Дом стоял примерно в двух километрах от фабричного участка с реконструированным подвалом — неподалёку от канала Штендик, в том особом городском безмолвии, которое бывает лишь там, где жизнь давно отступила.

Сведения в договоре аренды не были преувеличением: здание действительно оказалось непригодным для жилья. Участок площадью около тысячи квадратных метров — заросший, одичавший, давно брошенный на произвол судьбы — с трёх сторон был стиснут строительным забором, с четвёртой — высокой сеткой. Единственным входом служила примерно метровая щель в углу между этими двумя преградами: узкая, как рана.

Сам дом был одноэтажным, но внушительным — метров пятнадцать на двадцать. Грязно-серая штукатурка местами обвалилась, обнажив выцветший красный кирпич — словно кожа, содранная с живого человека. Окна забиты деревянными щитами; в двух зияли сантиметровые щели с рваными краями. Тёмно-бурая дверь висела перекосившись — но, судя по всему, ещё закрывалась. Здание смотрело на пришедших с молчаливой, давящей угрозой.

Они дождались бойцов SEK — те подъехали вскоре после них. Эрдманн наблюдал, как те выбираются из двух тёмных лимузинов: в жёстком снаряжении, в чёрных бронежилетах поверх формы — молчаливые, собранные, похожие на спецназ из американских боевиков. Всё происходило быстро и почти беззвучно: через несколько минут десять человек уже рассредоточились вдоль передней линии забора и замерли в ожидании команды.

Маттиссен коротко переговорила с командиром группы и достала из багажника чёрного «А6» два бронежилета. Надев свой, она привычным движением извлекла табельное оружие. Эрдманн повторил то же самое. Маттиссен подала знак командиру.

Согнувшись, они один за другим протиснулись сквозь щель в заборе. Эрдманн почувствовал, как сердце колотится с удвоенной силой, пока они с Маттиссен добирались до фасада и осторожно приближались к двери. В голове билась одна-единственная мысль: там ли она? И не убила ли уже кого-то снова?

---

XVI.

В то же самое время.

 

Чудовище вернулось уже какое-то время назад. Она слышала, как приоткрылась дверь и впустила внутрь темную фигуру, но ей было всё равно. Слышала она и то, как другая пленница, эта Нина, начала жалко всхлипывать и скулить. Ей было плевать.

Даже то, что чудовище не подошло к ним сразу, а принялось возиться с какой-то аппаратурой посреди комнаты, не вызывало у неё ни малейшего интереса. Лишь когда глаза резанула ослепительная вспышка, она с трудом приподняла тяжелую голову на пару сантиметров и зажмурилась. Должно быть, это был луч мощного фонаря, направленный прямо на неё.

Свет тут же погас. Сначала перед глазами плавало лишь огромное черное пятно, но затем зрение прояснилось, и она поняла, чем всё это время занималось чудовище. Посреди помещения высились два штатива. На одном был закреплен тот самый длинный фонарь-дубинка, который только что ослепил её. Его луч по-прежнему смотрел в её сторону. Взгляд скользнул ко второму штативу. На нём покоилась видеокамера.

Разум начал лихорадочно осмысливать увиденное. И внезапно всё равнодушие испарилось. Осознание того, что должно произойти дальше, прошило тело, словно электрический разряд. Возможно, инстинкт самосохранения сработал в последний раз: мысли вдруг обрели кристальную ясность. Настолько пугающую ясность, что она абсолютно точно поняла замысел чудовища.

И в ту же секунду зловещий шепот подтвердил её догадку: — Сейчас мы экранизируем «Сценарий».

Чудовище собиралось снять на видео, как будет её убивать.

 

Вопреки ожиданиям Эрдманна, дверь закрывалась не до конца. Она оставалась приоткрытой, а её нижний край намертво застрял в полу. Двоим бойцам спецназа пришлось приподнять тяжелую створку, чтобы открыть её хоть сколько-нибудь бесшумно.

Внутри царил мрак — окна были наглухо заколочены. Лишь тусклый свет, сочащийся сквозь щели между досками, хоть как-то рассеивал эту густую темноту. Эрдманн вошел первым. Сделав пару шагов, он замер, давая глазам привыкнуть к скудному освещению. Позади него по грязному полу захрустели тяжелые ботинки быстро продвигающихся следом спецназовцев.

Они оказались в неком подобии прихожей, плавно переходящей в более просторное помещение. Слева темнел лестничный пролет, ведущий вниз. То тут, то там громоздились остовы старой, местами переломанной мебели. Всё вокруг было покрыто толстым слоем пыли. В тонких лучах света, пробивающихся сквозь щели в комнату, кружился дикий хоровод потревоженных пылинок.

Один из спецназовцев обогнул Эрдманна и взял инициативу на себя. Двое других последовали за ним, и лишь затем рядом выросла фигура Маттиссен. Вместе они двинулись вслед за штурмовой группой вглубь большой комнаты — возможно, бывшей гостиной, — из которой вели три двери. Идущий впереди боец остановился и подал остальным знак рукой. Спецназовцы беззвучно распределились по трем проходам и один за другим покинули комнату.

Маттиссен тронула Эрдманна за плечо и указала назад. Комиссар без слов понял, что она имеет в виду. Подвал. Он развернулся и пошел вслед за напарницей. Впереди них двое бойцов уже осторожно спускались по ступеням. Полицейские двинулись следом.

Лестница обрывалась в коридоре, куда не проникало ни лучика света. Спецназовцы включили тактические фонари, убавив яркость до минимума — ровно настолько, чтобы различать ближайшее окружение. Коридор оказался коротким, метров пять в длину, что никак не вязалось с общими габаритами дома.

Наверняка есть и вторая лестница, ведущая в другую часть подвала, — подумал Эрдманн.

По обе стороны коридора виднелось по одной двери. Бойцы заняли позиции возле каждой из них, готовясь беззвучно нажать на ручки. Они обернулись к Эрдманну и Маттиссен, дожидаясь, пока комиссары подойдут вплотную. Когда полицейские оказались прямо за их спинами, один из спецназовцев коротко кивнул. Но еще до того, как они успели распахнуть двери, раздались крики.

---

XVII.

В то же время.

 

Кажется, Нина тоже начала осознавать происходящее. Её жалобное скуление сначала стало громче, затем резко оборвалось, и она заговорила.

— Что… что вы делаете? — Голос Нины дрожал, срываясь от слез и липкого страха.

Хайке повернула голову на своем лежаке, чтобы видеть соседку. Та лишь мельком взглянула на неё и тут же снова уставилась в центр комнаты.

— Зачем вам камера? — Несмотря на то, что каждое движение грозило ей удушьем, Нина принялась отчаянно дергать путы, но почти сразу захрипела и замерла. Она зашлась кашлем. — Что… — снова приступ кашля. — Чего вы хотите? Мы можем сказать на камеру, чтобы все ваши требования выполнили. Тогда вы нас отпустите. Мы могли бы… или вы хотите, чтобы мы передали послание господину Яну? Мы сделаем всё, что вы…

Нина осеклась. Её глаза в ужасе расширились. Хайке снова повернула голову, чтобы посмотреть, что так напугало девушку. Чудовище держало в руке скальпель и как раз снимало с него защитный колпачок.

Теперь и Хайке начала рваться из своих пут. Она тоже пыталась хоть что-то сказать — умолять, просить о пощаде, — но из пересохшего горла не вырвалось даже жалкого хрипа.

Чудовище встало за камеру и принялось что-то настраивать. В ту же секунду вновь вспыхнул ослепительный свет. Хайке больше не видела, что происходит впереди, но отчетливо слышала, как чудовище медленно, тяжелыми шагами приближается к ней. А затем раздался шепот, совсем рядом с её ухом:

— Сейчас. Сейчас ты всё увидишь.

Она извивалась, игнорируя невыносимую боль, сковавшую всё тело. Из её рта всё же вырвался сдавленный, каркающий звук. Позади неё Нина сорвалась на пронзительный визг. И сквозь пелену собственного страха, паники и боли Хайке Кленкамп услышала, как с грохотом распахнулась дверь. А затем оттуда вдруг раздался крик. Это был другой голос. Мужской.

---

 

Отправить