Глава 3
Вела ли «Крестовые походы» православная Византия?

Есть православие, а есть мифы о нем. Среди этих мифов есть мифы, создаваемые нецерковными людьми, а есть мифы, с радостью передаваемые людьми из Церкви.

Вот именно к числу последних относится и распространенное мнение о том, что в отличие от католиков, православие никогда не прибегало к понуждению в вопросах веры, что православный мир не знал ни инквизиции, ни костров, ни индульгенций…

Прежде всего, в библейских текстах Ветхого Завета есть множество прямых повелений и описаний религиозных войн. Они ведутся по повелению Бога и своей целью ставят уничтожение и вытеснение инаковерующих.

Приведу лишь одни пример, который в силу его неочевидности не включается в обычные подборки библейских текстов про «войны Яхве» («войны Господа» — 1 Царств 1. 47; 2 кн. Паралипоменон 20. 15).

2 Цар 5,6–8:

«И пошел царь (Давид) и люди его на Иерусалим против Иевусеев, жителей той страны; но они говорили Давиду: „ты не войдешь сюда; тебя отгонят слепые и хромые“, — это значило: „не войдет сюда Давид“. Но Давид взял крепость Сион: это — город Давидов. И сказал Давид в тот день: „всякий, убивая Иевусеев, пусть поражает копьем и хромых и слепых, ненавидящих душу Давида. Посему и говорится: слепой и хромой не войдет в дом Господень“».

Залоги тут могут быть расставлены иначе:

«Ты не войдешь сюда, пока не уберешь слепых и хромых».

«Всякий, кто побьет Йевусеев и доберется до трубопровода и до хромых и слепых».

«…до хромых и слепых, ненавистных душе Давида».

Почему, уже завоевав Иерусалим, Давид приказал уничтожить не только воинов, но и „слепых и хромых“ жителей города? Почему эти калеки „ненавидимы Давидом“. Как эти калеки связаны с трубопроводом?

Русский синодальный переводчик еще не знал про Силоамский тоннель, включающий Шахту Уоррена (Warren's Shaft). Она была названа так в честь Чарльза Уоррена, открывшего ее в 1867 году. Шахта была частью подземной водной системы, питавшей Иерусалим из-за пределов его стен из источника Тихон. Первоначально это был водный источник, появившийся в разломах скал; к 1000 г. до Р. X., возможно, иевусеи расширили шахту, чтобы использовать источник.

У историков есть версия, что по этому тоннелю воины Давида проникли внутрь города.

А если забрать этот сюжет из рук историков и моралистов и передать культурологам, специалистам по древним мифам и хтоническим глубинам?

Калеки — это традиционные посредники с «миром иным». Темы связи хромоты с хтоникой касались Вяч. Иванов и Л. Сараскина при исследовании образа Хромоножки у Достоевского. Слепой к земному может быть сугубо зряч к реалиям потусторонним. Трубопровод (водопровод; букв. «циннор» צינור — труба), в котором прячутся слепцы и хромцы — это подземное сооружение.

В египетской религии карлики имели какой-то магический вес. Можно вспомнить бога — карлика Беса. Однажды карлика (или пигмея) доставили ко двору фараона. Его привезли из «страны горизонта». Горизонт — это место, где небо примыкает к земле. Так возможен переход из одного мира в другой и коммуникация между ними (нечто функционально похоже на «мировое древо», ось мира).

Иевусеи — это доеврейское население Иудеи. Так, может, и в их религии было представление о том, что калеки могут быть медиумам и медиаторами с миром духов, а наипаче — с миром мертвых? Может, поэтому они и жили в подземельи? Историки говорят, что иевусеи были неспособны построить эти подземные тоннели. Значит, в их время это были просто карстовые трещины-пещеры. Тогда тем паче они могли восприниматься как некое не-человеческое сооружение, и, значит, как врата в иной мир. Уродцы как не вполне человеки были вполне логичными стражами у такого портала в нечеловеческий мир.

В древнерусской культуре скоморохи были не просто шутами, но жрецами языческого культа (и потому вызывала ненависть христианского духовенства).

Так что у Давида были основания считать этих увечных жрецами чуждого культа. Чтобы завладеть Иерусалимом, нужно было порвать его связь с прежними богами, защищавшими его. Увечные сами хвастались, что именно они не дадут Давиду взять их город. Ясно, что не физической силой, а своими магическими связями. Вот потому Давид и ставит в качестве первоочередной цели уничтожение медиумов, связанных с подземными богами.

Это — религиозная война. Фраза «слепые и хромые не войдут в Дом [Господень]» помещает повествование не в военный, а в религиозный контекст.

Пусть и не этот случай, но многие другие ветхозаветные войны, конечно, воспринимались христианами как прообраз и как оправдание тех войн, что вели они сами.

Были ли в истории православных стран «священные войны», целью которых декларировалось приведение еретиков и иноверцев к православной вере? Да.

Имя Христа стало боевым знаменем и амулетом еще с битвы Константина у Мульвийского моста в 312 году (лабарум: «Сим победиши»). Гвозди, коими был распят Спаситель, тот же император Константин «одни вковал в свой шлем, а другие вставил в уздечку своей лошади» (Феофан Исповедник. Хроника. 317 год).

А вот в 585 году образ Христа в первый раз появился в византийской армии в качестве военного знамени. Это произошло во время сражения у Салахона в правление императора Маврикия, по приказу полководца Филиппика:

«Когда неприятельское войско стало приближаться, Филиппик велел вынести образ богочеловека, о котором издавна идет молва, будто создан этот образ божественным промыслом, а не выткан руками ткача и не нарисован красками художника. Поэтому у ромеев он прославляется как нерукотворный и почитается как богоравный дар господень; подлиннику его ромеи поклоняются с трепетом, как таинственной святыне. Сняв с него все священные покрывала, стратиг быстро нес его по рядам воинов и тем внушил всему войску еще большую и неотразимую смелость. Затем он остановился в центре и обратился к войску со словами поощрения. И сила проникновенных слов его была такова, что у смелых она увеличила решительность, а у вялых и медлительных возбудила готовность к бою. Тотчас загремели трубы, и их призывная мелодия еще больше вдохновила войска к сражению. Тем временем стратиг отослал святой образ господень в Мардис к Симеону, занимавшему в это время епископский престол в Амиде. Все бывшие в этот день в укреплении молились и, стараясь умилостивить бога, со слезами служили молебны, чтобы ромеи вышли из этого боя победителями» (Феофилакт Симокатта. История. Том I.3, 4–8).

В этой связи стоит обратить внимание на то, что «самодержец (Алексей Комнин) приветливо принял варвара (Вукана, лидера даламатов-сербов), так как ненавидел междоусобную войну и стремился ее предотвратить — ведь далматы тоже были христианами» (Анна Комнин. Алексиада 9,10). Это означает, что религиозная идентичность врага учитывалась при определении отношения к нему.

Тема боевых икон получила максимальное (буквально; по размерам) развитие в В 610 году. Тогда патриций Ираклий, военачальник Африки, послал сына своего (тоже Ираклия) с флотом на захват Константинополя. «В сем году октября 4-го, прибыл Ираклий из Африки на кораблях с башнями, а на мачтах с кивотами и с образом Богоматери, как говорит Георгий Писида, и с многочисленным войском из Африки и Мавритании» (Феофан Исповедник. Хронография 602 год).

Это была гражданская война, по итогам которой тут же под иконами «Ираклий еще на корабле приказал подвергнуть Фоку казни мечом, затем отсечению членов, в том числе правой руки от плечевого сустава, и повесить их на копья, а тело его протащить к так называемому форуму Быка и там его предать сожжению» (патриарх Никифор. Краткая история); Ираклий же, вступивший во дворец, был венчан патриархом Сергием.

«После богослужения в соборе Святой Софии было проведено шествие войск во главе с императором, который держал в руках знамя с изображением Спасителя» (Georgius Pisida. De expedicione persica. 1–2. 1959), и Ираклий отправился на войну с персами. Писида не останавливается перед тем, чтобы Нерукотворный образ уподобить Медузе Горгоне: при виде этого образа персы каменеют (поскольку на Нерукотворном Спасе представлена лишь глава Христа, она уподобляется отрезанной главе Медузы, которой Персей умерщвляет врагов).

«Сам царь с Нерукотворенным образом в руках, и полагаясь на сей богописанный отпечаток, шел на сражение» (Феофан Исповедник, 613 год).

По ходу войны он призывал:

«Ираклий же, призвавши к себе всё войско, возбуждал его увещательными словами: „мужи, братья мои, возмем себе в разум страх Божий, и будем подвизаться на отмщение за поругание Бога. Станем мужественно против врагов, причинивших много зла христианам; примем веру, убивающую убийства; отмстив за растление дев, за поругание над воинами, которых мы видели с отрезанными членами и поболим об них сердечно. Опасность наша не без награды, но ведет нас к вечной славе. Станем мужественно и Господь Бог споборет нам и погубит наших врагов“» (Феофан Исповедник, 614 год).

Слова, которыми в 628 году Ираклий провозгласил свою победу над Хосровом, отождествляли войну византийского императора с войной Бога: «побежденный Хосров был гордым нечестивцем, восставшим против Христа. Он был Богоненавистным (θεομίσητος) Богоборцем (θεομάχος). Христолюбивые (φιλοκριστοί) византийские армии, сбросили его в пропасть истерли его память» (Пасхальная хроника).

«Царь, шесть лет воевавший с Персиею, с великою радостью возвратился в Константинополь, выполнив некую мистическую феорию (ϑεωρίαν). В шесть дней создавший всякое творение Бог назвал седьмой день днем успокоения: равным образом Ираклий, в шесть лет совершивший многие подвиги, в седьмом году с миром и радостью возвратясь в свой град успокоился» (Феофан Исповедник, 619 год).

Прот. Иоанн Мейендорф полагает ту войну уникальной:

«Обе стороны смотрели на эту войну как на религиозную борьбу между двумя мировыми религиями-христианством и зороастризмом. Каждая сторона сражалась не за преходящую политическую выгоду, а за окончательное торжество того, что она считала всемирной и абсолютной Истиной. Хотя во всех войнах Древнего мира известную роль играли религиозные ценности, никогда прежде их столкновение не было столь определенным и осознанным. С византийской стороны религиозное значение войны подчеркивалось самим императором, постоянно пользовавшимся советами своего друга, патриарха Сергия. Впервые византийские войска выступали против персов с иконами Христа и Богоматери как символами небесного покровительства».

Профессор Мелиоранский также говорил (увы, без указания источников), что:

«Ираклий провозгласил персидскую войну священной, на парусах его военных судов была вышита икона Богородицы; к 626 г. относится появление (или по крайней мере — широкое распространение) знаменитого акафиста Богородице, который сделался в эту войну патриотическим гимном в Византии».

Корректнее, наверное, будет сказать, что сухопутные войска Ираклия шли на ту войну, проходя под полотнищем с Нерукотворным Спасом (сей образ, как известно, был на ткани, а не на доске), вывешенным над воротами. Впрочем, Андрей Грабарь полагает, что иконы Спаса Нерукотворного были придуманы в императорском дворце специально для подъема духа армии.

Со своей стороны Георгий Писида, официальный поэт Ираклия, показывает, что во время этой религиозной войны Ираклий и его христианские армии должны были не просто покорить некие земли и города, а уничтожить религию персов, чтобы восторжествовала истинная религия — христианство. В описании отношений между двумя верованиями он использует юридические термины «законный» (γνήσιον) и «незаконнорожденный» или «ублюдок» (νόθον): христиане верят в то, что законно восходят к Богу, тогда как персы привязаны к суевериям, которые являются «ублюдочными» традициями. Следовательно, война против персов — это борьба против нечестия Сасанидов и их государства. Значит, нечестие — это преступление, которое христианский император обязан пресечь. «Война, которую Ираклий вел против Хосроя II, — это операция христианской полиции». Его армия — это «справедливость на марше» (δίκη πίνουμένη). Эта война между Ираклием и Хосроем — как гонки на ипподроме, где арбитром был сам Бог. И после уничтожения персов Бог даст всепобеждающему (παφφενής νικηφρος) Ираклию власть над всем миром.

Стоит отметить также вводный энкомий диакона Георгия Писиды к его поэме «Аварская война», где Богородице приписывается главная роль в победе над аварами и славянами, осадившим Константинополь.

«Одна лишь Родившая без зачатия натягивала луки и ударяла в щиты. И незримо вступив в бой, стреляла, ранила, раздавала ответные удары мечом, опрокидывала и топила челны, делая прибежищем для них морскую глубину… Море покраснело от иноплеменной крови, и теперь великолепно окрасилось оно кровью варваров».

Аналогично риторствует Феодор Синкелл:

«Богородица потопила их моноксилы вместе с командами. Их тел было так много, что по заливу можно было ходить словно посуху. Что одна только Дева вела это сражение и одержала победу, несомненно явствовало из того…».

Может ли быть более яркий пример «священной войны»? Прав историк, говоря, что экспедиции императора имели характер крестовых походов.

Впрочем, в этом вопросе есть мнение более авторитетное, нежели того или иного современного ученого. Сами крестоносцы считали своим предтечей императора Ираклия!

Первый крестовый поход в середине XII века описан архиепископом Гийомом (Вильгельмом) Тирским в книге, которую он и назвал в честь императора Ираклия, и в которой крестоносцев поименовал «ираклийцами»:

«Начинается книга, называемая „Ираклийцы“, книга о деяниях Готфрида Буйонского. В ней речь пойдет о покорении Святой земли Иерусалима, содержатся истории о различных войнах и благородных подвигах войск, достигших Иерусалима и соседних с ним мест, Древние историки повествуют об Ираклие, который был Истинным Христианином, [и] губернатором Римской Империи… В это время Ираклий покорил Персию, и убил Хосрова, [который был] могущественным королем, [тогда же] Ираклий вернул в Иерусалим Истинный Крест, данная реликвия до того находилась в Персии…» (История священной войны христианских государей в Палестине и на Востоке» (лат. Historia belli sacri a principibus christianis in Palaestina et in Oriente gesti).

Чтобы война между соседями стала религиозной и священной, нужно педалировать тему религиозных различий.

Например, так это делал генерал Юстиниан, когда в 576 году император Юстин послал его армию на войну с персами.

Перед боем Юстиниан, «стратиг ромеев, поднявшись на один из холмов и расположив своих бойцов на равнине, обратился к ним с такою речью: „Не на лжи основана вера наша, не подложных богов избрали мы своими вождями. Нет у нас бога, которого бьют плетками; не выбираем мы себе для поклонения коня. Мы не поклоняемся богу, обращающемуся во прах, сегодня сгорающему и не появляющемуся вновь. Дым и дрова не создают богоучения, самое исчезновение их материи изобличает ложность подобного учения. Мужи-философы (я скорее называю вас философами, чем воинами: у вас ведь одних постоянное занятие — смерть), покажите варварам вашу бессмертную отвагу. Сегодняшняя сладкая смерть, о которой всегда мы думаем, является каким-то сном, сном более длинным, чем обычно, но очень коротким по отношению ко дню будущей жизни. Ныне ангелы записывают вас в свое воинство и имена умерших заносят в свои списки“» (Феофилакт Симокатта. История 3,13).

Тут и подчеркивание религиозных отличий, и обещание погибшим воинам рая. Это не священная война?

Византийские риторы и писатели старательно подчеркивали иноверие своих врагов:

«Ромеям следует, снаряжая в поход против тех, кто не верит в повелителя мира Христа, Господа нашего, стратиотов, и обеспечивая их всем необходимым для борьбы с враждебными племенами — и оружием, и сопроводительными молитвами…» (имп. Лев Мудрый. Тактика, 18, 129).

«Сарацины, когда видят проявление Божественного благочестия, они противопоставляют ему свою хулу, не признают Христа истинным Богом и не считают Бога спасителем мироздания. Их нечестивость враждебна нашему благочестию и нашей истинной вере» (18,110–111).

Вот вполне стандартная византийская речь к войне: молодой царь Роман задумал отвоевать Крит; некоторые его отговаривают.

«Но паракимомен Иосиф, выйдя вперед, сказал: „Все мы знаем, государь, какие беды причинили нам, ромеям, враги Христа. Вспомним убийства, насилия над девами, разрушение церквей, опустошение прибрежных фем. Сразимся за христиан и единоплеменников. Наш долг повиноваться твоему боговдохновенному приказу, ибо Бог внушил тебе эту мысль. Сердце царя в руке Господа, залог тому: твоя боговдохновенная царственность отправляет в поход верного и честного раба“» (Продолжатель Феофана 7, 9).

Далее уже командующий экспедиционной армией Никифор вдохновляет своих воинов:

«Мои братья и соратники, вспомним о страхе Божьем, сразимся, чтобы отомстить за оскорбление Бога, доблестно встанем на Крите против воителей нечестия, вооружимся верой — убийцей страхов. Выстоим и выдюжим в борьбе с врагами Христа, и Бог Христос поможет нам, погубит врагов наших и разорит крепость хулителей Христа» (7,12).

И обратное: у поражений тоже должна быть религиозная причина. Например, такая, которой патриарх Никифор объясняет взятие сарацинами имперского Пергама в 717 году:

«Взяли они его по такой причине. Вследствие какой-то дьявольской выдумки находящиеся внутри города взяли беременную в первый раз женщину, да еще близкую к родам, разрезали ее и, вынув находящееся в ней дитя, сварили его в котле с водой, в которой окрестили кисти правых рук готовящихся к сражению с врагами. Поэтому же они и приняли на себя гнев Божий. Ибо их руки не могли схватить оружия, и враги из-за их бездействия взяли город без битвы» (Краткая история со времени после царствования Маврикия).

Вошел в оборот и сам термин «священная война»: «Сарацинами движет безверие во всё святое, и поскольку отсюда проистекает прямая угроза для нас, это вынуждает нас встать на путь священной войны (θεὸν ἡγοῦνται πολέμιον ἒχειν)» (имп. Лев VI Мудрый. Тактика, XVIII, 24).

Понятно, что священную войну надо начинать с молитвы.

Перед своим болгарским походом Иоанн Цимисхий совершил молитвы в храме Христа Халкита. В столичном храме св. Софии он «стал молиться о ниспослании ангела, который бы двигался впереди войска и руководил походом; затем при пении гимнов он направился в славный храм Богоматери, расположенный во Влахернах» (Лев Диакон. История. кн. VIII, 1).

Понятно, что священную войну надо вести во имя Бога.

«Во имя Господа Иисуса Христа начинаем мы всегда каждое наше предприятие и действие. Им дано было защитить Африку и покорить ее нашей власти. Он дает нам силу мудро управлять государством и твердо сохранять над ним нашу власть. А поэтому вручаем нашу жизнь Его Провидению и готовим наши полки и военачальников» (Кодекс Юстиниана 1, 27, 2). Такая формула годна для любого крестового похода.

Понятно, что на «священной войны» нужны святые воины. Все вместе такие праведные воины составляли «христолюбивое воинство», достойное победы в борьбе со «врагами Креста».

«Мы предписываем тебе, стратиг, чтобы войско в день сражения было прежде всего здоровым. Следует еще до ночи провести усердную молитву и всем получить благословение священников, чтобы благодаря этому все должны быть убеждены словами и делами в благоволении Бога, а потому шли в бой просветленными и уверенными» (Тактика 14, 1).

«Почитание Бога должно быть превыше всего остального. Особенно важно это почитание для тебя, стратиг, когда ты намереваешься ввергнуть себя в военные опасности: если ты почитаешь Бога с чистым сердцем, то в трудных обстоятельствах ты получишь право обратить к Нему свои молитвы как к другу и надеяться на спасение, соответствующее твоей дерзости» (20, 47).

«Прежде чем двигаться в путь, должны быть освящены все фламулы каждого из дромонов через богослужения, проведенные иереями, и пусть всё войско усердной молитвой будет наставлено на успешный поход против врага» (19, 21).

Аналогичны советы императора Никифора II Фоки:

«Следует же командиру установить, чтобы в лагере, в котором всё войско разместилось, во время славословия и в вечерних и в утренних гимнах священники армии совершали после исполнения гимнов усердные молитвы, а всё войско восклицало „Господи, помилуй!“ вплоть до сотни раз со вниманием и страхом Божиим и со слезами; чтобы никто не отваживался в час молитвы заниматься каким-то трудом… Кто же будет найден занимающимся какими-либо делами и посчитавший всё побочным, оного с наказанием, остриженными волосами пусть понизят до незначительного чина» (Стратегика, VI, 2).

Особо необходимы пост и религиозное очищения перед битвой с неприятелем:

«Когда же неприятели приближаются, нужно вынести решение, когда и где дать сражение. И после того, как решение принято, командующий должен созвать также всех стратигов, и начальников и всех подчиненных им людей, и поощрить и определить им очиститься перед боем, и поститься три дня, занимаясь сухоядением и принимая пищу один раз вечером. А также пусть выбросит каждый из своей души и соперничество друг с другом, и злопамятность, и ссоры. Точно также и в остальных прегрешениях каждый пусть перед Богом делает обеты покаяния и чтобы он, отступив, не был захвачен этими же пороками, но чтобы жил в угодном сообществе и покаянии».

Военный трактат второй половины X в., условно названный De velitatione bellica, в 19 главе изображает идеал христианского воина, который «с воодушевлением, рвением и ликующим сердцем стремился пожертвовать свою жизнь за наших священных императоров и за всё христианское сообщество» (parato atque erecto animo pro sacris Imperatoribus nostris universaque republica Christiana periculis obiicere sese velint). Понятно, что по мнению автора трактата, для этого надо «иметь поддержку Христа Бога нашего в твоей победе».

Святых воинов священной войны, конечно, сопровождают священники:

«За день до боя следует священникам совершить бескровные жертвоприношения и, совершив обычную службу, удостоить всё войско участия в божественных и незапятнанных таинствах» (Стратегика. VI, 3).

И, безусловно, немыслимо вести священную войну без совета с патриархом и без его одобрения.

Перед началом африканского похода имп. Юстиниана (533 год) генералы сдерживали царя: зачем тебе эта Африка? Даже разгромив вандалов, ты не сможешь контролировать эти земли, если ты не владеешь Италией и Сицилией.

«Василевс прислушался к его словам и сдержал свое стремление к войне. Но тут с Востока прибыл один епископ и сказал, что Бог в сновидении приказал ему явиться к василевсу и упрекнуть его, что, решившись освободить христиан Ливии от тиранов, он безо всякого основания испугался. «Я, — сказал он, — буду ему помощником в этой войне и сделаю его владыкой Ливии». Услышав это, василевс уже не мог сдержать своих помыслов; он стал собирать войско и флот» (Прокопий Кесарийский. Война с вандалами. Кн. 1.10, 18–21).

Другие примеры приведены военной активности патриархов приведены в главе 4, раздел «Война по просьбе патриарха».

Это понятно: в византийском церковном мышлении столь серьезные мероприятия, как война не могут вестись без религиозного осмысления и испрашивания церковной и божественной санкции на нее.

Патриархи бывали заметны среди лиц, которые подговаривали императоров на эти войны и не были заметны среди тех, кто отговаривал.

 

Концепция «священной войны» предполагает, что Силы Небесные непосредственно участвуют в сражениях на нашей стороне. Тут, правда, есть некая рассогласованность богословских картинок. В учебниках богословия и в воскресных школах поясняют, что есть Церковь Воинствующая и Церковь Торжествующая. «Церковь Воинствующая» — это еще живые христиане, продолжающие грешить и бороться со своими грехами. А «Церковь Торжествующая» — это Бог, ангелы, святые и спасенные усопшие христиане.

Но в «богословии войны» как раз Небесная Церковь активно участвует в сражениях, и потому именно она, несомненно, является Воинствующей.

«Господь Бог споборет нам и погубит наших врагов» (Феофан Исповедник. История, 614 год).

По мысли профессора Оболенского:

«Нигде эта вера в небесную защиту не выражена столько красноречиво, как в Акафисте: „Я, Город, освобожденный от опасности, обращаю свою благодарность за победу к тебе, Богородица, необоримая воительница. Поскольку Ты обладаешь силою непобедимою, освободи меня от всякой напасти“».

Упоминание об Акафисте не вполне убедительно для славянских читателей. В славянском тексте Марию благодарят ее «рабы». Но в греческом оригинале это делает Город Константинополь. Именно для него она «Взбранная воевода» (στρατηγῷ). «Город» впервые заменили на «раб» в XIV веке, при правке болгарских и сербских славянских богослужебных книг на Афоне. В XV веке и в русских списках появляется форма «раби».

И Крест должен была защищать именно Город и Империю. Славянский текст тропаря Кресту — «Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое, победы на сопротивныя даруя и Твое сохраняя Крестом Твоим жительство» — дает перевод-толкование: «жительство» — это вместо слова πολίτευμα, (гражданство, сообщество, правительство)…

Страха ради большевицкого из этого тропаря в Русской церкви вдобавок убрали уточнение — кому именно нужна победа. В греческом оригинале было про «победу царя над варварами» (νίκας τοῖς Βασιλεῦσι κατὰ βαρβάρων). Так и пели в Российской империи, правда, расширив круг его врагов и на цивилизованный мир: «Победу благоверному Императору (имя рек) на супротивныя даруя». В революционной Москве сначала убрали имя императора, заменив его на «православным христианом», а потом убрали и «православных христиан». Кому теперь Бог должен даровать победу, стало совсем размыто. Возможно, Советской власти…

Сменяются правды, как в оттепель снег
И скажем, чтоб кончилась смута:
«Каким-то хазарам какой-то Олег,
За что-то отмстил почему-то».

(Александр Галич. Съезду совестких историков)

Слово «достояние» κληρονομία включает в себя κλήρος, а это в изначальном смысле — отломок чего-либо, использовавшийся в качестве жребия, знак избрания и избранничества. «Достояние Твое» — это то, что Бог избрал в свой удел и, конечно, под Свою защиту. Так что при многозначности слова «клир» для греческого слуха тропарь кресту напоминал еще и краткое описание структуры византийского общества: лаики-клирики-император (Господи, спаси лаиков, благослови клириков и дай победу царю).

Даже по молитвам видно встраивание Бога в боевые порядки армии.

Вот как византийцы понимали причину поражения киевского князя Святослава в Доростоле:

«Говорят, что накануне сражения вечером произошло следующее. В Византии одной девице, посвятившей себя Богу, явилась во сне Богородица, которую сопровождали огненные воины. Она сказала им: „Позовите мне мученика Феодора“ — сейчас же к ней подвели храброго и смелого вооруженного мужа. Богородица обратилась к нему со словами: „Твой Иоанн (император Иоанн Цимисхий) в Дористоле, о досточтимый Феодор, сражается со скифами и находится в крайнем затруднении; поторопись его выручить — если промедлишь, ему не избежать опасности“. Тот ответил, что готов повиноваться матери своего Господа и Бога, и, сказав это, сразу же удалился. Тут же и сон отлетел от глаз девицы. Вот каким образом сбылось сновидение этой девушки»… Говорят, что перед ромеями появился какой-то всадник на белом коне; став во главе войска и побуждая его наступать на скифов, он чудодейственно рассекал и расстраивал их ряды. Впоследствии распространилось твердое убеждение, что это был великомученик Феодор, которого государь молил и за себя, и за всё войско быть соратником, покровителем и спасителем в битва» (Лев Диакон 9, 9).

В X веке император Иоанн Цимисхий (тот, которому киевский князь Святослав писал: «Хочу идти на вас и взять столицу вашу») писал армянскому царю Ашоту III о своих чудесных успехах и крестовопоходных планах:

«Арабы сначала подвергли было нашу армию некоторой опасности, но после, с Божьей помощью, мы с неотразимой силой победили их. Тогда мы овладели внутренними областями их страны, предали мечу жителей многих округов. Мы возымели желание освободить святой гроб Господа нашего Христа от порабощения мусульман. Ныне вся Финикия, Палестина и Сирия освобождены от порабощения мусульман и признали власть византийских греков. Ныне в месяце сентября, с Божьего благоволения, мы обратно привели в Антиохию богоспасенное воинство наше, о чем уведомляем Твою Славу, дабы и ты восхищался этой вестью и превознес бы великое человеколюбие Божье и знал, какие благие деяния совершились в настоящее время и как велико число их! Сила святого креста Христова простирается далеко и широко и имя Бога повсюду в этих краях прославляется и восхваляется».

Эти планы были реализованы в его походе в Сирию и Палестину в 975 г.:

«Мы опустошили совершенно всю триполийскую область, уничтожили виноградники, оливковые деревья и сады; мы всюду несли разорение и все области предали полному разорению. Но жившие там африканцы (подданые египетских Фатимидов) дерзнули выступить против нас войной. Тогда мы напали на них и истребили до последнего… Вот, ты знаешь, какие победы Бог даровал христианам, чего никогда прежде не было. В том городе Габаон мы обрели Христа, Бога нашего, священный сандалий, в котором Он ходил в мире. Там же мы добыли волосы с головы Предтечи».

Император заявляет, что всё предприятие было сотворено при непосредственной поддержке Всевышнего. И прежде всего эта поддержка ощущается византийским воинством, когда ему удается захватить те или иные города, связанные с христианскими святыми или мучениками.

А это его же поход на Святослава:

«Император поднял крестное знамя и стал спешить [с походом] против тавроскифов. Прямо из дворца он отправился помолиться Богу во всеми почитаемый храм Христа Спасителя, находящийся в Халке… Оттуда, он пришел в знаменитый святой храм божественной Премудрости и стал молиться о ниспослании ангела, который бы двигался впереди войска и руководил походом; затем при пении гимнов он направился в славный храм богоматери, расположенный во Влахернах. Вознеся надлежащим образом мольбы к Богу, он поднялся в находившийся там дворец, чтобы посмотреть на огненосные триеры» (Лев Диакон. История, VIII, 1).

Порой можно было мобилизовать Бога и напрямую, минуя патриарха:

«И вот Алексей созвал воинское и священническое сословие и вечером отправился в Великую церковь в сопровождении самого патриарха Николая. Император написал на двух дощечках по вопросу, следует ли выступать против куманов или нет, запечатал их и велел корифею положить на святой престол. Ночь прошла в пении молитв. На рассвете в алтарь вошел положивший дощечки, взял одну из них, вынес и на виду у всех вскрыл и прочел. Это решение самодержец принял как божий глас, он с головой ушел в заботы о предстоящем походе и стал письмами собирать отовсюду войско. И вот, хорошо подготовившись, он двинулся навстречу куманам» (Анна Комнин. Алексиада. 10, 2).

В ином случае:

«Император боялся, что по пути в Иконий его войско из-за недостатка пищи падет жертвой голода, и в то же время опасался ожидавшегося наступления варваров. И вот он принимает разумное и смелое решение — спросить бога, как ему поступить, — отправиться к Иконию или же выступить против варваров, находившихся у Филомилия. Он записал свои вопросы на двух листках, положил их на святой престол и провел всю ночь в усердных молитвах и песнопениях. Утром явился священник, в присутствии всех развернул один из листков и прочел самодержцу повеление отправляться по дороге в Филомилий» (Там же. 15, 4).

Иной способ согласования своих боевых действий с Богом:

«Император испытывал опасения, что при его выходе богоматерь во Влахернах не явила обычного чуда. Поэтому он задержался на четыре дня, а затем после захода солнца отправился назад и, скрытно войдя вместе с немногими спутниками в святой храм Богоматери, исполнил там обычные песнопения и усердно сотворил молитву. Затем, после того как свершилось обычное чудо, он с благими надеждами вышел из храма. На следующий день император отправился по направлению к Фессалонике» (Там же, 13, 1). (Речь идет о «вторничном чуде»).

Конечно, византийцы на войну мобилизовывали не только Бога, христианских святых и их благодатные силы, но и астрологию и магию: «Астроном Иоанн, увидев царя, сказал: „Господин, статуя, стоящая в арке на Ксиролофе и обращенная на запад, — Симеона. Если отрубишь ей голову, в тот же час умрет Симеон“. И ночью послал царь Роман отрубить голову статуе. В тот же час скончался Симеон в Болгарии, который погиб, охваченный безумием и терзаемый сердечной болезнью» (Продолжатель Феофана 6, 21). Это 927 год и речь идет о том, как византийцы представляли себе смерть болгарского царя Симеона (сына крестителя Болгарии царя Бориса, и, значит, уже христианина).

Но и магия и астрология должны были или открыть волю Бога или склонить ее на нашу сторону. Как и церковные посты, молитвы, раздача милостыни нищим и монастырям и т. п. Война была повседневностью. И религия была повседневностью. Понятно, что они не просто соприкасались, но и пронизывали друг друга насквозь. Даже отшельники и пустынники помогали царям и их армиям.

Было и исключение: «Причиной войн, полагаю, не являются, как говорят многие, движения звезд или судьба и противный разуму рок. Если бы предначертанное судьбой торжествовало во всем, то была бы отнята у людей свободная воля и право выбора. И божество. как думаю, нельзя полагать причиной убийств и сражений. Я и сам бы не сказал и не поверил бы никому, утверждающему, что высшее благо, изгоняющее всякое зло, радуется сражениям и войнам» (Агафий Миринейский. О царствовании Юстиниана 1, 1). Но Агафий особый автор. Свою литературную деятельность он начал с написания труда «Дафниака» (Δαφνιακά) аж в девяти книгах. И было это поэтическим изложением эротических мифов эпическим размером. И вообще до конца жизни он был сторонником веротерпимости. Надо сказать, что такие необычные люди прошли через всю историю Византии. Но не они создавали мейнстрим ее идеологии.

И в этой идеологии оформляется важнейшая черта «священной войны»: император ощущает себя орудием Бога. «Сердце царево в руце Божией» — тысячекратно повторялось во всех православных царствах. И если сердце царя повернулось к мечу, значит, это Господь так его направил и управил. Война в таком случае становится уже не императорской, а Божьей, не земной, а небесной.

Также важно помнить, что император в византийской церковной идеологии имел высочайший религиозный статус и именовался божественнейшим. Понятно, что и его решения о начале войны считались боговдохновленными.

А еще многие из них канонизированы. А воля и поступки святого — это, понятно, воля Бога и образец для подражания.

Жития святых византийский царей и цариц лучше вообще не сверять с историческими хрониками. А если при чтении источников вставлять слово «святой» каждый раз, когда упоминается имя канонизированного царя, то когнитивно-нравственный диссонанс будет неизбежен:

Весной 960 года греки перенесли борьбу с мусульманами на Крит: они осадили главную крепость арабов на Крите — Хандак (ныне Ираклион). Часть арабских войск при попытке прорыва была перебита. Никифор приказал отрезать головы убитых. Часть голов, насадив на копья, он выставил против стен, а остальные приказал забрасывать камнеметами в город. Наконец, Хандак пал 7 марта 961 года. Город подвергся ужасной резне, а затем был разрушен до основания, после чего ромеи возвели недалеко от этого места крепость Теменос.

Итак, берем первоисточник — «Историю» Льва Диакона — и делаем вставку слова «святой» перед именем полководца:

«…состоявшее из сорока тысяч варварское войско стало жертвою ромейских копий и было полностью истреблено. К этому новому трофею святой Никифор присоединил еще и другой трофей: он приказал отрубить, головы у всех убитых и нести их в походных сумках в лагерь; каждому, кто принесет голову, он обещал денежную награду. Все воины с радостью стали выполнять этот прика. Они отрезали головы варваров и укладывали их в сумки. На следующий день, как только лучезарное светило поднялось над горизонтом, святой Никифор приказал насадить часть варварских голов на копья и расположить рядами на воздвигнутом им валу, другую же часть бросать камнеметами в город. Когда критяне увидели строй копий, утыканных головами, и убедились, что эти головы и другие, что летели по направлению к городу и ударялись о зубцы стен, принадлежали их соотечественникам и родственникам, их охватил ужас и безумие: они оцепенели от неожиданного душераздирающего зрелища. Раздавались вопли мужчин и рыдания женщин, и казалось, что город, где все рвали на себе волосы и оплакивали горячо любимых близких, уже взят… Святой Никифор приказал разрушить окружавшие его стены и вывел свое войско в новые области. Разграбив их, обратив жителей в рабство, он без кровопролития подавил всякое сопротивление» (кн. 1, 8 и кн. 2, 8).

Напомню, что этот Никифор II Фока был канонизирован.

Как начался этот критский поход?

«Доместика схол Никифора Фоку царь произвел в магистры и послал на Восток против врагов Христа» (Продолжатель Феофана. 6, 6). «Движимый божественным рвением самодержец Роман собрал отовсюду военные корабли и решил направить их к Криту» (6, 8).

Далее уже командующий экспедиционной армией Никифор вдохновляет своих воинов:

«Мои братья и соратники, вспомним о страхе Божьем, сразимся, чтобы отомстить за оскорбление Бога, доблестно встанем на Крите против воителей нечестия, вооружимся верой — убийцей страхов. Выстоим и выдюжим в борьбе с врагами Христа, и Бог Христос поможет нам, погубит врагов наших и разорит крепость хулителей Христа» (7, 12).

Подбадривая своих воинов во время тяжелой зимовки 960–961 годов:

«Никифор сладостными речами удержал их всех. А сказал он следующее: „Бог Христос поможет нам, погубит врагов наших и разорит крепость хулителей Христа“» (6,12).

Рукопись Продолжателя Феофана на этом обрывается, но рассказ продолжает Лев Диакон:

«Стратиг ромеев Никифор велел воинам сомкнуть щиты и выставить копья, приказал вынести вперед знамя с изображением креста и, возгласив боевой клич, двинулся прямо на варваров» (1, 3).

«Он созвал всех военачальников к своему шатру и громко провозгласил следующее: Я думаю, что никто из вас не забудет жестокости и зверства потомков рабыни, агарян. Провидение не позволило этим лжецам, этим ненасытным зверям, истребить до конца христианский народ. Доказательством сказанному служит недавняя [наша] победа. Мы едва успели завершить плавание и выйти на остров, нас еще мутило от путешествия по морю, а мы уже с помощью Всемогущего обрекли большинство варваров мечу, остальных же без труда заперли в городе» (1, 6).

По возвращении в Константинополь «весь город собрался на его триумф», следом за победителем «шла собранная в несметном множестве толпа обращенных в рабство варваров» (1, 9).

По крайней мере с XII в. это было сознательной политикой, направленной на пополнение собственного людского ресурса. Алексей I Комнин, позвращаясь из похода в Анатолию в 1114 г. и отбиваясь от непрестанных нападений тюрков, использовал изобретенное им новое построение войска на марше. В этом построении обоз и гражданские находились посредине колонны, окруженные плотными рядами воинов. Среди гражданских, защищаемых таким образом, Анна Комнин упоминает «всех военнопленных с женщинами и детьми» (Алексиада. XV.4, XV.7).

Пленных мужчин, женщин и детей по закону войны (νόμῳ πολέμου) обращали в рабство.

Но только ли в рабство были обращены эти люди? Конечно, их понуждали и к крещению.

Захватывая новые территории (или «освобождая» былые владения Римской империи), Византия никогда не предполагала, что на этих землях местные жители сохранят свою прежнюю веру. Законы о непременной верности имперской ортодоксии тут же вводились в действие.

Это касалось и тех жителей, что оставались на своей земле, присоединенной к Империи, и тех, что были депортированы. Христианизация пленных являлось важной частью византийской политики по отношению к пленным и носило название культурной ассимиляции. Эта практика могла применяться как к военным, так и к мирным жителям, попавшим в плен. Вероятно, основным и главным условием сохранения жизни и дальнейшего безопасного пребывания иностранных пленников на территории империи было принятие христианства. Среди захваченных в плен людей находились женщины и дети, для которых в Константинополе были организованы специальные учреждения. Для детей, оставшихся без родителей — специальные детские дома, для женщин — приюты и богадельни. Анна Комнина сообщает о реорганизованном ее отцом Алексеем I Комниным сиротском приюте, где дети варваров имели возможность получить знания о греческом языке и об основах христианской религии.

Византийцев волновал вопрос — как быть с пленными, взятыми на территориях, которые в недавнем прошлом были имперскими, потом попали под власть мусульман, а затем были возвращены. Вот есть пожилой пленник. Он уверяет, что в детстве был крещен (или во времена еще греческого владычества, или вскоре после его прекращения, когда христианские традиции пусть на бытовом уровне, но были еще живы), потом принял ислам. Крестить его или нет? Каноны запрещают повторное крещение.

При патриархе Луке Хрисоверге (1157–1170) для решения вопроса созвали синод. Он постановил, что тех, кто был полонен в землях неверных, надо крестить без разбирательств. Даже детей православных гречанок из тех земель следовало крестить заново, если только нет верных свидетелей тех крестин. Более того, синод вообще отверг детские крещения, совершаемые по суеверным мотивам: в мусульманской Анатолии крещение младенцев было в обычае, ибо, как полагали родители, оно уберегало детей от демонов и избавляло их от «запаха псины» (κατὰ κύνας ὄζειν). Синод постановил, что описанное крещение выполняло функции целебного средства и принималось скорее ради телесного попечения, но не духовного очищения и обретения правой веры. Соответственно, такое крещение агарян признавалось недействительным.

Эта тема обсуждалась и в следующем, XII, столетии патриархом Вальсамоном, и канонистом Матфеем Властарем в XIV веке. Властарь добавляет новые детали относительно обычаев агарян, крестивших своих детей: «У весьма многих из агарян есть обычай — своих новорожденных младенцев обреза́ть не прежде, чем христианские священники, состоящие у них в подданстве, хотя и против воли, принуждены будут их окрестить» (Синтагма. Буква В. Глава 3–я — О крещаемых младенцах агарянских). А «в сомнительных случаях несомненное должно человеколюбиво одерживать победу», то есть крестить.

Свободно исповедовать ислам на византийской территории могли только подданные мусульманских государей, в том числе военнопленные, торговцы и дипломаты. Именно их нужды обслуживали мечети, существовавшие на территории империи. Именно для иностранцев-мусульман в XIV–XV вв. в Константинополе, под давлением османов, учреждались шариатские суды кадиев.

Границы терпимости видны на примере Кайкавуса II — главы Конийского султаната сельджуков в Малой Азии, который был вынужден бежать и просить убежища в Константинополе. В 1265 г. он всё же устроил заговор против императора Михаила VIII Палеолога. Заговор провалился. Байбарс ал-Мансури дает продолжение истории:

император «распорядился, чтобы собрали всех тюрков, кто имел отношение к ним, из воинов и рабов, простолюдинов и слуг. Все они были собраны в Великой церкви, и явились высшие клирики и чиновники и предложили им принять христианскую веру. Те из них, кто крестился, остались невредимыми, а тех, кто во что бы то ни стало хотел остаться в мусульманстве, ослепили».

Прибывшие в его свите мусульмане на византийской территории считались подданными иностранного государя и в этом качестве на законных основаниях сохраняли свою веру. Однако после провала заговора Кайкавуса и его побега статус его людей изменился: их стали рассматривать в качестве военнопленных или новых поселенцев, которые, как лица экспатриированные, подпадали под юрисдикцию императора и, следовательно, римского и канонического права. Пскольку ислам в византийской церковной традиции квалифицировался как язычество, а в соответствии с гражданским законодательством исповедание любого варианта язычества было незаконным на территории империи, мусульмане Кайкавуса не имели другого выбора, кроме крещения.

Для пленных принятие христианства являлось в какой-то степени способом обретения личной свободы, поскольку таким образом они избегали тюрьмы и могли быть переселены в отдаленные фемы империи, либо продолжать службу на стороне Византии. Никита Хониат сообщает, что:

«порой количество пленных, принявших христианство, было настолько велико, что они могли составлять целые селения единоземцев… Последний эмир острова Крит Абд аль-Азиз и его сын, известный византийцам под именем Анемас были схвачены византийцами во время отвоевания острова в 961 г. и доставлены в Константинополь. Там они приняли участие в триумфальном шествии завоевателя и будущего императора Никифора II Фоки. Поселившись в столице, Анемас обратился в христианство и присоединился к византийской армии в качестве имперского телохранителя».

Так же было и в Московии: диакон Павел Алеппский сообщает в середине XVII века, что после набегов московских войск на татарские земли и пленения жителей:

«У каждой богатой женщины бывает 50, 60 рабынь и у каждого важного человека — 70, 80 рабов. Они обращают их в христианство, хотят ли они или нет, их крестят даже насильно. Если потом увидят, что они хорошо ведут себя, и усердны в вере, то их женят между собой и детям их дают наилучшие имена. Мы заметили в них набожность и смирение, каких не встречали и среди лучших христиан: они научились тайнам веры и обрядам и стали такими, что лучше и быть нельзя».

«По взятии Смоленска царь нашел в нем много евреев, которые скрывали себя, переодевшись христианами, но московиты узнали их по неумению делать крестное знамение. По приказанию царя всех их собрали и потребовали, чтобы они крестились, если хотят спасти себе жизнь; кто уверовал и крестился, тот сохранил свою жизнь, а тех, кто не пожелал, посадили в деревянные дома и сожгли».

«В Смоленске в плен было взято более 100 000… Восемь мальчиков и девочек продавали за один рубль. Что касается городов, сдавшихся добровольно, то тех из жителей, которые приняли крещение, оставляли, обеспечивая им безопасность, а кто не пожелал креститься, тех изгоняли».

Это к вопросу о том, что якобы необходимым признаком крестового похода является намерение обратить в свою веру покоренных жителей новых территорий. Как видим, и это тоже было в истории православных.

Логика требует вслед за тезисом «с нами Бог» сказать противоположное: «Наши враги — враги Бога». И, конечно, это было сказано.

Прокопий Кесарийский, в седьмом веке говоря о более ранних войнах, употребляет именно эту формулу:

«В следующем году [544 г.] Хосров, сын Кавада, в четвертый раз вторгся в землю римлян, двинув войско в Месопотамию. Это вторжение было совершено Хосровом не против Юстиниана, василевса римлян, и не против кого-либо другого из людей, но исключительно против Бога, которому единому поклоняются христиане» (Прокопий. Война с персами 26. 2).

Но Бог Свою войну ведет с Сатаной. Значит, и противники христианских армий просто обязаны быть сатанистами. Понятно, что добрые чудеса помогают грекам, а у сарацин чудеса демоничны:

«…и две башни вместе с находившейся между ними частью стены, внезапно растрескавшись, осели и рухнули, обвалившись, на землю. Изумленные неожиданным зрелищем и устрашенные сверхъестественностью происшедшего, критяне некоторое время уклонялись от сражения. Но вскоре, вспомнив о том, что им грозят пленение и рабство, враги плотно сомкнули строй, с поразительным мужеством встретили устремившуюся через пролом в стене фалангу ромеев и, презирая опасность, с нечеловеческой яростью вступили в бой за свою жизнь» (Лев Диакон 1,7).

Для закрепления доктрины священных войн-крестовых походов недоставало одного: обещания рая всем воинам (см. об этом главу «Все солдаты попадают в рай»).

При этом, наверное, ни одна война на свете не велась из исключительно религиозных мотивов (в том числе и «крестовые походы»). При этом даже у самых религиозных конфликтов есть и другие причины — экономические или какие-то еще.

И собственно Крестовых походов вообще не было бы, если бы о них не просила и в них не участвовала православная Византийская Империя.

Первый крестовый поход собрался по просьбе православного византийского императора Алексея I Комнина, обращенной им к папе Урбану: он хотел выгнать сельджуков из Анатолии. Крестоносцы помогли Алексею покорить Никею (1097 г.), а потом, пройдя центральную Анатолию, византийская армия смогла отвоевать у турок западное побережье Малой Азии. Хотя соглашение между Византией и крестоносцами было нарушено из-за того, что Алексей не смог участвовать в осаде Антиохии (1098 г.), а Боэмунд (сын Гвискара) впоследствии отказался сдать город, тем не менее руководство Алексея Крестовым походом означало для империи возврат наиболее финансово значимых областей Анатолии.

Хронист Первого похода пишет: «Патриархом в то время был Симеон, добрый, мудрый, благочестивый и очень религиозный человек». И этот иерусалимский патриарх сказал идеологу похода, Петру Пустыннику (Petrus Ambianensis):

«Мы часто молимся и просим нашего Господа проявить к нам свою милость и благоволение, но мы всегда видим, что нашими молитвами не искупить нашей вины. Мы, конечно же, очень сильно виноваты перед нашим Господом, который своей мудростью оставляет нас в плену. Однако же слава стран по ту сторону гор невероятно велика, репутация людей там, и, в частности, Французов [таких же, как и ты], как хороших Христиан и очень твердых воинов разнеслась по свету, и за это наш Господь предоставил им сейчас великий мир и благородную силу. Если бы случилось так, чтобы они попросили нашего Господа, чтобы он сжалился над нами, или же сами приняли решение спасти нас, [тогда] мы смогли бы надеяться на то, что Господь спасет нас, завершив Вашу работу» (Гийом Тирский. История священной войны христианских государей в Палестине и на Востоке).

Позже грекам очень не понравилось, что Четвертый Крестовый поход в 1204 году разгромил их столицу. И опять же византийский принц Алексей попросил крестоносцев зайти к нему, чтобы прогнать своего дядю Алексея III Ангела и помочь унаследовать престол своего отца, Исаака II Ангела, по-братски свергнутого еще в 1195-м году.

Вообще надо заметить, что разрыв Константинополя и Рима был легко забываемой формальностью вплоть до этого разгрома Константинополя крестоносцами. Например, в 1074 году брачный договор между византийским императором Михаилом Дукой и норманско-сицилийским герцогом Робертом Гвискаром обещал двухлетнего сына императора в мужья дочери герцога. Гвискар — злейший враг Византии: отвоевал у нее Сицилию и Апулию (южную Италию). Но турецкая угроза заставляла искать союзников и среди врагов. Договор скреплен подписью патриарха Иоанна («Иоанн, наименьший архиепископ Константинополя Нового Рима»).

Гвискар в 1059 году принес вассальную присягу римскому папе. Выполняя свой вассальный долг перед папой, Роберт последовательно вытеснял из своих владений византийский обряд, заменяя его латинским. С этой целью греческий епископат по мере смерти архиереев последовательно заменялся латинским. Вроде бы раскол между двумя Римами уже объявлен (1054). Но этот договор составлен так, будто церковного разрыва нет. Нет и речи о конфессиональных переходах. Гвискару даже была обещана хиротония (возведение в сан нобелиссима — хиротониа новелисиму) — полу-церковная, полу-придворная церемония, проводившаяся во время богослужения в храме Софии.

И, кстати, внук киевского князя Ярослава Мудрого стал одним из организаторов и вождей Первого крестового похода: сын Анны Ярославны Гуго Великий, граф Вермандуа (1057–1102), принимал участие в битве при Долирее (1 июля 1097 года), был тяжело ранен в Каппадокии, отчего и умер 18 октября 1102 года.

Так что даже западные крестовые походы — это и часть православной истории тоже. Но и без римских пап Византия умела и любила вести собственные священные войны.

Отправить