Она лежала на одной половине большой двуспальной кровати в спальне Рози и неотрывно смотрела в потолок.

Глаза Сибиллы горели огнём и казались распухшими.

Она больше не могла плакать, хотя всё это время ей отчаянно хотелось расплакаться.

«У тебя не осталось больше слёз…»

Почему мне сейчас пришло в голову… Она при всём желании не могла понять, как в её положении можно думать о Петере Маффае. Это безумие? Да, пожалуй.

Было так приятно хоть на несколько секунд сомкнуть веки, и всё же она тут же распахивала глаза, стоило ей ощутить, что соскальзывает в сон. Она боялась того, что могло прийти, если она уснёт.

«Не думаю, что хоть кому-то меня будет не хватать, ведь тот, кому я хочу быть нужна, ничего ко мне не чувствует.»

Она коротко рассмеялась. Да, безумие. Она не знала, где и как провела последние два месяца. Понятия не имела, где сейчас находится её ребёнок и всё ли с ним в порядке. Она начинала сомневаться во всём, что когда-то было для неё незыблемой истиной, — даже в собственном рассудке.

Но текст песни Петера Маффая — он всплыл сам собой. Она помнила каждую строчку. И не только из этой песни.

«Твой дом — как крепость, и я стучу в твою дверь. Открой! Все окна безжизненны, и я чувствую — ты здесь больше не живёшь.»

Она мотнула головой, отгоняя эти бессмысленные мысли, и слегка повернулась на бок.

Секунду спустя в её голове замаячил Кристиан Рёсслер с его нелепой историей о сестре.

«У неё никогда не было сына.»

Как этот тип вообще вышел на меня? Я впервые увидела его только в больнице… С того места, где он сидел, он никак не мог услышать ни слова из моих разговоров с полицейскими или врачом. Никак. Значит… он видел меня раньше! Но где, Господи? Нигде — потому что он лжёт. Он лжёт.

Сибилла глубоко вздохнула и решила рассказать Рози о Кристиане Рёсслере. Потом. Потом.

---

 

Отправить