Глава 3

Мы нырнули одновременно — я и На’линнель, эта странная полуводная, полухищная, но почему-то не вызывающая у меня желания ударить её по морде русалка — и первое, что меня встретило, была не вода как таковая, а её мерзкая, вязкая суть, пахнущая всем, чем только может пахнуть городская канализация за сотню лет службы: гнилью, старыми снадобьями, тухлым жиром и, возможно, остатками надежд тех бедолаг, кто когда-то сюда провалился и не выбрался. Я стиснул зубы, на автомате задержал дыхание, морщась и проклиная всё, что движется, включая себя, но через несколько отчаянных гребков муть вдруг отступила, начав рассеиваться, словно признавая моё право двигаться дальше, и вода постепенно стала прозрачнее, чище, будто кто-то снял с неё проклятие — теперь я мог различать свет моей сферы, искрящийся на гранях камня, и даже очертания русалки перед собой, её гибкое тело, извивающееся в толще воды, как живое пламя.

Но вместе с этим (с прояснением и красотой движения) пришёл холод, не просто неприятный, а такой, от которого кожа начинала пощипывать изнутри, мышцы каменели, а сердце сбивалось с ритма, будто оно само не понимало, зачем продолжать стучать, если конец где-то рядом. Это был ледяной ужас, что въедался в меня, как иголки, точечно, болезненно, без лишних предупреждений, и я почувствовал, как руки становятся тяжелыми, пальцы — непослушными, а тело начинает терять связь с волей, превращаясь в бесполезную, дрожащую тушу, которую можно просто утянуть ко дну, как утяжелённый мешок.

И в этот самый момент, когда я подумал, что меня просто выключит от переохлаждения, будто кто-то нажмёт внутренний рубильник и скажет «всё, герой, ты отыграл», внутри меня что-то щёлкнуло — как будто не я сопротивлялся холоду, а тело само решило, что не собирается так просто сдаваться. Плоть наливалась тяжестью, кожа натягивалась плотнее, кости словно звенели от напряжения, и я понял: это она, моя внутренняя тварь, мой демонический подарок, вылезает наружу, приспосабливается, учится дышать через лёд и боль.

Сообщение пронеслось где-то в голове, и я невольно усмехнулся, хотя губы уже почти не чувствовал.

На’линнель, словно ощутив, что я начинаю тормозить, обернулась, не произнеся ни слова, и мягко, но без права на возражение, обхватила меня за грудь и потащила вперёд, двигаясь быстро и мощно, будто сквозь воду плывёт не нежная дева, а подводный смерч, умеющий ласково душить. Я не сопротивлялся, да и не мог — хвост её извивался с такой грацией и силой, что мы мчались сквозь трубы, как стрела, пущенная из древнего лука — бесшумно, точно, стремительно.

Но всё равно было чертовски холодно. Несмотря на сопротивление, несмотря на прирост силы, я чувствовал, как воздух внутри меня тает, как тает жар костра под снегом, и с каждым гребком грудная клетка сжималась всё сильнее, а лёгкие звенели от нехватки кислорода. Я пытался не паниковать, считать про себя, удерживать ритм, но с каждой секундой темнело в глазах, и когда пальцы онемели окончательно, я понял — ещё пара секунд, и я вырублюсь. Я пытался взглянуть на неё, хотел сказать «не успею», но только открыл рот — и тут же понял, что был на грани.

Она поняла. Быстрее, чем я. Почти инстинктивно. На’линнель резко притормозила, развернулась, схватила меня за голову, прижала к себе — и без слов, без пафоса, без малейшей игры в стыдливость или флирт поцеловала меня, вложив в этот поцелуй не страсть, а необходимость, чистую и холодную, как вода, в которой мы барахтались. Я ощутил, как в меня врывается воздух — резкий, чужой, но живой, и с ним пришла новая волна сил, как будто часть её дыхания несла в себе не только кислород, но и неведомую энергию, ту, что позволяет жить под водой, чувствовать течение и двигаться вперёд, даже когда всё против тебя.

Мы проплыли ещё немного. Я не чувствовал уже ни времени, ни собственных ног — только её руку на моей груди, только её тепло, казавшееся теперь самым ярким огнём во всём этом подземном аду. И вдруг — вода изменилась. Не резко, не как вспышка, а будто проснулась от зимы: стала мягче, легче, словно сама природа решила пожалеть нас и сделать подарок. Я уловил, как напряжение в её движениях спало, как её тело расслабилось, как в мыслях её вспыхнула радость, удивительно светлая, словно детская.

Мы были почти на месте. И, как ни странно, я тоже обрадовался.

Вода становилась всё теплее — сначала я подумал, что это галлюцинация, что мозг, на грани отключки, просто рисует приятные иллюзии, лишь бы я не рванул в панику, но тепло не исчезало. Оно медленно разливалось по коже, пробираясь между рёбер, обволакивая шею, ступни, каждый сустав, как будто кто-то развёл костёр в самой сердцевине глубин и теперь согревал нас — уставших, полузамёрзших, выбившихся из сил. Всё внутри меня кричало: «Этого не может быть, ты же под землёй!», но чем ближе мы поднимались, чем быстрее ритмично бил хвост На’линнель, таща нас к свету, тем сильнее ощущалось, что вода и впрямь становится иной — не просто теплее, а почти живой, как будто она знала, кого несёт и куда.

Свет появился внезапно — сначала едва уловимым проблеском сквозь толщу мутных слоёв, потом более явным, холодным, сине-белым, бьющим сверху, будто призрачное око, смотрящее из другого мира. Я дёрнулся вперёд, едва не вырвавшись из рук русалки, устремляясь к этому маяку, к поверхности, к воздуху, к чёртову небу, которого не видел уже слишком долго. С каждым рывком лёгкие жались, требуя выплеснуть всё, что в них накопилось, тело пульсировало, внутренности звенели от усталости, и когда пальцы коснулись тонкого слоя света — я взорвался.

Я вынырнул с хрипом, почти с воплем, вдыхая так жадно, что воздух влетел в меня ледяными лезвиями. Он был острым, словно нож, мгновенно обжигая горло, пробираясь в бронхи, и я тут же закашлялся, согнувшись, выплёвывая остатки воды, дрожа всем телом от контраста. Лёгкие разрывались, казалось, ещё один вдох — и я либо захлебнусь, либо задохнусь снова.

— Тсс… спокойно. Всё хорошо. Ты в безопасности, слышишь? Мы спасены. Мы выбрались… — голос На’линнель был рядом, она держала меня за плечи, не давая утонуть, пока я хрипел и пытался вернуть дыхание. В её голосе было удивительное сочетание нежности и твёрдости, как если бы сама вода решила обнять и утешить меня.

Я кивнул, всё ещё отплёвываясь, хватая воздух, пока, наконец, не пришёл в себя настолько, чтобы оглядеться. Мы находились в небольшой заводи, окружённой скалами — по одну сторону от нас уходил ввысь берег, покрытый хрустящим, рассыпающимся снегом, явно свежим, нетронутым, как белая ткань на теле великана, засыпающего в одиночестве. Подальше от воды, почти под навесом скальных выступов, всё выглядело почти спокойно — ветви низких деревьев дрожали, а ледяной туман висел в воздухе, рассеиваясь от пары, поднимавшейся от поверхности. А с другой стороны…

С другой стороны простиралось бескрайнее северное море, чёрное, глубокое, суровое — воды уходили в горизонт, сливаясь с небом, и ветер над ним завывал глухо, как старый рог, забытый на краю мира. Вода здесь дышала — горячим, тёплым паром, будто вырвавшись из недр самой земли.

— Это… горячее течение, — пробормотал я, наконец, всё ещё сбивчиво, но уже ясно понимая, что происходит, — Ты… ты знала?

На’линнель медленно кивнула, её длинные пальцы чуть сильнее сжали моё плечо.

— Да. Я чувствовала его. Эти воды… они древние. Тёплая жила, идущая из-под скал. Не всегда можно попасть на неё, но сегодня… я знала, что она выведет нас наружу, — Она смотрела на меня с той же спокойной уверенностью, с какой спасала, не спрашивая разрешения.

Я молча посмотрел на неё. Море выло. Сердце стучало. Тело всё ещё дрожало от пережитого, но где-то в глубине — под кожей, под демонической плотью, под страхом и недоверием — зарождалось странное, неловкое, но отчётливое чувство: я ей верил.

И, возможно, зря. Но именно сейчас — не жалею.

Я уже почти успокоился, выровнял дыхание, вдохнул в себя холодный воздух этой проклятой северной заводи, который всё ещё царапал горло, как наждаком, но, по крайней мере, больше не казался враждебным. Тело дрожало — от холода, от перенапряжения, от вымотанности, но я чувствовал, как оно приходит в себя, как мои демонические резервы медленно, нехотя, но восстанавливаются. В голове ещё звенело, но мысли начали проясняться.

И тут я услышал её голос — всё такой же мягкий, чуть шипящий, как шелест волн по гальке. Только сейчас в нём появилась новая нота. Нечто… скользкое, провокационное, игривое.

— Здесь никого нет, — произнесла она, приближаясь, почти касаясь меня грудью, — В эту заводь… никто не заплывает. Только я. Только мы.

Я насторожился. Медленно поднял глаза. Она смотрела прямо на меня — чуть склонив голову, губы изогнуты в мягкой улыбке, в чёрных, как омуты, глазах плясали отблески света и чего-то, чего я старался не называть вслух. Желания. Хищного любопытства. И… нет, даже не любопытства — намерения.

— Ты ведь помнишь, Хан, — прошептала она, касаясь пальцами моей груди, — Обещание. Услугу. То, что я просила. Я спасла тебя. Вывела. Оживила. А теперь… я хочу свою часть.

Я нахмурился, попытался отстраниться, хотя от воды это толку было немного — холод уже едва не сковал ноги.

— Послушай, я… — начал я, выдохнув, и с досадой понял, как глупо звучит оправдание в подобных ситуациях, — Ты же русалка. Я человек. Мы… разные. Совсем. Я не уверен, что это… в принципе возможно.

Она расхохоталась — не громко, но низко, грудно, с нарастающим удовольствием, и в этом смехе уже не было девичьей легкости — только женская уверенность.

— О, Хан… — её голос стал почти шёпотом, — Мы не такие уж и разные. Ты — не совсем человек. А я — не совсем… то, что ты себе представляешь.

Она приблизилась вплотную, и я снова почувствовал её дыхание — хотя, казалось бы, дыхание у русалки — это что-то из анекдота. Но оно было. Тёплое. Влажное. Ощутимое.

— И да, возможно. Более чем возможно. Если ты… позволишь.

Я хотел было ответить, отступить, вернуть всё в разумное русло, но она не дала мне времени — её рука взялась за мой затылок, тёплая, уверенная, и в следующее мгновение её губы коснулись моих. Без предупреждения, без намёков, просто по факту. Мягко, но властно. И всё внутри меня застонало — не от боли, нет — от неожиданности, от жаркого контраста с холодной водой, от силы, вложенной в этот поцелуй. От того, что в нём не было игры — только намерение.

Я попытался вырваться, но слишком вяло, будто бы уже наполовину согласился. Она отстранилась, склонив голову, и шепнула, касаясь губами моей щеки:

— Если ты позволишь… я подарю тебе такое наслаждение, какого ты никогда не знал. Ни с одной женщиной. Ни за какие награды. И я… обещаю постараться, чтобы всё получилось. До конца. До самого.

Я сглотнул, проклял судьбу, магию, долг, и особенно свою тягу к красивым, странным и потенциально опасным женщинам.