Глава 19
Теория относительности ошеломила Рокки. Поначалу эридианец даже отказывался мне верить. Но когда я с помощью релятивистской физики объяснил одну за другой «странности», поразившие Рокки во время полета, он вынужден был признать мою правоту. И нехотя согласился, что законы Вселенной гораздо сложнее, чем кажутся на первый взгляд.
А потом мы целую вечность делали цепь. Я, торопясь изо всех сил, готовил формы, а Рокки, как только застывал ксенонит, делал звенья. Наш конвейер работал исправно: производительность росла в геометрической прогрессии. С каждой новой формой количество звеньев в партии, которую выдавал Рокки, увеличивалось на одну штуку.
Звенья, звенья, звенья… Хорошо бы до конца жизни их больше не видеть! Цепь длиной в десять километров, а звено лишь пять сантиметров. Итого двести тысяч звеньев! Каждое из которых присоединено рукой или клешней. Занимаясь исключительно сборкой цепи по восемь часов в день, мы пахали целых две недели! Даже закрыв глаза, я видел перед собой звенья! Они мне снились! Однажды на обед я получил порцию спагетти, но вместо еды мне чудились гладкие белые цепочки. И все же мы справились!
Когда все звенья были отлиты, мы стали соединять их друг с другом. Параллельно делали десятиметровые отрезки, потом собирали их в двадцатиметровые и так далее. Работа спорилась. Но тут возникла другая сложность: куда складывать наше изделие? Десять километров — это очень длинная цепь!
Цепь потихоньку заняла всю лабораторию. Но вскоре места перестало хватать. Рокки — просто гениальный инженер — смастерил катушки для цепи, которые проходили в люк шлюзовой камеры. И я за несколько выходов за борт укрепил катушки на корпусе. А потом намотал на каждую по 500 метров цепи. И, конечно, перед каждым выходом из корабля мне приходилось отключать режим центрифуги. После чего все происходило в невесомости.
Вы когда-нибудь собирали цепь в невесомости? Ничего веселого. Окончательная сборка пятисотметровых отрезков стала настоящим испытанием, и это еще мягко сказано. К счастью, у меня был манипулятор из набора специнструментов «МОРВ». В NASA не думали, что набор пригодится для сборки цепи, но на деле вышло именно так.
Рокки и я вплываем в командный отсек. Он устраивается в своем пузыре, а я в пилотском кресле.
— Что с зондом? — спрашиваю я.
— Устройство исправно, — отвечает Рокки, сверившись с показаниями.
Эридианец отлично потрудился над пробоотборным зондом. По крайней мере, очень на это надеюсь. В инженерном деле я не мастак. Зонд представляет собой стальную сферу 20 сантиметров в диаметре. Сверху на ней прочное кольцо для крепления к цепи, а вдоль экватора проделаны крохотные отверстия. Внутри полая капсула с датчиком давления и комплектом приводов. Датчик распознает, когда зонд окажется на нужной высоте, и активирует привод, который герметично закроет внутреннюю капсулу. Механизм прост: капсула повернется на несколько градусов, чтобы отверстия наружного кожуха и внутренней капсулы не совпадали. Этот прием и грамотно расположенные уплотнители надежно запрут в капсуле взятую пробу воздуха.
Также Рокки поместил внутрь зонда термометр и нагреватель. Когда капсула закроется, начнет работать нагреватель, чтобы температура воздуха оставалась такой же, как и при взятии пробы. Ничего сложного, но я бы не додумался. А ведь температурный диапазон нередко критичен для живых организмов.
И, наконец, небольшой радиопередатчик. Он транслирует странный аналоговый сигнал, который я не могу расшифровать с помощью своего оборудования. Очевидно, это привычная для эридианцев форма передачи данных. Главное, что у Рокки есть соответствующий приемник.
Вот так, особо не заморачиваясь, мой друг смастерил систему жизнеобеспечения для организмов, обитающих на Эдриане. Причем система изначально даже не знает, какие именно условия нужно поддерживать. Она просто поддерживает исходные параметры.
Рокки настоящий гений. Интересно, все эридианцы столь же умны, или он уникум?
— Итак… можем начинать? — говорю я, стараясь не выдавать волнения.
— Да! — В голосе Рокки заметна вибрация.
Я пристегиваюсь ремнями к пилотскому креслу. Он тремя руками хватается за поручни внутри пузыря. Я вызываю панель системы ориентации и стабилизации и ввожу команду для поворота корабля. Как только корпус развернется в обратном направлении и окажется параллельно поверхности планеты, я остановлю вращение. Теперь мы летим задом наперед, со скоростью 12 километров в секунду. А мне нужно снизить этот показатель практически до нуля.
— Ориентация верная, — сообщаю я. — Выдаю импульс.
— Да, — подтверждает Рокки, не отрываясь от своего экрана, который дублирует картинку моего в объемном виде. Все благодаря специальной видеокамере, которую эридианец установил раньше.
— Поехали! — Я запускаю двигатели вращения.
Проходит меньше секунды, и вместо невесомости мы испытываем 1,5 g. Меня вжимает в кресло, а Рокки, чтобы не упасть, хватается за поручни четвертой рукой. Как только «Аве Мария» снижает скорость, она больше не может оставаться на орбите. Я бросаю взгляд на радар и убеждаюсь, что мы теряем высоту. Я слегка отклоняю положение корабля от горизонтального, задрав нос вверх на долю градуса. Но даже этого оказывается более чем достаточно. Радар сообщает, что мы быстро набираем высоту! Я снова опускаю корпус. Знаю, это жуткий, опасный и неправильный способ пилотирования космического корабля, но у меня нет другого выхода. Этот маневр невозможно просчитать заранее. Слишком много переменных, которые вмешались бы в вычисления, и я все равно тут же перешел бы на ручное управление.
После серии слишком резких коррекций я, наконец, приноравливаюсь. Увеличиваю угол отклонения понемногу, и корабль начинает снижать скорость относительно планеты.
— Скажи, когда спускать зонд. — Рокки заносит клешню над кнопкой, нажатие которой вытолкнет катушки и сбросит цепь. (Главное, чтобы она не запуталась!)
— Еще рано!
Система ориентации и стабилизации сообщает, что корабль отклонен от горизонтали на 9 градусов. Мне нужно довести угол до 60 градусов. И тут я краем глаза замечаю кое-что справа. Это экран, передающий изображение с наружной камеры. Планета под нами… сияет! Нет, не целиком. Только область позади корабля. Так атмосфера реагирует на инфракрасную струю из двигателей. «Аве Мария» выбрасывает в сотни тысяч раз больше энергии, чем Тау Кита. ИК-излучение настолько раскаляет воздух, что он ионизируется и становится буквально огненно-красным. Чем выше угол наклона корабля, тем ярче светится воздух. А потом ионизированная область начинает разрастаться. Я, конечно, подозревал, что последствия будут значительными, но понятия не имел, что настолько. Корабль оставляет за собой алый след, убивающий в атмосфере все. Видимо, при контакте с чистой тепловой энергией углекислый газ разрывается на дисперсный углерод и свободный кислород. Наверное, кислород даже не формирует O2. Слишком высокие температуры вокруг.
— Двигатели сильно раскаляют атмосферу Эдриана, — говорю я.
— Откуда ты знаешь, вопрос?
— Иногда я могу видеть тепло.
— Что, вопрос?! Почему ты не рассказываешь об этом, вопрос?
— Это связано… сейчас нет времени объяснять. Просто поверь: мы слишком сильно нагреваем атмосферу.
— Опасность, вопрос?
— Не знаю.
— Мне не нравится такой ответ.
Угол тангажа становится все больше, больше и больше. Сияние позади становится ярче и ярче. Наконец, мы занимаем нужное положение.
— Угол достигнут, — объявляю я.
– Ура! Сбрасываем, вопрос?
— Приготовься! Так, наша скорость… — Я сверяюсь с панелью навигации. — 127,5 метр в секунду! Точно совпадает с моими расчетами! Черт возьми, получилось!
Чувствую, как притяжение Эдриана вжимает меня в кресло. Это одно из тех явлений, которое часто приходится объяснять ученикам. Гравитация никуда не девается, когда вы находитесь на орбите. На самом деле гравитация на орбите ощущается почти так же, как и на поверхности планеты. Невесомость, которую испытывают космонавты во время орбитального полета, возникает из-за постоянного падения. Но поскольку Земля круглая, поверхность уходит из-под космического корабля с той же скоростью, с которой он падает. Иными словами, это бесконечное падение.
«Аве Мария» больше не падает. Двигатели удерживают нас на нужной высоте, а наклон корпуса позволяет тихонько двигаться вперед со скоростью 127 метров в секунду, то есть около 285 миль в час. Быстро для автомобиля, но на редкость медленно для космического корабля.
Воздух позади «Аве Марии» сияет так ярко, что наружная камера закрывает объектив, дабы защитить свой аналогово-цифровой преобразователь. На главном экране неожиданно возникает панель системы жизнеобеспечения. Я читаю предупреждение: «Предельная температура окружающей среды».
— Воздух снаружи раскален! — кричу я. — Корабль перегревается!
— Но корабль не контактирует с воздухом, — недоумевает Рокки. — Почему корабль перегревается?
— Воздух отбрасывает ИК-излучение обратно на нас! И он настолько раскален, что испускает собственные ИК-лучи! Мы сейчас сваримся!
— Твой корабль охлаждается астрофагами, вопрос?
— Да, корабль охлаждают астрофаги.
Как раз на такой случай весь корпус защищен слоем астрофагов. Конечно, никто не предвидел конкретной ситуации, когда «атмосфера планеты, раскаленная интенсивным ИК-облучением, вызовет плавление стали». Корабль защищали от перегрева вообще — например, когда лучи Солнца и Тау Кита раскаляют корпус, и теплу некуда уходить.
— Астрофаги поглощают тепло. Мы в безопасности.
— Согласен. Мы в безопасности. Пора! Сброс зонда! — командую я.
— Сброс зонда! — Рокки грохает клешней по кнопке.
Снаружи раздается скрежет и грохот: катушки одна за другой скользят по корпусу и падают, устремляясь к планете. Всего двадцать катушек, каждая отстреливается от корпуса и разматывает свой участок цепи, затем приходит в движение следующая и так далее. Это все, что мы могли придумать, дабы предотвратить запутывание цепи.
— Шестая катушка есть, — сосредоточенно докладывает Рокки.
На экране снова мигает предупреждение системы жизнеобеспечения. И я снова его убираю. Астрофаги обитают на звездах. Уверен, они справятся с теплом от небольшого количества отраженного ИК-света.
— Двенадцатая катушка есть, — продолжает Рокки. — Сигнал зонда в норме. Датчик давления активирован.
— Хорошо! — отзываюсь я.
— Хорошо-хорошо! — подтверждает Рокки. — Восемнадцатая катушка есть… Плотность воздуха растет…
Без наружной камеры я не вижу, что происходит вокруг. Но, судя по данным Рокки, пока все идет по плану. Прямо сейчас цепь падает и разматывается. Двигатели, повернутые под углом, удерживают нас на заданной высоте, но ничто не мешает цепи падать строго вниз.
— Двадцатая катушка есть. Все катушки сброшены. Плотность воздуха вокруг зонда почти соответствует высоте размножения астрофагов…
Я слушаю Рокки, затаив дыхание.
— Зонд закрылся! Капсула герметична! Нагреватель активирован! Успех-успех-успех!
— Успех!!! — ору я.
Все получается! Все действительно получается! Нам удалось взять пробу из атмосферы Эдриана в зоне размножения астрофагов! И если теория о хищниках верна, они обязаны быть там, правильно? Надеюсь, что да.
— Начинаем второй этап, — тяжко вздыхаю я. Впереди сложный момент.
Отщелкиваю ремни и выбираюсь из кресла. 1,4 g гравитации Эдриана тянут меня вниз под углом в 30 градусов. Весь отсек будто наклонен. Впрочем, так и есть. То, что я испытываю — не тяга двигателей, а сила притяжения планеты.
1,4 g ощущаются вполне терпимо. Приходится прикладывать чуть больше усилий, но не более того. Лезу в скафандр «Орлан», готовясь к очень непростой работе. Я должен проделать определенные действия вне корабля, подвергаясь воздействию гравитации.
Излишне упоминать, что скафандр, шлюзовая камера и моя подготовка никоим образом не рассчитаны на подобные условия. Кто бы мог предположить, что мне придется топать по корпусу корабля при полной гравитации? Даже более чем полной, если уж говорить точно.
Однако гравитация гравитацией, а воздуха там все равно нет. Наихудшее сочетание. Увы, иного выхода нет. Я должен забрать зонд. Сейчас он висит на конце десятикилометровой цепи, болтающейся в воздухе. К сожалению, легкого способа вернуть пробоотборник на корабль не существует.
Планируя это мероприятие, я сначала хотел выдать импульс, чтобы удалиться от планеты, и забрать зонд, когда опять окажемся в невесомости. Но беда в том, что так мы неизбежно его испарим. Любая попытка вывести корабль из зоны действия гравитации Эдриана — или хотя бы на орбиту — означает запуск двигателей вращения. Корабль резко ускорится, и цепь с пробоотборником окажутся позади хвоста, то есть в струе ИК-излучения. Тогда и сам зонд, и все внутри него распадется на отдельные раскаленные атомы.
Затем у меня возникла вторая идея: сделать огромную катушку, а на нее с помощью лебедки наматывалась бы цепь. Но Рокки сообщил, что не сможет построить достаточно большую и прочную катушку, которая бы выдержала всю десятикилометровую цепь. И тут же предложил любопытное решение: а что, если зонд, взяв пробу, сам поднимется вверх по цепи? Увы, после серии проверочных экспериментов Рокки отбросил эту идею. Риски оказались слишком высоки.
И тогда… мы придумали этот план. Я беру специальную лебедку, сделанную эридианцем, и цепляю к поясу с инструментами на скафандре.
— Будь осторожен! — напутствует Рокки. — Ты теперь мой друг.
— Спасибо, — киваю я. — Ты тоже мой друг.
— Спасибо.
Запускаю шлюзование и выглядываю в иллюминатор.
* * *
Ощущения необычные. Вокруг чернота космоса. Внизу сказочно красивая планета. Все выглядит так, словно я на орбите. Только есть гравитация. От планеты к хвостовой части «Аве Марии» поднимаются языки багрового свечения. Я не идиот — заблаговременно повернул корабль так, чтобы он прикрыл меня от смертельного жара, исходящего от атмосферы.
Внешний люк шлюзовой камеры открыт. Теперь мне нужно поднапрячься и вылезти — вместе с сотней фунтов амуниции — за борт. И все это в условиях 1,4 g. Выход занимает целых пять минут. Я кряхчу, произношу парочку не самых безобидных слов, но выбираюсь наружу. Вскоре я стою на корпусе корабля. Один неверный шаг, и я упаду навстречу смерти. Впрочем, долго мучиться не буду. Стоит оказаться ниже корпуса в зоне излучения двигателей, и со мной покончено. Защелкиваю страховочный фал на поручне возле ног. А если я свалюсь, удержит ли меня фал, предназначенный для невесомости? В отличие от альпинистского снаряжения, он на гравитацию не рассчитан. Хотя это лучше, чем ничего.
Иду по корпусу к месту крепления цепи — большому ксенонитовому квадрату, который сделал Рокки. Эридианец в мельчайших подробностях объяснил, как приклеить квадрат к корпусу. Похоже, все получилось, как надо. Цепь на месте.
Встаю на четвереньки. В скафандре гравитация ощущается особенно жестко. Ситуация абсурдная — ничто не используется по своему назначению. Запецив (возможно, бесполезный) фал за ближайший поручень, вытаскиваю из пояса с инструментами лебедку. Цепь свисает под углом 30 градусов и теряется где-то внизу на фоне планеты. Тонкая линия уходит так далеко, что дальше километра ее не разглядеть. Но благодаря Рокки я знаю, что цепь размотана на полную десятикилометровую длину, а на конце висит зонд, полный возможного спасения двух планет и их населения.
Засовываю лебедку между началом цепи и анкерной плитой. Звенья не сдвигаются ни на миллиметр. Ничего неожиданного: чтобы сдвинуть такую махину, человеческой силы точно не хватит. Цепляю лебедку за анкерную плиту. Корпус лебедки тоже сделан из ксенонита — надеюсь, вся конструкция выдержит предстоящее испытание. Пару раз ударяю по лебедке, проверяя, прочно ли она установлена. Все в порядке. Жму на кнопку включения.
Из центра лебедки появляется шестеренка. Каждый ее зубец ловит по звену цепи. Шестеренка поворачивается, и цепь потихоньку уезжает внутрь лебедки. А там хитрое устройство разворачивает звено на 180 градусов и сдвигает вдоль соседнего, чтобы отцепить. При изготовлении цепи мы специально предусмотрели в каждом звене отверстие, чтобы легко отсоединять их друг от друга. Шанс, что звенья случайно рассоединятся, крайне мал. Но механизм в лебедке делает именно это.
Как только очередное звено отсоединено, оно выбрасывается из лебедки сбоку, механизм снова повторяет цикл для следующего, и так далее.
— Лебедка работает, — сообщаю я по радиосвязи.
— Ура! — раздается голос Рокки.
Простое, ясное и изящное решение всех проблем. Мощности лебедки хватает для поднятия цепи. Механизм отсоединяет звенья и сбрасывает вниз, в сторону планеты. Если бы мы просто протягивали цепь через лебедку и один участок ехал бы вверх, а другой рядом опускался, это стало бы настоящей катастрофой. Просто вспомните, как дико запутываются провода наушников, и умножьте на десять километров. Нет уж, пусть каждое звено канет в вечность, и ничто не помешает поднимающейся цепи.
— Когда лебедка дойдет до двести шестнадцатого звена, увеличь скорость.
— Хорошо.
Я не имею ни малейшего представления, сколько звеньев обработано. Главное, цепь потихонечку двигается. Примерно пара звеньев в секунду. Медленное и безопасное начало. Жду две минуты. Наверное, пора.
— Все в порядке. Двести шестнадцать звеньев точно пройдено.
— Увеличивай скорость.
Два звена в секунду могут показаться отличным темпом, но тогда на всю цепь ушло бы порядка тридцати часов. Я не собираюсь торчать здесь так долго, да и оставлять корабль в этом режиме постоянно выдаваемого импульса опасно. Я слегка перемещаю рычаг скорости вперед, и лебедка начинает работать быстрее. Убедившись, что процесс идет, как надо, передвигаю рычаг в крайнее положение.
Теперь звенья выстреливают с такой скоростью, что я не успеваю их сосчитать, и цепь поднимается очень быстро.
— Лебедка на максимальной скорости. Все хорошо.
— Отлично.
Я держу руку на рычаге и внимательно смотрю на цепь. Если я пропущу зонд, все полетит к чертям. Внутренняя капсула разлетится на части, организмы в пробе погибнут, и нам придется делать новую цепь. А я этого не хочу. Боже, у меня нет слов, чтобы выразить, насколько я этого не хочу!
Всматриваюсь в цепь, стараясь сохранять бдительность. Монотонность работы может сыграть со мной злую шутку. Понятно, что на подъем всей цепи уйдет какое-то время, но я должен вовремя увидеть зонд!
— Сильный радиосигнал зонда! — предупреждает Рокки. — Он приближается. Будь готов!
— Я готов!
— Будь очень готов!
— Я очень готов. Будь спокоен.
— Я спокоен. И ты будь спокоен.
— Нет, это ты будь… Тихо! Вижу зонд! — кричу я.
Конец цепи с зондом летит ко мне, стремительно удаляясь от планеты внизу. Я передвигаю рычаг, и лебедка замедляется. Зонд поднимается медленнее, медленнее и, наконец, еле движется. Осталось несколько последних звеньев, и зонд уже в пределах досягаемости. Я останавливаю лебедку.
Не рискуя уронить драгоценную сферу, я отстегиваю ее от лебедки вместе с несколькими звеньями. Теперь у меня в руках шарик на цепочке. Изо всех сил сжимая цепь, я прикрепляю ее к поясу на скафандре. Но даже после этого не выпускаю из рук. Мало ли что.
— Доложи обстановку!
— Зонд у меня. Возвращаюсь.
— Отлично! Ура-ура-ура!
— Не радуйся, пока я не на борту.
— Понимаю.
Я делаю еще два шага, и корабль сотрясается. Я падаю на корпус, но успеваю схватиться за два поручня.
— Что за черт?!
— Не знаю. Корабль сдвинулся. Неожиданно.
Корабль снова вздрагивает, на сей раз ощущается плавная тяга.
— Мы движемся не туда!
— Давай внутрь! Быстро-быстро-быстро!
Линия горизонта начинает подниматься. «Аве Мария» больше не держит угол. Носовая часть корабля заваливается. Что-то пошло не так!
Я ползу от поручня к поручню. Времени перестегивать фал нет. Остается надеяться, что я не сорвусь. Корабль резко дергается вбок, и я падаю на спину, но пальцы по-прежнему сжимают цепь с зондом. Что происходит?! Думать некогда. Сначала надо попасть на борт до того, как корабль перевернется, и я погибну.
Судорожно хватаясь за поручни, я приближаюсь к шлюзу. Слава богу, он еще смотрит более-менее вверх. Прижав зонд к груди, ухаю в люк. И стукаюсь головой. К счастью, шлем «Орлана» выдерживает удар. Сражаясь с неповоротливым скафандром, поднимаюсь на ноги и захлопываю внешний люк. Запускаю шлюзование и торопливо выбираюсь из скафандра. Зонд пока пусть остается в шлюзовой камере. Сперва нужно выяснить, какого черта творится с кораблем!
Я почти выпадаю из шлюзовой камеры в командный отсек.
— Экраны мигают разными цветами! — кричит Рокки из своего пузыря. Его голос почти тонет в вое сирен.
Он лихорадочно тычет камерой в мои экраны и считывает рельефные данные со своего монитора. Откуда-то снизу доносится металлический скрежет. Судя по звуку, что-то с трудом гнется. Кажется, это корпус корабля.
Я шлепаюсь в пилотское кресло. Пристегиваться некогда.
— Откуда идет скрежет?
— Отовсюду! — отвечает Рокки. — Но громче всего с правого борта в спальне. Там стена продавливается внутрь.
— Что-то разрывает наш корабль! Скорее всего, гравитация!
— Согласен.
Но это не главная беда. Наш корабль создан с запасом прочности. Он четыре года с успехом выдерживал 1.5 g. И, конечно, справится с действием похожей силы. Нет, тут что-то другое.
Рокки хватается за поручни.
— Зонд у нас. Пора убираться отсюда! — беспокоится он.
— Точно! Пора сваливать!
Я вывожу мощность двигателей вращения на максимум. В критической ситуации «Аве Мария» может ускоряться вплоть до 2 g. И сейчас как раз такая ситуация!
Корабль ныряет вперед. Это вовсе не красивый, выполненный по всем правилам маневр. Это самое настоящее экстренное пилотирование. Правильнее всего выходить из гравитационного поля под углом, пользуясь преимуществами эффекта Оберта. Я стараюсь держать стабильную высоту над поверхностью планеты. У меня нет задачи удалиться от Эдриана. Я просто хочу вывести корабль на устойчивую орбиту, для поддержания полета по которой не требовались бы двигатели. Мне сейчас нужна скорость, а не расстояние.
Нужно, чтобы двигатели вращения работали на полную мощность в течение десяти минут. Это разгонит корабль до 12 километров в секунду, которые позволят нам оставаться на орбите. Нужно задать небольшой угол над горизонтом и включить полную тягу.
По крайней мере, таков был план. Но на деле ничего не получается. Корабль уводит в сторону. Какого черта?!
— Что-то не так! — кричу я. — Корабль сопротивляется!
Рокки непринужденно висит на поручнях. Ему что — парень во много раз сильнее меня.
— Поломка двигателя, вопрос? Много тепла от Эдриана.
— Может быть. — Я проверяю панель навигации. Скорость увеличивается. Ну, хоть что-то!
– Корпус прогибается в большом отсеке под спальней, — сообщает Рокки.
— Что? Под спальней нет никакого… ах да!
С помощью эхолокации эридианец «видит» весь корабль. Не только обитаемое пространство. Выходит, говоря «большой отсек под спальней», он имеет в виду… топливные баки! О, господи!
— Заглушить двигатели, вопрос?
— Скорость слишком мала. Упадем в атмосферу.
— Понимаю. Надеюсь.
— И я надеюсь.
Да. Нам сейчас остается лишь надежда. Надежда, что корабль не развалится до того, как мы выйдем на устойчивую орбиту. Следующие несколько минут — самые напряженные в моей жизни. Причем за последние несколько недель напряженных моментов мне, знаете ли, хватало. Корпус продолжает издавать жуткие звуки, но раз мы живы, значит, он еще цел. Наконец, через десять минут, которые кажутся целой вечностью, мы набираем скорость, достаточную для того, чтобы оставаться на орбите.
— Скорость набрана. Заглушаю двигатели. — Опускаю до нуля регуляторы мощности двигателей вращения и обессиленно откидываюсь на спинку кресла, падая затылком на подголовник. Теперь можно спокойно разобраться, что же пошло не так. Пока двигатели можно не включать… Стоп! Моя голова упала назад, на подголовник. Именно упала. А руки я держал перед собой, а потом расслабил. И они упали вниз и влево.
— Ох…
— Гравитация все еще есть, — заявляет Рокки, вторя моим размышлениям.
Сверяюсь с панелью навигации. Скорость в порядке. Мы на стабильной орбите вокруг Эдриана. Правда, получилось кривенько: апоцентр на 2000 километров дальше от планеты, чем перицентр. Но это орбита, черт возьми! И устойчивая!
Снова гляжу на экран двигателей вращения. Все три двигателя на нуле. Они выключены. Влезаю в панель диагностики и убеждаюсь, что ни одна из 1009 треугольных вертушек, распределенных по трем двигателям вращения, не двигается. Так и есть.
Опять расслабляю руку, и она свешивается как-то странно: вниз и влево.
— Гравитация Эдриана? — спрашивает Рокки, проделав то же самое одной из своих рук.
— Нет. Мы на орбите. — Я озадаченно чешу в затылке.
— Двигатели вращения, вопрос?
— Нет. Заглушены. Тяга нулевая.
В очередной раз свешиваю руку, и она сильно ударяется о подлокотник кресла.
— Ай! — Я трясу ушибленной рукой. Больно!
Я проделал это в качестве эксперимента. Рука двигалась быстрее — вот почему так больно. Рокки вынимает из поясной сумки инструменты и по одному кидает на пол.
— Гравитация усиливается! — кричит он.
— Но это же абсурд!
Проверяю панель навигации. С тех пор, как я смотрел туда в прошлый раз, наша скорость заметно увеличилась.
— Скорость растет! — сообщаю я.
— Двигатели работают! Другого объяснения нет.
— Не может быть! Они отключены! Ускорению взяться неоткуда!
– Перегрузка увеличивается, — говорит Рокки.
— Да, — соглашаюсь я.
Мне тяжело дышать. Не знаю, какая сейчас перегрузка, но явно больше, чем 1 или 2 g. Ситуация выходит из-под контроля. Собрав все свои силы, листаю на главном экране панели управления: навигация, петроваскоп, наружная камера, системы жизнеобеспечения… Все в порядке. До тех пор, пока не дохожу до панели структуры.
Я никогда не обращал на нее особого внимания. Там просто серый контур корабля. Но теперь впервые кое-что изменилось. На схеме корабля, в районе топливных баков, мигает красное пятно неправильной формы. Неужели разгерметизация корпуса? Может быть. Топливные баки находятся снаружи обитаемого отсека. Поэтому даже огромная пробоина никак не скажется на уровне кислорода.
— Похоже, в корпусе дыра, — сообщаю я, силясь переключиться на наружную камеру.
Рокки изучает картинку с моего экрана с помощью своей камеры и монитора с текстурированным изображением. Эридианец чувствует себя прекрасно — огромная перегрузка на нем вообще не сказывается.
Я поворачиваю камеры, пытаясь рассмотреть поврежденную часть корпуса. А вот и она. Огромная дыра в левом борту. Метров двадцать в ширину и десять в длину. Края дыры говорят сами за себя — обшивка расплавилась. Ответная реакция атмосферы Эдриана. Это был не взрыв, а чистейший ИК-свет, отраженный от атмосферы. Система выдавала предупреждение, что корпус слишком раскален. Зря я не прислушался!
Я думал, что корпус не расплавится, так как его охлаждают астрофаги. Но, конечно, он может расплавиться! Даже если астрофаги — совершенные поглотители тепла (наверняка так и есть), сначала оно должно проникнуть сквозь металл, а потом уже абсорбироваться частицами. Если внешняя обшивка достигает точки плавления быстрее, чем тепло проникает в толщу корпуса, астрофаги ничем не могут помочь.
— Подтверждаю. Пробоина. Левый топливный бак.
— Но почему тяга, вопрос?
И тут меня осеняет:
— Ох, черт! В пробитом топливном цилиндре полно астрофагов! Сквозь дыру им виден космос. А значит, и Эдриан! Мое топливо улетает к Эдриану, чтобы размножаться!
— Плохо-плохо-плохо!
Вот откуда тяга! Триллионы возбужденных астрофагов, готовых размножаться, внезапно видят Эдриан. И не просто источник углекислого газа, а свою историческую Родину! Планету, откуда их пращуры миллиарды лет назад отправились покорять глубины космоса.
Как только очередной слой астрофагов вылетает из дыры к Эдриану, на его место устремляется следующий. Корабль движется за счет инфракрасного света, излучаемого астрофагами-беглецами. К счастью, задние слои астрофагов успевают поглотить избыточную энергию. Причем, поглощая энергию, они гасят импульс.
Это не совершенная система, а хаотичный, неуправляемый взрыв! Струя исходящих частиц в любой миг может превратиться в огромный разнонаправленный поток инфракрасного света, и мы испаримся! Я должен предотвратить катастрофу!
Надо сбросить пробитый цилиндр! Я видел такую функцию при первом посещении командного отсека. Где же кнопка, черт возьми?
Собрав волю в кулак, поднимаю руку и вывожу на экран панель, отвечающую за астрофагов. Появляется схема корабля, а на ней топливные баки, состоящие из девяти прямоугольников. У меня нет времени соотносить прямоугольники с поврежденной частью корпуса. Я рычу от натуги, передвигая руку, и нажимаю на точку на схеме, которая кажется правильной.
— Сбрасываю… поврежденный… топливный… цилиндр, — сквозь сжатые зубы выдавливаю я.
— Да-да-да! — торопит Рокки.
На экране мигает сообщение топливного датчика:
«Астрофаги 112,079 кг».
Рядом вижу кнопку с надписью «Сброс». Жму. Выскакивает диалоговое окошко с запросом подтверждения. Подтверждаю.
Внезапно корабль рывком ускоряется, и меня вжимает в боковину кресла. Даже Рокки не в силах удержаться. Он ударяется о боковую стенку пузыря, но быстро хватается за поручни всеми пятью руками.
Корпус стонет еще громче. Скорость не снизилась, и мои глаза заволакивает туман. Пилотское кресло начинает гнуться. Я вот-вот отключусь. Наверное, перегрузка 6 g, а то и больше.
— Мы разгоняемся! — Голос Рокки взволнованно вибрирует.
Я уже не в состоянии ответить. Не могу выдавить из себя ни звука. Я знаю, что сбросил цилиндр с пробитой стороны. Наверное, дыра задела не только его. Времени на размышления нет. Через несколько секунд перегрузка не позволит мне дотянуться до экрана. Если пробит еще один цилиндр, значит, он прямо рядом со сброшенным. Но по соседству два цилиндра. Я выбираю один наугад. Шансы пятьдесят на пятьдесят. Титаническим усилием нажимаю на иконку выбранного цилиндра, кнопку сброса и подтверждаю команду.
Корабль подбрасывает, и меня мотает в разные стороны, словно тряпичную куклу. Сквозь наплывающую на глаза тьму я вижу свернувшегося в шар Рокки, которого мотает внутри пузыря, а по прозрачным стенкам в местах ударов бегут струйки серебристой крови.
Перегрузка еще возросла. Но погодите… теперь она давит в другую сторону. Если раньше меня вжимало в кресло, то теперь в тело больно врезаются ремни. Неожиданно на экране возникает мигающее сообщение панели центрифуги:
«Превышение допустимой центробежной силы».
— Ы-ы-ы-ы, — мычу я.
Я хотел сказать: «О, боже», но не в силах вздохнуть. Столько топлива, улетающего в космос. Это жестко отразилось на продольной оси корабля. Бьющая под углом струя астрофагов раскрутила корабль, как детский волчок. А выстрелившие топливные цилиндры, скорее всего, лишь ухудшили ситуацию.
По крайней мере, я прекратил утечку топлива. Больше никакие векторы тяги на корабль не действуют. Осталось разобраться с вращением. Я умудряюсь сделать вдох. Центробежная сила давит меньше, чем неконтролируемая сила тяги до того, но все равно перегрузка огромна. Зато теперь мои руки прижимает к экрану, а не уводит от него. Если подключу двигатели вращения, наверное, смогу компенсировать…
Наконец, кресло не выдерживает. Напольные крепежи с треском вылетают. Я валюсь вперед, на экран, все еще пристегнутый ремнями к металлическому сиденью, которое придавливает меня сзади.
При обычной гравитации кресло наверняка не такое тяжелое. Килограмм двадцать, не больше. Но из-за огромной центробежной силы на мою спину будто взвалили бетонный блок. Я не могу дышать. Вот и все. Вес стула не дает сделать вдох. У меня кружится голова. Это называется механическая асфиксия — так удав душит свою жертву. Странно, почему перед смертью я думаю именно об этом?
Прости, Земля! Другое дело — вот достойная последняя мысль. Легкие переполнены углекислым газом. Я начинаю паниковать. Но даже взрыв адреналина не дает достаточно сил, чтобы вырваться из ловушки. Зато он не дает мне потерять сознание, и я испытываю предсмертную агонию во всех деталях. Ну спасибо вам, надпочечники!
Корпус больше не скрежещет. Видимо, все, что могло сломаться, уже сломалось, а остальные детали выдерживают нагрузку. Глаза увлажняются. Их начинает жечь. Почему? Я плачу? Я подвел целое человечество, и из-за меня все погибнут. Из-за такого действительно заплачешь. Но слезы текут не от эмоций, а от боли. Нос тоже болит. Что-то обжигает носовые ходы изнутри. Наверное, в лаборатории разбился контейнер с каким-то веществом. Страшно едкая штука. К счастью, я почти не дышу. Запах мне бы точно не понравился.
Вдруг, о чудо, я снова могу дышать! Не знаю, как и почему, но я снова свободен и с натужным свистом расправляю легкие. И сразу дико закашливаюсь. Аммиак. Повсюду аммиак. Его слишком много. Легкие горят, из глаз брызжут слезы. А потом я чувствую новый запах.
Огонь! Я перекатываюсь на спину и вижу Рокки. Не в своей зоне, а прямо в командном отсеке! Эридианец разрезал ремни и освободил из-под кресла! Он отталкивает кресло подальше и, покачиваясь, стоит передо мной. Рокки всего в нескольких дюймах от меня, и я чувствую жар, исходящий от его тела. Из вентиляционных щелей на спине эридианца струится дым.
У Рокки подгибаются конечности, и он валится рядом, прямо на экран. Жидкокристаллический монитор чернеет, а пластиковая рамка оплавляется. Я замечаю дымный след, ведущий к туннелю на потолке лаборатории и дальше.
— Рокки, что ты наделал!
Этот сумасшедший наверняка вломился сюда через шлюзовую камеру в лаборатории. Он прибежал ко мне, чтобы спасти! И теперь из-за своего благородства умрет сам!
Рокки дрожит и подгибает к животу конечности.
— Спаси… Землю… спаси… Эрид… — дрожащим голосом просит он и обрушивается на пол.
— Рокки!!! — Не задумываясь, я хватаю его за туловище. Это все равно, что схватиться за горящую печь. Я тут же отдергиваю руки. — Рокки! Нет!!!
Он не двигается.
