с секунду каждую секунду.
– Выдаю импульс на двести секунд. Приготовься!
Я замираю в напряженном ожидании: сейчас вернется гравитация.
