Глава 13

Я прошёл в зал суда вслед за Скворцовым и его истцами. Но, в отличие от отца, Марины, не направился к столу, что предназначался для адвоката, а занял место в одном из кресел за небольшим ограждением, что находилось за его спиной. Всё-таки я не являлся его официальным помощником и вообще никак не участвовал в этом деле, поэтому сидеть там мне не полагалось.

Так что сегодня моё место на скамье для зрителей. Ну и ладно. Моя задача — выждать время, получить сообщение от Волкова и только потом уже действовать. А до тех пор вся наша оборона ляжет на плечи Скворцова. Как я и сказал, его задача сейчас — тянуть время.

Время — это то, что нам сейчас критически необходимо.

После того как все предваряющие начало заседания этапы и процедуры наконец были пройдены, а секретарь суда проверил явку и имеющиеся полномочия сторон, судья обратился к присутствующим.

— Уважаемые стороны, — проговорил пожилого вида мужчина в чёрной мантии, сидящий за широкой судейской кафедрой, — заседание объявляется открытым. Была ли достигнута какая-либо договорённость до его начала?

— Нет, ваша честь, — уверенно проговорил Скворцов.

— Аналогично, ваша честь, — куда более спокойно и даже как-то предвкушающе произнесла Елизавета и бросила короткую, но очень неприятную улыбку в сторону своего противника.

— Что же, раз так, думаю, мы можем начать, — сказал судья. — Слушается гражданское дело по иску группы пострадавших против его сиятельства Харитонова Егора Вячеславовича. Прошу стороны представить свои позиции. Первым слово предоставляется истцам и их представителю.

— Благодарю, ваша честь, — вежливо склонил голову Скворцов, поднявшись на ноги. — Итак, я хотел бы сказать, что…

Я огляделся по сторонам. Рядом со Скворцовым сидел один из пострадавших, взявший на себя роль ведущего представителя по групповому иску. Остальные же истцы расположились в креслах слева от меня, прямо за спиной отца Марины.

И их эмоции мне абсолютно не нравились. Страх. Неуверенность. Нервозность. Многие то и дело бросали тяжёлые взгляды в сторону Скворцова, после чего поворачивали головы и находили глазами абсолютно спокойных и даже в каком-то смысле легкомысленных Голицыну и Харитонова. Видно, угрозы Елизаветы всё же оказали на них влияние.

Чуть повернув голову, я нашёл взглядом и других, не менее интересных лиц.

Харитоновы тоже были тут. Одного из них я даже знал. Высокий парень лет двадцати пяти. Видел его на приёме у Распутиных. Мы тогда с ним пересеклись взглядами, и что-то он мне не понравился. Как, впрочем, и я ему.

Как и в прошлый раз, его эмоции прочитать я не смог, что намекало на очевидный факт наличия Реликвии. Рядом с ним в кресле сидел мужчина, который, судя по всему, являлся его отцом. Очень похожий как на него, так и на сидящего рядом с Голицыной Егора, только старше. На вид лет сорок пять или пятьдесят, но это впечатление могло быть и обманчиво.

Строгое лицо с острыми, будто рубленными топором чертами. По-военному короткая стрижка и идеально выбритое лицо. Мужик сидел с настолько идеально прямой спиной, что его позвоночник, должно быть, можно было использовать в качестве правила для проверки прямых линий. Даже то, как он носил свой костюм, выдавало в нём военного человека. В своей прошлой жизни я пару раз встречал таких людей. Они даже обычный деловой костюм носили так, будто это был военный мундир.

Но привлекло моё внимание не это. Точнее, не только это. Куда любопытнее был его взгляд, которым он смотрел на своего младшего сына, что сейчас вальяжно развалился в кресле слева от своего адвоката. И взгляд этот не предвещал ничего хорошего. Что это? Недовольство сыном? Или проблемами, которые тот создавал? Интересно, но не думаю, что ответ на это я узнаю.

Да и это сейчас меня волновало не так сильно. Другое дело, что Скворцов продолжал говорить.

— … боремся за справедливость для людей, чьи жизни были разрушены в результате этой ужасной аварии. Ваша честь, наши клиенты — это люди, которые потеряли здоровье. Люди, которые лишились своего отца и супруга. Для всех них это стало той точкой, которая трагически изменила их жизнь! И причиной этой трагедии стал преступный поступок Егора Харитонова! Что бы ни пыталась доказать защита, он управлял автомобилем в состоянии явного алкогольного опьянения, превысил скорость и не справился с управлением, чем и создал эту ситуацию.

Скворцов повернулся в сторону Харитонова и смерил его таким взглядом, каким смотрят на размазанное по асфальту дерьмо.

— Ваша честь, мы требуем справедливого взыскания компенсации для моих клиентов. Возмещения физического и морального ущерба!

Голос Владимира был резок и твёрд, будто сталь. Сразу видно, мужик привык выступать в суде. Даже забавно, если вспомнить, как сама Марина бегала от подобных выступлений, сваливая свою работу на других.

К сожалению, подобная проникновенная речь могла бы сработать где угодно, но только не здесь. Если верить эмоциям судьи, то ему было абсолютно наплевать на слова Скворцова. Даже более того. Если я хоть что-то понимал в человеческих эмоциях, то его чувства весьма явно говорили о том, что он сейчас думает о чём угодно, только не о происходящем в зале. Как если бы единственным вопросом, который его заботил, был: «что сегодня на ужин?». Вот настолько ему было наплевать.

Впрочем, стоит отдать старику должное. Слушал он выступление с максимально серьёзным видом. Я даже на мгновение поверил, будто ему не всё равно. Выслушав Скворцова, он предложил ему занять своё место, после чего вызвал Голицыну и дал слово ей.

И вот тут он прокололся.

Стоило ему это сделать, как я понял. Я был прав. Ещё тогда, во время нашего первого разговора с Елизаветой, у меня имелись подозрения, что если она и не купила судью, то как минимум хорошо знала, чем того можно умаслить. Да и факт назначения слушания на столь ранний срок, да ещё и без предварительного предупреждения Скворцова как представителя истцов, тоже говорил в пользу этого предположения.

В какое-то время я даже думал разыграть эту карту, но потом понял, что игра свеч не стоит. Шансы на то, что Елизавета сделает что-то, что позволит гарантированно доказать её связь с судьёй, были настолько малы, что я на них не поставил бы.

— Слово предоставляется стороне ответчика, — сказал судья, и Голицына поднялась со своего места.

— Благодарю, ваша честь, — улыбнулась она. — Прежде всего я хотела бы отметить, что данное дело уже неоднократно рассматривалось, и каждый раз выводы были весьма однозначные и не терпящие иных трактовок. Вина, абсолютная и подтверждённая, за случившееся лежит на водителе автобуса, который не справился с управлением. Официальное расследование аварии, сделанное компетентными и заслуживающими доверия лицами из УМВД, доказало это, и, думаю, нет смысла сомневаться в их компетентности.

Елизавета сделала короткую паузу и повернулась в сторону зрителей в зале.

— Однако, вместо того чтобы принять законное решение, нам приходится сталкиваться с бесконечными нападками и попытками пересмотреть дело. Почему, спросите вы? Ответ прост. Потому что сторона истцов пытается использовать эту, вне всякого сомнения, страшную трагедию для собственной выгоды. Полагаясь на благородство моего клиента, они требуют огромные… нет, даже более того, непомерные и грабительские суммы компенсации, не имея на то никаких законных оснований. Это не поиск справедливости. Это банальное вымогательство.

Её голос стал жёстче, ничем не уступая Скворцову. Если честно, то в этот момент, кажется, она заткнула его за пояс.

— Более того, мы располагаем информацией, что сторона истца распространяет ложные сведения о нашем клиенте, чем порочат не только его имя и репутацию, но и имя и благородную репутацию его семьи, издревле и не без оснований считающихся героями империи. Я обязана уведомить уважаемого судью, что мы не только рассматриваем возможность подачи встречного иска о защите чести и достоинства, но и сделаем это. Мы требуем от суда прекратить эти безосновательные нападки на достойнейших людей империи и наконец отклонить этот не имеющий под собой никаких оснований иск.

Ладно. Следует признать, что этот раунд Скворцов проиграл с треском. Голицына хорошо давила на эмоции и использовала то, что у неё имелось, чтобы изначально создать из пострадавших образ алчных до аристократических денег простолюдинов. Нет, правда! Я бы даже поаплодировал ей, если бы сам не участвовал в происходящем и сейчас не волновался о том, куда, дьявол его раздери, подевался Волков⁈

Быстро проверив экран телефона, не увидел на нём никаких сообщений и вновь убрал его в карман.

Судья тем временем жестом предложил Елизавете занять свое место.

— Благодарю стороны за выступление. Суд примет во внимание все представленные доводы. Переходим к рассмотрению доказательств…

Буффонада, да и только. Я прекрасно ощущал, что судье нет особого дела до происходящего. Всё уже решено. В этом можно было убедиться, просто посмотрев на то, как спокойно Елизавета переговаривалась с улыбающимся Егором Харитоновым. Тем не менее судя обязан был отыграть спектакль до тех пор, пока занавес не будет опущен.

Дальше началось рассмотрение самого дела.

Ладно. Если раньше я ещё мог относится к Елизавете хоть сколько-то снисходительно, то теперь стоило взять все эти глупые ожидания и выкинуть в помойку. Оказалось достаточно первых пикировок.

Для начала Скворцов вновь решил разыграть карту с расследованием и поставить его результаты под сомнение. Действовал он мудро, хотя, пожалуй, чересчур осторожно, на мой взгляд. Ссылаясь на свидетельские показания самих истцов, он опирался на то, что в расследовании могли допустить ошибки и неточности, и настаивал на проведении дополнительной экспертизы.

Также весьма осторожно намекнул, что у него есть основания полагать, что существует возможность манипуляции с окончательными результатами. Правда, как я уже сказал, делал он это слишком осторожно.

Голицына просто отмахнулась от всех его заявлений, как от надоедливого комара, что противно жужжит над ухом. Все процедуры были выполнены в соответствии с законом. Выводы экспертов УМВД не содержат ошибок. Свидетельские показания истцов не имеют юридической силы, так как те находились в состоянии аффекта и шока после аварии, и многие из них были травмированы.

А затем и вовсе заявила, что требуемое Скворцовым новое расследование не имеет смысла, так как прошло уже более двух месяцев с момента аварии и сейчас любые его результаты в любом случае нельзя будет считать заслуживающими доверия.

Любой приведённый Скворцовым довод разбивался заранее заготовленными ответами. Даже идиоту понятно, кто вёл на этом заседании. Голицына была готова буквально к любому развитию событий. Каждый раз, когда отец Марины пытался как-то развернуть происходящее в свою пользу, она с лёгкостью перетягивала одеяло на себя.

Это с самого своего начала было проигранное дело. Я увидел это ещё в тот момент, когда Марина рассказала мне о его сути, и лишь убедился, когда сам Скворцов дал мне почитать материалы. Тут нельзя было выиграть. Вообще. Единственное, на что Владимир мог рассчитывать, — признать экспертизу не заслуживающей доверия и требовать удалить её материалы из дела, после чего провести дополнительное расследование. Но вариант это гиблый, по тем же самым причинам, которые уже ярко описала Голицына.

Телефон в моём кармане завибрировал как раз в тот момент, когда Елизавета, явно утомившись от тщетных попыток Скворцова хоть как-то повернуть ситуацию в свою пользу, решила пустить в ход тяжёлую артиллерию.

— Ваша честь, — она поднялась со своего места, — это уже просто смешно. Мой оппонент не может и даже не знает, каким ещё нелепым заявлением склонить дело в свою пользу. Сначала голословные обвинения. Затем эти абсурдные требования признать проведённое официальными лицами расследование сфальсифицированным. Отдельно замечу, что за ним следил лично его благородие барон Гаврилов, а я думаю, что никто не будет сомневаться в его честности и приверженности своему долгу. Как и в том, что расследование проводилось компетентными органами и полностью соответствовало процессуальным нормам. Более того, мой оппонент старательно избегает последнего оставшегося у него варианта. Он не хочет вызывать для дачи показаний своих истцов, потому что знает — после этого к их словам будет ещё меньше доверия. Любой перекрёстный допрос моментально покажет, что их показания даже потраченного на их выслушивание времени не стоит!

Голицына повернулась в сторону Скворцова.

— Я требую, чтобы истцы прекратили этот фарс и отменили свои притязания. Также прошу у суда закрыть это дело, так как даже этот, напомню, третий процесс не более чем попытка затянуть происходящее и запутать уважаемый суд, а также оказать давление на моих клиентов в медийном поле. Мой оппонент не может не понимать, насколько неприятно и раздражающе всё происходящее для их репутации. В связи с тем, что сторона истцов не может предоставить убедительных доказательств и прибегает к манёврам, искусственно затягивающим происходящее, я прошу о закрытии…

— Протестую, ваша честь! — Скворцов вскочил со своего места. — Вы не можете закрыть дело только лишь потому, что ей скучно тут находиться!

— Сядьте, — резко приказал судья, повернувшись к нему. — Ещё раз попытаетесь столь грубо прервать сторону защиты, и я буду вынужден обвинить вас в неуважении суду. Вам всё ясно?

— Да, ваша честь, — проскрежетал Скворцов, садясь обратно.

А я едва сдерживал смех. Нет, разумеется, он тоже понял, что всё это не более чем идиотский спектакль. Заявленный протест имел под собой основания, пусть и звучал весьма грубо. Но он уж точно никак не тянул на обвинение в неуважении.

Просто судья хотел уже, чтобы Голицына произнесла заключительное слово, после которого он со спокойной совестью закроет процесс и пойдёт по своим делам.

Наклонившись вперёд, я тихо позвал Скворцова.

— Владимир, просите перерыв.

Он повернулся в мою сторону, и в его глазах загорелся огонёк надежды. Чтобы ещё больше его убедить, я показал ему телефон с сообщением от Волкова.

«Готово».

Кивнув, Скворцов развернулся и вновь поднялся на ноги.

— Ваша честь, я прошу о перерыве!

Судья, видимо, ожидавший очередного протеста, вдруг запнулся. Такой просьбы он явно не ожидал.

— Перерыв? На каком основании?

— У нас появилась возможность предоставить новые улики в пользу нашей версии событий, — заявил Скворцов, произнеся заранее заготовленную фразу.

И в этот момент он уже не выглядел таким растерянным, как пятнадцать минут назад. К нему вернулись спокойствие и уверенность, коих никто не наблюдал у него с самого начала процесса.

Разумеется, Голицына не могла не заметить подобного преображения и с подозрением смотрела на нас.

— Ваша честь, никто не сообщал мне ни о каких новых уликах, — тут же сказала она.

— Конечно же, — спокойным тоном ответил Скворцов. — Мне сообщили, что мы их только что получили. Потому я и прошу о перерыве, чтобы иметь возможность представить их суду.

Судья, растерянный таким поворотом, несколько секунд смотрел на него, после чего пожал плечами.

— Суд предоставляет перерыв на тридцать минут, — заявил он и подкрепил свои слова ударом деревянного молоточка по деревянной же подставке.

— Встретимся в коридоре, — шепнул я ему и, поднявшись со своего места, двинулся в сторону выхода.

Ай Владимир, ай молодец. Так хорошо сыграть растерянного адвоката со слабой позицией — это ещё надо постараться.

Я вышел наружу вместе с другими посетителями зала и направился в сторону входа.

Волков стоял у широкой лестницы, что поднималась из холла, держал пакет то ли с какими-то сухариками, то ли с орешками. В целом мне было бы наплевать, если бы этот его образ не вызвал у меня неприятные воспоминания о встрече с Браницким в клинике. Да и сейчас меня куда больше интересовала тонкая папка, которую он держал под мышкой.

— Что? Пообедать не успел? — поинтересовался я, подходя ближе.

— Куда мне, бедному и несчастному, тратить время на обед, когда я могу насладиться спектаклем из первого ряда? — злорадно усмехнулся он и протянул мне папку. — Даже приятно было снова ощутить себя богатым, пусть и на пару часов.

— Что? Велико было искушение?

— Оставить деньги? — уточнил он, и я кивнул. — Нет. Плевать на них. Я хочу крови. Здесь все документы. Мои юристы их проверили. Поэтому ушло больше времени.

— Ну, ты её получишь, — хмыкнул я и, открыв папку, принялся проверять бумаги.

Да. Всё верно. Хотелось бы сказать «вроде», но я сейчас не допускал даже тени возможности провала. Только уверенность. Только вперед.

— Александр, скажи мне, что это то, что я думаю? — попросил Скворцов, подходя к нам.

— Оно, — улыбнулся я. — Ну что же. Думаю, что пришла пора начать финальный акт.

* * *

— Я, конечно, всё понимаю, но… что он здесь делает? — не пытаясь даже хоть как-то скрыть отвращение в голосе, спросила Голицына, глядя на стоящего у стены Волкова.

— Мы коснёмся этого позже, Лиза, — произнёс я, чем, похоже, очень сильно её задел.

— Ты что, забыл, где твое место, стажёр? — презрительно фыркнула она. — Не тебе диктовать мне условия…

— Может быть, мы уже перейдем к делу? — предложил стоящий за её спиной Вячеслав Харитонов, и я обратил внимание на его недовольный взгляд в сторону Волкова.

Тот лишь хмыкнул и закинул орешек себе в рот.

Мы собрались в отдельной переговорной. Здание суда имело несколько таких комнат. Чаще всего они использовались для конфиденциальных встреч и бесед между сторонами, если те каким-то чудом приходили к решению до суда или в процессе его и хотели обсудить его за пределами судебного зала.

Я и Скворцов сидели с одной стороны стола. Напротив нас — Голицына и Харитоновы, которых мы вызвали на разговор под предлогом обсуждения новых улик. Своих клиентов Скворцов звать не стал, так как мы планировали всё решить без них.

На самом же деле это я попросил Владимира не звать их, ещё и для того, чтобы те ненароком не поломали всё в последний момент. А то помню я жадность одного из супругов, когда занимался делом благотворительного фонда ещё тогда, когда работал на Лазаревых. Повторения такого эксцесса сейчас мне совсем не хотелось. Мы и так ходили по краю с этим планом.

— Вы хотели обсудить ваши «новые улики», — язвительно напомнила Голицына. — И напомню, что десять минут из ваших тридцати уже прошли. Так что рекомендую начать, иначе…

— Иначе что? — спросил я. — Мы вернёмся в зал суда?

— Именно, — невозмутимо подтвердила она.

— Что же, тогда нам действительно стоит поторопиться.

С этими словами я достал из внутреннего кармана своего пиджака небольшой конверт и протянул его Елизавете.

Блондинка нахмурилась, но конверт всё-таки взяла. Открыла его и достала наружу листок с двумя строчками на нём.

— И? Это какая-то шутка? — поинтересовалась она, уставившись на нас.

— Нет, Лиза, — покачал я головой и пояснил. — Это номер благотворительного счёта некоммерческого фонда, который был открыт нами вчера. А та строчка, что ниже, это сумма, которую нужно на него внести. Разумеется, после получения она будет разбита на равные доли, которые получат все пострадавшие в аварии.

После моих слов в помещении повисла тишина, нарушаемая лишь шуршанием пакетика с орешками в руках Волкова.

На лице Голицыной появилось странное выражение. Что-то среднее между лёгкой растерянностью и готовностью рассмеяться от абсурдности происходящего.

— Это что? Какая-то тупая шутка?

— Шутка? — Я состроил удивлённое лицо и повернулся к Скворцову. — Мы что, шутим?

— Да вроде бы нет, — сказал тот и вновь повернулся к Елизавете. — Нет, точно не шутка. Даже более того, мы надеемся, что сумма будет переведена на счёт фонда к сегодняшнему вечеру.

— Так, — вздохнула Голицына, вставая со стула. — С меня хватит. Я буду ждать вас в зале суда, где и размажу вас тонким слоем.

С этими словами она направилась к выходу. Конечно же, молчаливые Харитоновы также встали и уже собрались выйти, когда услышали мой голос.

— А вот вас, Вячеслав Денисыч, я бы попросил остаться, — громко сказал я. — Если, конечно же, вы не хотите завтра ночевать уже на улице.

Он повернулся с такой резкостью, будто в его руке было оружие и он собирался его использовать.

— Что ты сейчас сказал?

Как и подобает военному, его голос был строг, холоден и спокоен. Ну ладно. Может быть, насчёт последнего я немного и ошибся. Спокойствия там было не больше, чем в бушующем от шторма океане.

— Вы меня услышали, — не стал я пугаться. — Так что очень рекомендую вам сесть и обсудить условия вашего текущего и крайне шаткого финансового положения с вашим новым кредитором.

В этот раз в его голосе прозвучала растерянность.

— Что? С каким ещё кредитором?

В наступившей за этим тишине крайне громко зашуршал пакетик с орешками.

— Да, видите ли, тут такое дело, — пояснил я. — Ваши долги перед банком были выкуплены сегодня физическим лицом с условием переуступки долга.

— Ага, — хмыкнул Волков и с довольной рожей закинул очередной орешек себе в рот, вновь мерзко зашуршав пакетом. — Мной.

— Что? — Харитонов явно растерялся. Он повернулся к Голицыной. — Елизавета!

— Это бред, — тут же заявила она, но я быстро ощутил шаткую, едва заметную неуверенность в её словах. — Они обязаны были уведомить…

— Не обязаны, — перебил я её. — Согласно Гражданскому кодексу империи должник должен быть уведомлён о переуступке долга иному кредитору. Это верно. Но нигде не сказано, что он должен быть уведомлен заранее.

Я развёл руками и позволил себе довольную усмешку.

— Так что считайте, что вас только что уведомили. Также, чтобы не возникло вопросов, — я открыл папку и достал несколько листов, которые начал выкладывать на стол, — договор цессии, составленный в полном соответствии с законом, право передачи новому кредитору, то есть барону Волкову, и все остальные бумаги. Можете ознакомиться, коли есть такое желание.

Мы встретились с ней взглядами, и это противостояние продолжалось где-то секунд пять, прежде чем она сдалась и начала проверять документы.

В комнате опять повисла тишина. Пока Голицына лихорадочно проверяла бумаги, Харитоновы переглядывались между собой. И мне было чертовски приятно видеть, как изменились их лица. Отец и старший сын уже не выглядели такими уверенными в себе, как это было пять минут назад. Они явно были ошарашены происходящим. Настолько, что даже Егор Харитонов перестал лыбиться и теперь смотрел то на отца, то на брата.

— Что, неприятно, да? — поинтересовался Волков. — Я задеру для вас такие проценты по вашим долгам, что вы со мной до конца вашей поганой жизни не расплатитесь.

Он говорил это медленно. С наслаждением. Растягивая каждое слово. Мне даже не нужно было читать его эмоции, чтобы понять: он получал от происходящего настоящее удовольствие.

— А когда вы не сможете этого сделать, — продолжил Максим, — я заберу себе вашу землю, имение и всё остальное. До последнего клочка.

— Ты не посмеешь! — рявкнул Харитонов.

— Он и не сможет этого сделать, — резко сказала Голицына оторвав взгляд от бумаг. — Стоимость залогового имущества превышает сумму долга! Его нельзя будет взыскать таким образом…

Ну конечно же. Кто бы сомневался, что она будет не в курсе подобных деталей. Тем не менее…

— Отчего же, — удивился я. — Согласно документам принадлежащая Харитоновым земля в столице и оценённая как залоговое имущество была указана в договоре как обеспечение кредита. Если его сиятельство не сможет выплатить свои долги перед бароном Волковым, тот имеет полное право взыскать залог в счёт погашения обязательств.

Харитонов-старший тут же повернулся к Голицыной.

— Елизавета?

— Это правда, — нехотя признала она и посмотрела на меня таким взглядом, что, если бы эти прекрасные женские глаза могли убивать, я бы уже давно покинул этот бренный мир. — Он действительно может это сделать.

— И я не просто могу, я сделаю, — проговорил Волков. — Я это сделаю, Голицына. И сделаю с превеликим удовольствием.

Елизавета прикусила губу. Я почти видел, как в её голове бешено вращались шестерёнки, стараясь найти выход из положения. Но нет, подруга. Я потратил несколько бессонных ночей, чтобы всё продумать и подготовить. Попытка дискредитации нового кредитора. Требования о реструктуризации долга. Подача иска о недействительности переуступки долга. Всё это я предусмотрел, и ничего из этого не выйдет.

У тебя осталась одна угроза, и мы оба это знали.

— Харитоновы заявят о банкротстве, — наконец сказала она.

— Да пожалуйста, — весело махнул рукой Волков. — Заявляйте. Саша, хочешь орешек?

— Конечно. Так о чём это мы? Ах да. Процедура банкротства. Очень жаль, но она не освобождает от обязательств по кредиту. Если стоимость имущества Харитоновых превышает сумму долга, то кредитор всё равно имеет право взыскать его в счёт погашения задолженности, — произнёс я, и сидящий рядом Скворцов тут же добавил:

— Кроме того, банкротство — это крайне длительный и затратный процесс, — ответил он. — Особенно для людей вашего положения. Он, вне всякого сомнения, усугубит плачевное финансовое положение его сиятельства.

— Значит, банальный шантаж, — сквозь зубы процедил Харитонов. — Хотите, чтобы мы признались в том, что…

— Можете оставить своё признание себе, — перебил я его. — Мы хотим, чтобы клиенты Владимира получили то, что причитается им по праву. То, что они обязаны получить из-за вреда, который им нанёс ваш сын своим безответственным поведением. Как я уже сказал, по этому счёту можно сделать пожертвование анонимно. Вреда для репутации не будет.

Я повернул голову и посмотрел на Голицыну.

— Мы заключим соглашение. После этого вернёмся в зал суда, где заявим, что более не имеем претензий к Егору Харитонову. Ты, в свою очередь, сделаешь то же самое. Никаких исков о защите чести. Никаких претензий. И тогда процент по кредиту, который платят Харитоновы, останется прежним. Мы заключим это в соглашении, которое подпишем прямо здесь.

— У нас всё равно нет таких денег, — сказал Харитонов. — Это слишком большая сумма. Она в пять раз больше той, которую вы требовали с самого начала.

— Можете считать это компенсацией за потраченные на вас нервы, — уже куда жёстче произнёс я. — Но не переживайте, ведь вам не придётся её платить.

— Не понял? — сказал Харитонов.

— Как это? — удивилась Голицына.

— Видите ли, мне хочется верить в то, что вы, ваше сиятельство, не такой идиот, чтобы обещать что-то Павлу Лазареву и отдать это целиком до того, как вы сами получите желаемое. Эта сумма действительно может показаться большой для кого-то в вашем положении. Но!

Я повернулся и посмотрел на Голицыну.

— Думаю, что у одного знакомого нам графа деньги на это найдутся с лёгкостью.

Елизавете хватило нескольких секунд на то, чтобы понять, к чему именно я веду.

— Рахманов, ты издеваешься? — не выдержала она. — Хочешь, чтобы адвокаты платили компенсацию за своего клиента? Ты совсем ума лишился.

— Что поделать, — пожал я плечами и протянул руку, взял из протянутого Волковым пакетика орешек. — Все мы живём в безумном мире. Думаю, твоё начальство крайне расстроится, если не получит желаемое, ведь так? Тебе лишь нужно убедить его в… как бы это сказать?

Я наигранно задумался, но Волков ловко пришёл мне на помощь.

— Как ты мне тогда сказала, Лиза? — спросил он. — Ну, помнишь, в тот раз, когда твой отец обобрал меня после смерти моего отца и моих братьев? Делай, что тебе сказано, и не тявкай, да? Вперёд. Будь хорошей девочкой, иди делай, что тебе сказано, и не тявкай. Езжай к своему начальнику, унижайся и моли его о том, чтобы он сжалился над тобой за твою бесполезность, и заплатил.

Волков широко улыбнулся. Кажется, в этот момент даже синяки от недосыпа вокруг его глаза пропали.

— Потому что тебе придётся очень старательно объяснить ему, как же так вышло, что облажалась ты, а платить будет Лазарев.

Кажется, у неё от избытка чувств начал глаз дёргаться. Она повернула голову в сторону Харитоновых, словно ища поддержки, но те моментально всё поняли.

— Если Павел хочет получить то, что мы обещали ему отдать, то это дело должно закончиться, — резко произнёс Харитонов, быстро смекнув, в каком положении он сейчас оказался.

Граф посмотрел на меня, после чего снова повернулся к своему адвокату.

— Оставь нас, Елизавета, — сказал Харитонов. — Я хочу поговорить с ними наедине.

Метачущийся из стороны в сторону взгляд Голицыной наткнулся на меня. Мы встретились глазами, и я наконец позволил себе маленькую радость поиздеваться.

— Гав.

* * *

В кабинете стояла тяжёлая, почти что гробовая тишина. Хозяин помещения, да и всего здания в целом стоял у широкого панорамного окна и держал в руке бокал с коньяком. Он не торопился говорить, отчего у сидящей в кресле Елизаветы появились крайне неприятные ощущения.

Это напоминало что-то вроде затишья перед готовой вот-вот разразиться бурей.

— Елизавета, будь добра, объясни мне, как так вышло, — прервал наконец затянувшееся молчание стоящий у окна Павел Лазарев. — Как так получилось, что я теперь должен платить этому сброду?

Голицына ответила не сразу, подбирая слова.

— Я…

— Я дал тебе простое задание, — даже не став её слушать, продолжил Лазарев, покачивая бокал в ладони. — Так скажи же мне, почему я сейчас стою здесь, а ты сидишь в кресле и трясёшься от страха? И мне очень хотелось бы услышать нечто более весомое, чем заготовленные тобою жалкие оправдания.

Голицына чувствовала себя отвратительно. Настолько, что даже не сразу смогла заговорить.

— Елизавета? — почти что буднично позвал её Лазарев. — Я всё ещё жду ответа.

— Я не предусмотрела, что они смогут сделать нечто подобное за такой короткий срок, — наконец выдавила она. — До сих пор не понимаю, как они могли провернуть всё настолько быстро, чтобы мы не заметили и…

— Смородин, — задумчиво проговорил Лазарев и сделал глоток коньяка. — Александр, должно быть, использовал его связи и знакомства в банковской сфере.

— Да, я тоже так подумала и…

— Мне глубоко наплевать на то, что ты могла подумать, Елизавета, — перебил её Лазарев. — Меня интересует лишь одно. Это результат. И в данном случае я не только его не получил, но теперь ещё и должен из своего кармана оплачивать твои просчеты.

Павел развернулся и посмотрел на второго мужчину, что сейчас сидел недалеко от девушки и внимательно наблюдал за разговором.

— Хочешь что-нибудь сказать?

— Я жду, — ответил граф Харитонов.

— Интересно, чего именно, — хмыкнул Павел и одним глотком допил свой коньяк. — Неужели ты думаешь, что я буду платить за твоего сына-имбецила, Вячеслав?

Граф поморщился, но ничего не ответил на этот выпад. Он и сам знал, что виноват в том, что не уделил достаточно времени воспитанию своего младшего сына, в отличие от старшего. Тем не менее уходить без результата из этого кабинета он не собирался.

— Я думаю, что ты заплатишь, но не за его… ошибки, — произнес Харитонов. — Мы оба знаем, что тебе нужно и почему ты мне помогаешь.

— И мы оба знаем, что мне ничего не помешает выжать это из вас, когда мальчишка Волков вышвырнет тебя и всю твою геройскую семейку на улицу, — в тон ему пригрозил Лазарев. — Или думаешь, что я не воспользуюсь ситуацией?

— Думаю, что ты предпочтешь меньшее из зол, — ровно ответил ему Харитонов.

Лазарев поиграл желваками, после чего указал Елизавете на дверь.

— Оставь нас и подожди снаружи, — словно нашкодившему ребёнку, приказал он.

Одного лишь тона его голоса оказалось достаточно, чтобы Голицына забеспокоилась.

— Ваше сиятельство…

— Елизавета, выйди за дверь, — повторил Лазарев таким тоном, что становилось понятно: повторять он не будет.

Голицына встала с кресла и молча, с униженным видом покинула кабинет, закрыв дверь за собой.

— Объяснись, — потребовал Лазарев, когда они остались наедине с Харитоновым.

— Сделай это, — сказал один граф другому. — Учитывая твоё состояние, от тебя не убудет.

— Если не сделаю, то тоже не убудет, — отмахнулся Павел. — Как я уже сказал…

— О нет, — покачал головой Харитонов. — Не думай, что я прогнусь так легко второй раз за день.

Лазарев с подозрением посмотрел на него.

— Вы о чём-то договорились, да? — понял он. — Ты смог что-то выпросить у этих сопляков!

— Не стану отрицать, — спокойно признался Харитонов и пожал плечами. — Волков согласился снизить мой долг, если ты сделаешь так, как нужно им. А если ты сделаешь так, как нужно им, то я сделаю так, как нужно тебе. И все в выигрыше…

— Я уже сказал…

— Да, ты сказал, что выдавишь это из меня, когда Волков обдерёт нас до нитки, — прервал его Харитонов. — Я слышал. Но ты сильно ошибаешься, если думаешь, что я отдам тебе мои контакты просто так. Мы оба с тобой знаем, что наличие товара ничего тебе не даст. Тебе нужны мои контакты поставщиков. Тебе нужны те связи, что у меня есть в Гильдии, и логистические маршруты. В противном случае всё, что у тебя будет, это огромная гора товара без рынка сбыта.

— Хороший товар всегда найдёт спрос. Не снаружи, так внутри…

— Мы с тобой оба знаем, что Румянцев мало кого пустит в свою вотчину. Да и император вряд ли обрадуется, если прознает про ваши с Румянцевым проделки с ценными бумагами.

Лазарев посмотрел на него таким взглядом, будто пытался проделать в нём дырку.

— Ты мне угрожаешь? — спросил, и его тон по своей остроте напоминал лезвие ножа.

— Нет, Павел. — Харитонов покачал головой. — Лишь показываю, как в данный момент обстоят дела на самом деле. Мы с тобой оба знаем, что у меня нет ни твоих ресурсов, ни твоего влияния. Но так уж вышло, что у меня есть то, что тебе нужно. И я отдам тебе это целиком, если ты пойдёшь мне навстречу и окончательно уладишь этот вопрос. В знак нашего с тобой сотрудничества и старой дружбы. Ведь мы оба знаем, что грядёт в ближайшем будущем.

Они оба понимали, что выбора нет. Возможная прибыль даже по самым скромным оценкам Павла равнялась миллиардам. И он не собирался терять такую возможность из-за столь жалкой причины.

— В знак нашего сотрудничества и старой дружбы, значит, — повторил он.

— Да, — кивнул Харитонов, прекрасно понимая, что Лазарев согласится.

Точно так же, как понимал и то, что, после того как за его спиной закроется дверь и все договоренности будут выполнены, не будет больше никакого сотрудничества. И дружбы тоже не будет.

— Ладно, — наконец сказал Павел. — Сделаю.

Отправить