Сибилла сидела на закрытой крышке унитаза, согнувшись пополам, прижав ладони к лицу. Вдыхала собственное тёплое дыхание.

Как же хочется убежать. Куда-нибудь, где не только меня никто не узнает, но и я сама — ни единой живой души. Равные условия для всех. Где угодно.

Может быть, Мюнхен? Может, там удастся просто оставить всё позади и начать сначала?

Начать сначала? В розыске у полиции, без документов, без уверенности в том, кто ты есть на самом деле и какие из твоих воспоминаний реальны, а какие — выдумка?

Без ребёнка?

Разум говорил ей, что Лукас не существует. Не в реальном мире. И всё же отчаявшееся сердце по-прежнему кричало, звало своё дитя. Была эта боль — страшнее всего, что она могла бы себе вообразить, — ибо рождена она была не в реальности и потому не могла в реальной жизни пройти.

Итак, Кристиан всё это время ей лгал. Полицейский, который использовал её как приманку и при этом сам совершал должностное преступление, помогая ей вместо того, чтобы арестовать.

Впрочем, Кристиан Рёсслер-полицейский устраивал её куда больше, чем Кристиан Рёсслер, отчаянно разыскивающий свою сестру и пребывающий в такой же растерянности, как она сама. Пусть он действовал неофициально — но всё же это было утешительно: иметь рядом полицейского, поддерживающего постоянную связь с комиссаром Виттшореком.

И сознавать, что Виттшорек ей верит, — тоже было отрадно. Хоть немного надёжности. Хоть капля.

Если, конечно, Кристиан опять не солгал.

Но выяснить это будет несложно. Достаточно попросить у него мобильный, позвонить комиссару Виттшореку и спросить напрямую.

Она убрала ладони от лица, несколько раз моргнула, чтобы рассеялись плавающие перед глазами мутные пятна, и уставилась на тонкую дверь с деревянным шпоном прямо перед собой.

Но… Рози? Неужели можно так обмануться в человеке?

Она заметила, что пытается найти для неё оправдание — хотя Рози, вероятно, лгала ей больше всех остальных. Её гостиная, отсутствующие фотографии, странные реакции, стоило заговорить о муже или детях…

И какая женщина, желающая тебе добра, станет шпионить за тобой? Прятаться за живой изгородью и…

Сибилла должна была признать себе: эта женщина ей очень нравилась.

Она покачала головой и встала. Вымыла руки над крошечной раковиной и вытерла их о джинсы — бумажных полотенец не осталось. Затем вышла из туалета.

Кристиан смотрел в окно. Когда Сибилла остановилась рядом, он вздрогнул.

— Привет, — сказал он с улыбкой.

Она села.

— Кристиан, можно мне ещё раз твой телефон?

— Конечно. Хочешь позвонить Мартину Виттшореку?

Она взяла протянутый телефон.

— Просто нажми повторный набор, — спокойно сказал он.

Сибилла нажала зелёную кнопку и бросила взгляд на дисплей, где высветился список последних вызовов. Верхний номер был выделен тёмным. Рядом значилось:

Сегодня, 17:04

Она замерла.

— Который сейчас час? — спросила она, не отрывая глаз от экрана.

— Почти десять минут шестого, — ответил он и рассмеялся. — Да, я только что звонил Мартину, пока ты была в туалете. Сказал ему, что рассказал тебе правду. Ты ведь понимаешь, что он должен был об этом знать.

— Да, конечно, — ответила она смущённо. — Прости.

Он отмахнулся с кривоватой усмешкой.

Виттшорек снял трубку после второго гудка.

— Алло, — произнесла она, и собственный голос показался ей тонким, ненадёжным. — Сибилла Аурих.

— Здравствуйте, фрау Аурих. Кристиан уже предупредил меня, что вы, вероятно, позвоните. Всё, что он вам рассказал, — правда. Он находится рядом с вами по моей личной просьбе.

— Вообще-то я ему уже поверила, но… —

— Кто единожды солгал — понимаю. Однако должен попросить вас: ни единого слова — никому. Дело в высшей степени неофициальное, и если это станет известно в определённых кругах, последствия для него и для меня будут весьма серьёзными.

— Понимаю, — сказала она. — Но… думаю, вам не стоит об этом беспокоиться. С кем мне об этом говорить?

Виттшорек ничего не ответил. Сибилла тоже не знала, что ещё сказать. Повисла неловкая тишина.

— Тогда я, пожалуй, повешу трубку, — произнесла она наконец.

— До свидания, фрау Аурих.

Он отключился.

Сибилла молча вернула телефон Кристиану и закрыла глаза.

«Хочу я знать — хватит ли смелости взглянуть страху в лицо; и если упадёшь — встанешь ли и просто пойдёшь дальше…»

Концерт в «Циркус Кроне».

Чего я хочу?.. В чужом городе гнаться за миражом, искать нечто, о чём даже не знаю, что это такое. Как мне…? Всё темно… и —

---

Шум, похожий на снежную рябь.

Восприятие изменилось мгновенно. Только что сквозь сомкнутые веки едва угадывался дневной свет купе, — и вдруг показалось, будто свет пытается прожечь тонкую кожу насквозь. Испуганная, она рывком распахнула глаза — и тут же зажмурилась снова: ослепительное сияние обжигало болью.

— Она отключилась? — услышала она глухой мужской голос.

— Подождите ещё несколько минут, тогда начнём, — другой голос, столь же приглушённый.

Она снова попыталась осторожно открыть глаза, и на этот раз удалось удержать их открытыми. То ли привыкла к свету, то ли он стал не таким нестерпимым. Она полулежала, словно в откинутом шезлонге.

Бесчисленные головы образовали над ней кольцо. Все глаза в этих головах смотрели на неё сверху вниз. Рты скалились дьявольскими ухмылками, и из одного рта свисала нить слюны, едва не коснувшись её лица.

На всех головах были зелёные шапочки, и, приглядевшись, она различила зелёные хирургические маски — как у врачей в операционной.

Но как она могла видеть ухмылки под масками? И как могла стекать слюна?

Ещё не успев додумать, она увидела, как головы исчезли. Не отодвинулись — нет. В долю секунды их просто не стало. И лампа над ней тоже пропала. Снова темнота.

— Может, она от этого загнётся, — опять один из глухих голосов.

И тогда сквозь голову пронеслось нечто невообразимо яркое и обжигающее, нечто столь чудовищно мучительное, что это могла быть только молния. Она была совершенно уверена: в неё ударила молния.

Хотя в последовавшей за этим черноте не было ни единого ориентира, она ощутила мощнейшее головокружение. Наклонный стул, на котором она сидела, будто раскручивали вокруг собственной оси — всё быстрее и быстрее. Её стошнило, и она не противилась этому, не чувствуя того, что изливалось из её рта.

Глухие голоса забормотали наперебой — их становилось всё больше, звучало это ужасно, причиняло боль. Потом один голос отделился от прочих, стал яснее, разборчивее. Кто-то схватил её за руку. Голос выкрикивал её имя — снова и снова, громче и громче. Она больше не могла выносить это — и с криком распахнула глаза…

---

Прямо перед ней — встревоженное лицо Кристиана.

— Сибилла! Ты в порядке?

— Да, — выдохнула она. — Да.

Она растерянно огляделась. Пожилая женщина по ту сторону прохода, сидевшая напротив, бесцеремонно пялилась на неё.

Сибилла снова повернулась к Кристиану.

— Кажется, мне приснился кошмар.

— Что тебе снилось?

Всё было настолько сумбурным, что пересказывать не хотелось.

— Точно не помню. Какие-то мужчины, которые хотели что-то со мной сделать. И ослепительная молния, которая в меня ударила.

— Больше ничего не помнишь?

Она покачала головой.

— Нет. Больше ничего. Я… помню только, что это было ужасно.

Она покосилась на женщину, которая всё ещё не сводила с неё глаз, и спросила Кристиана:

— Я что, кричала?..

— Да. Сначала ты застонала, а когда я тебя разбудил, ты издала по-настоящему громкий крик. Думаю, даже машинист услышал.

Он изобразил подобие усмешки. Сибилла тоже слегка скривила губы.

За окном проносился привычный пейзаж. Мелькающие деревья, кое-где опоры линий электропередач, коровы.

— Сколько я проспала?

Кристиан взглянул на наручные часы.

— Минут сорок пять, примерно.

— Значит, скоро приедем?

— Да. Ещё минут двадцать.

Она провела ладонью по лбу и обнаружила, что вся вспотела. Кристиан наклонился вперёд и положил руку ей на предплечье.

— Всё в порядке?

— Да. Всё хорошо. По-моему, в последний раз настоящий кошмар мне снился ещё в детстве.

— Немудрено, что тебе снятся страшные сны, — если вспомнить, через что тебе пришлось пройти за последние два дня.

— Да, это правда, — сказала она и подумала: И через что, быть может, ещё предстоит пройти.

---

 

Отправить