Стефан Эрдманн нашёл Андреа Маттиссен в лучах низкого апрельского солнца — она стояла на коленях перед клумбой, когда он вошёл в её маленький сад. Опираясь левой рукой на песчаный участок между двумя кустами, она сильно наклонилась вперёд и правой рукой в перчатке методично обрывала увядшие листья.

Эрдманн прошёл через передний двор, поскольку на звонок никто не отреагировал. Она ещё не заметила его, когда он остановился прямо за её спиной и произнёс:

— Какое необыкновенное зрелище.

Маттиссен вздрогнула и едва не рухнула лицом в кусты — лишь в последний момент успела упереться свободной рукой. Снизу вверх она метнула на него разъярённый взгляд.

— Господин Эрдманн! Что это значит? Вы с ума сошли — подкрадываться вот так?

— Госпожа старший комиссар на четвереньках… — Он протянул ей руку. — Разрешите помочь?

Маттиссен проигнорировала протянутую руку. Одним движением — куда более лёгким, чем можно было ожидать от женщины за сорок, — она выпрямилась и посмотрела на нового напарника с боевым блеском в глазах.

— Если вы считаете себя остроумным — напрасно. Что вам здесь нужно и с какой стати вы лезете в мою личную жизнь?

Эрдманн молча наблюдал, как она сняла резинку для волос, убрала несколько тёмных прядей с лица и снова собрала длинные волосы в хвост. Лишь после этого ответил:

— Дежурный по полиции пытался до вас дозвониться, а поскольку вы не брали трубку — позвонил мне. Я сказал ему: никаких проблем, я, разумеется, всегда готов к службе. — Он выдержал короткую паузу, с удовольствием наблюдая за ошеломлённым выражением на её лице. — Ваша машина стоит у дома. Вы не открывали. Вот я и подумал: загляну-ка в сад. И что же — нахожу вас на коленях.

На лбу Маттиссен залегли глубокие складки, и на мгновение показалось, что она вот-вот бросится на него. Но она вдруг замерла, поспешно потянулась назад к поясу джинсов — туда, где в маленьком кожаном футляре жил мобильный телефон. Вытащила его, взглянула на экран, несколько раз нажала на кнопку и с усталым вздохом опустила руку. Чувство вины было написано у неё на лице.

— Разряжен.

 

Он видел Маттиссен уже не раз — здоровался мельком в коридорах, — однако по-настоящему они начали работать вместе лишь три дня назад: в Особой следственной группе «Хайке» (BAO Heike), созданной после исчезновения Хайке Кленкамп.

Двадцатиоднолетняя дочь издателя «Гамбургской общей ежедневной газеты» не вернулась домой во вторник вечером после посещения паба. В среду утром Дитер Кленкамп позвонил своему другу — начальнику гамбургской полиции. Тот на всякий случай проинформировал руководителя 4-го отдела земельного уголовного розыска (LKA 4), криминального советника Яна Эккеса, хотя на столь раннем этапе прямой необходимости в действиях ещё не видел: никаких признаков преступления не было.

В подавляющем большинстве случаев молодые люди от пятнадцати до двадцати пяти лет через сутки весело объявлялись вновь — переночевав у друзей или досидев до утра на вечеринке, — и сами удивлялись панике, которую успевали поднять вокруг себя. Но здесь имелась подруга, которая провожала Хайке до дома и рассталась с ней всего в нескольких сотнях метров от особняка семьи Кленкамп. Она рассказала отцу Хайке, что его дочь была очень уставшей и хотела сразу лечь спать.

То, что пропавшая девушка — дочь издателя второй по величине гамбургской ежедневной газеты и личного друга начальника полиции Раймана, — придавало делу особую остроту. А когда в начале среды после обеда женщина, жившая всего в двухстах метрах по той же улице, позвонила в дверь городской виллы Кленкампов и передала домработнице сумочку Хайке — с кошельком, водительскими правами и удостоверением личности, найденными в живой изгороди перед её домом, — уже через несколько часов была создана BAO Heike под руководством первого старшего комиссара Георга Штормана.

В группу, помимо ещё шести сотрудников, вошли старший комиссар Андреа Маттиссен в качестве заместителя Штормана — и он, Стефан Эрдманн.

Трёх дней оказалось вполне достаточно, чтобы он окончательно убедился: Андреа Маттиссен, пожалуй, самая педантичная полицейская, какую ему доводилось встречать. Лишённая чувства юмора, судя по всему, не пьющая вовсе — если она не зарывалась в служебные инструкции и не наставляла коллег-мужчин, как им следует себя вести, то бегала по лесу или методично поглощала какую-нибудь здоровую еду. Она действовала ему на нервы — тем более что была выше по званию и давала это почувствовать при любом удобном случае.

 

То, что дежурный по полиции не смог до неё дозвониться лишь потому, что идеальная госпожа старший комиссар забыла зарядить телефон, — это ему почти доставило удовольствие.

— Со мной такого ещё никогда не случалось, — сказала она. — Позор. В чём дело? Хайке Кленкамп?

— Да. Нам нужно ехать в управление. Шторман уже там. Дежурный сказал — появилось что-то странное, похоже на зацепку. Больше я ничего не знаю.

— Я буду готова через две минуты, только переоденусь. — Она оставила его стоять и через террасную дверь исчезла в доме.

Эрдманн попробовал заглянуть через большое окно внутрь. Ему очень хотелось понять, как живёт эта женщина. Но солнце отражалось в стекле, и ничего не было видно. Да и стоял он слишком далеко. Скорее всего, её гостиная обставлена в стиле бидермейер — это бы ей подошло.

Он оглядел маленький сад — ещё по-зимнему голый, но ухоженный, — провёл взглядом по задней стене белого одноэтажного дома и двинулся к террасе с огромным окном. Может, всё-таки удастся заглянуть…

Не удалось. Не успел он дойти до края бежевых террасных плит, как Маттиссен уже снова стояла в дверях. Теперь на ней были чёрные джинсы и облегающий бежевый пуловер с вырезом-мысом; на руке висела коричневая кожаная куртка. Эрдманн против воли отметил, что одежда подчёркивает её спортивную фигуру и выглядит вполне прилично.

— Вы всё ещё здесь торчите, — сказала она и покачала головой, словно не верила собственным глазам. — Думаете, я оставлю террасную дверь открытой? Идите к парадному входу, я выйду через него. — И уже поворачиваясь, добавила: — Иногда даже старшему комиссару позволительно немного думать.

Эрдманн почувствовал, как в нём поднимается злость, и поймал себя на вопросе: а только ли её реплика тому виной? Он вышел из сада по узкой дорожке вдоль дома и оказался у парадного одновременно с ней. Маттиссен решительно направилась к серебристому «Гольфу» из служебного автопарка LKA — на нём она ездила всё то время, пока они работали вместе.

— Идёмте, поедем на моей. — Она кивнула в сторону обочины, где стоял чёрный «Пассат» Эрдманна. — Свою можете оставить здесь, я потом вас сюда же и привезу.

Эрдманн направился к водительской двери «Гольфа», но прежде чем он успел её открыть, Маттиссен уже устроилась на пассажирском сиденье.

Вот тебе и «потом привезу» — госпожа старший комиссар желает, чтобы я возил её в её же машине, — мелькнуло у него, хотя он сознательно обходил стороной тот факт, что по негласным правилам младший по званию за рулём сидит чаще. Пока он регулировал положение сиденья, до него с холодной отчётливостью дошло: он просто хочет злиться на Маттиссен.

— Ещё одно слово о нашем сотрудничестве, господин Эрдманн, — произнесла она ровно, когда он выехал с её подъездной дорожки на улицу.

Ага, вот оно. Он бросил быстрый взгляд в её сторону, стараясь придать лицу выражение невинного любопытства.

— Мне ясно, что я вам особенно не нравлюсь, и могу вас уверить — мне это совершенно безразлично. Я не рвалась в эту BAO, но наверху так решили. И то, что мы будем работать вместе, — тоже. Причём над делом, где в худшем случае речь идёт о человеческой жизни. Здесь нет места для игр в статус и тому подобного. Возможно, вы полагаете, что достаточно ходить в дорогих брендовых вещах, чтобы выглядеть как начальник. Это не так. — В подтверждение она демонстративно скользнула взглядом по его дизайнерским джинсам, светло-серому фирменному поло и дорогому антрацитовому пиджаку. — У меня больше опыта и выше звание, и я была бы вам очень признательна, если бы вы раз и навсегда это приняли — и хотя бы в моём присутствии воздерживались от колких замечаний и мелких выпадов. Рассматривайте это как серьёзную просьбу. На этот раз.

Эрдманн притормозил на перекрёстке и снова посмотрел на коллегу.

В первый момент ему хотелось сказать ей всё, что он думает — о ней, о её «опыте», о том, куда она может засунуть свои служебные инструкции вместе с самодовольством. И что его привычка следить за внешним видом не имеет ровно никакого отношения к профессиональной квалификации.

Но в ту же секунду он осознал: она вполне может создать ему серьёзные проблемы — нравится ему это или нет. И что, если не считать выпада насчёт одежды, всё сказанное ею было правдой. Они работают вместе, и важно не то, приятны ли они друг другу, а то, смогут ли найти девушку — и уберечь её от худшего, если её действительно похитили.

Хотя он так и не понял, почему над ним поставили именно Маттиссен. В свои тридцать восемь он был всего на четыре года моложе и имел достаточно опыта, чтобы…

— Итак, господин Эрдманн, каков ваш ответ? — прервала она его мысли, глядя прямо перед собой.

Он слегка наклонил голову и поджал губы — будто взвешивает предложение, от которого волен отказаться.

Наконец кивнул.

— Хорошо. Сосредоточимся на деле.

Убедившись, что дорога свободна, он тронулся. На душе было вполне сносно.

Но её правоты он так и не признал.

---

I.

Несколькими днями ранее.

 

Когда она пришла в сознание, спина горела огнём.

Словно открытие глаз запустило какой-то безумный механизм: пульс мгновенно разнёс невыносимую боль — от точки под левой лопаткой по всей спине, в причудливом, издевательском ритме — а затем с нечеловеческой жестокостью погнал её через всё тело.

Она лежала на животе, на узкой скамье — настолько узкой, что руки свисали по обе стороны. Где-то внизу они были связаны. Ноги тоже почти не двигались: что-то удерживало её за лодыжки.

Она не знала, сколько уже так лежит. Не имела представления, сколько раз сознание уходило в милосердную тьму, чтобы потом снова выбросить её в этот мир боли, холода и сводящего с ума страха.

Время утратило всякий смысл. Она хотела кричать — нет, она должна была кричать, — но из горла просочился лишь хрип, похожий на увядший лист, раскрошившийся между её растрескавшимися губами.

И снова на неё обрушилась паника — столь чудовищная, что породить её не мог бы ни один здравый рассудок. Горло сдавило, дышать становилось всё труднее, почти невозможно…

Она с хриплым стоном вскинула голову — так высоко, как только могла. Всё тело выгнулось в судороге, в которой слились воедино панический голод по воздуху и взрыв боли.

Пока откуда-то из последнего, ещё не разрушенного уголка сознания не донёсся голос, сказавший ей, что нужно успокоиться. Потому что это страх — именно страх — перехватывал дыхание.

Она замерла. Почувствовала, что дышать стало чуть легче, и медленно — очень медленно, потому что каждое движение обходилось адской ценой, — опустила голову.

Когда щека снова легла на твёрдую поверхность, она тихо заскулила, глядя в темноту. Думать словами она уже не могла — разум сам собой начал выдавать образы. Её мамы. Мамы.

Скулёж перешёл в плач — от отчаяния, от боли, от невозможности понять, как это вообще случилось с ней.

Скрип двери заставил её мгновенно умолкнуть.

Она окаменела.

Взгляд упёрся в щербатую кирпичную стену рядом — тусклый свет выхватил её из мрака, и теперь стена заполняла всё поле зрения.

Она прислушивалась в панике, пытаясь уловить за спиной, в той части своей тюрьмы, которую не могла видеть, звук шагов. Но слышала лишь учащающийся ритм собственного дыхания.

Она задержала воздух — и услышала, как сердце бьётся изнутри прямо в барабанные перепонки.

Она цеплялась за безумную надежду, что это чудовище пришло лишь взглянуть на неё. Что оно не причинит ей больше боли.

Только не новая боль. Пожалуйста, только не новая боль.

Куда делась мама?

Ведь только что она была здесь, она…

Сопение.

Вот оно — снова.

Прямо над ней.

---

Отправить