Я не мог иначе. Это было как рефлекс — мгновенный, неодолимый, не подчиняющийся никакому рассудку. Я сорвался с полицейского поста, бросился через дорогу будто одержимый, нырнул в переулок — игнорируя крики полицейских и Налы за спиной — и понёсся дальше, не оглядываясь на возможных преследователей.

До дома Рафаэля пешком было минут десять. Расстояние от Потсдамер-шоссе до Мексикоплац я преодолел меньше чем за три. Страх — великолепный допинг, и никакая ВАДА его пока не запретила.

В кино входная дверь в подобных случаях бывает распахнута настежь — уж не знаю почему, наверное, для пущего драматизма, — но мой лучший друг самоубийцей не был. В Берлине давно вошли в моду противовзломные ригельные замки даже на дверь туалета, однако для меня это препятствием не являлось: Рафаэль давным-давно вручил мне запасной ключ.

На самый крайний случай.

Который, судя по всему, и наступил — как я понял, взлетев по лестнице и оказавшись в его спальне.

— Спаржа? — позвал я.

Он лежал в полумраке. Жалюзи были опущены. На одной тумбочке — единственная книга. На другой громоздилось столько лекарств, что аптекарь на вырученные деньги спокойно мог бы слетать на Мальдивы. Причём первым классом.

— Эй, дружище!

Я шагнул ближе к неподвижной фигуре под тонким хлопковым одеялом. Его грудная клетка двигалась примерно с той же интенсивностью, что и обложки бесчисленных книг на стеллажах вдоль стен. То есть — никак.

Я сглотнул, но ком в горле стал лишь больше.

— Ты меня слышишь? — спросил я, и вопрос этот был столь же уместен, как предложение покататься сегодня на скейтборде.

Нет, пожалуйста. Только не дай мне опоздать, — взмолился я к некоему высшему существу, в чьё существование так хотелось верить.

Парализованный, я простоял у его постели несколько кошмарных минут.

Потом услышал шаги на лестнице за спиной. Я был почти уверен, что сейчас меня схватят за плечи крепкие руки и рванут назад. Но это оказалась не полиция. В дверях стояла Нала, обводя взглядом комнату.

— Как ты меня нашла? — спросил я, вглядываясь в её печальное лицо — отчасти для того, чтобы отвлечься от неизбежного.

И тут же осознал: для Налы вид умирающего должен быть ещё страшнее, чем для меня. Словно взгляд в собственное будущее — в тот момент, когда её близкие столкнутся с тем же.

— Ты оставил телефон в машине. Я увидела, что последнее сообщение — от Рафаэля. Его адрес был сохранён в контактах.

— Понятно. Значит, полицейский тоже скоро будет здесь.

Что было бы кстати. При смерти ведь надо вызывать полицию, разве нет?

Нала взяла меня за руку и объяснила, что у полицейских не было оснований гнаться за мной: они конфисковали машину и рассчитывали, что рано или поздно я сам за ней явлюсь.

— Это твой лучший друг? — спросила она. — Твой человек-динозавр?

Я кивнул и снова уловил аромат её духов — теперь, когда она стояла так близко. И лишь по контрасту осознал, каким спёртым был воздух в комнате. Здесь пахло тяжёлой болезнью, болью и страхом.

Дрожащей рукой я распахнул окно.

— Что у него?

— Укус… — Слова вылетали из моего рта так, словно к каждому были привязаны свинцовые гири. — Укус клеща.

— Боррелиоз?

Я кивнул.

— Когда приедет «скорая»? — спросила она, покосившись на радиотелефон на тумбочке.

— Я… я ещё не вызвал.

— Почему?!

Она шагнула к тумбочке.

— Ну, потому что уже нет…

«…никакого смысла» — так я собирался закончить фразу. Но тут заметил то, что Нала, очевидно, увидела раньше.

Одеяло Рафаэля. Над грудью. Оно двигалось. Едва заметно — но всё же.

— Что это? — донёсся до меня испуганный голос Налы, и ни её интонация, ни сам вопрос поначалу не имели для меня никакого смысла. Я был слишком охвачен эйфорией от того, что мой дино-человек дышит, чтобы уловить перемену в её настроении.

— Он жив! — воскликнул я и попросил Налу дать мне телефон. Она протянула его, не поднимая глаз.

Лишь когда я набрал 112, я увидел то, что она уже успела обнаружить, — и понял, почему она потрясена.

— Что это значит? — спросила она.

Слёзы хлынули из её глаз, потекли ручьями по веснушчатым щекам и закапали на книгу — старую, потрёпанную, — которую она сняла с тумбочки и теперь держала в дрожащих руках. Хемингуэй. Первое издание «Старика и моря» с автографом автора.

— Ты мне лгал?

Это ещё было облечено в форму вопроса, но в её глазах я уже читал непоколебимую уверенность.

Да и как могло быть иначе? Перед ней лежал умирающий, в комнате, стеллажи которой были забиты книгами — теми самыми, о которых они с Рафаэлем, судя по всему, переписывались последние недели. А теперь она держала в руках этот редчайший экземпляр — тот, который Рафаэль обещал ей показать на первом свидании.

— Зачем? — спросила она.

Одно слово. Обвинительный приговор.

Осознание того, что я причинил человеку боль, какой ему ещё никто никогда не причинял, обрушилось на меня с чудовищной силой.

Нала была не дура. Конечно, она чувствовала, что со мной что-то не так. И всё же заглушала внутренний голос — лишь бы не склоняться перед мучительной истиной: её водят за нос. Но теперь, здесь, в спальне Рафаэля, у неё не осталось возможности закрывать глаза.

Я был разоблачён как лжец, а она — выставлена доверчивой жертвой.

— Я хотел тебе рассказать, — прошептал я. На большее голоса не хватало. — Поверь мне, Нала. Именно поэтому я так обрадовался, что ты захотела поехать со мной.

Потому что здесь, на месте, я собирался открыть ей всю правду — при Рафаэле, который мог бы подтвердить каждое моё слово. Но в очередной раз, как это бывало слишком часто в этот кошмарнейший из дней, всё пошло не так, как я задумал.

Рафаэль был без сознания и не мог снять с меня подозрение в том, что я — лжец и аферист, который в глазах Налы лишь хотел затащить её в постель или выманить инвестиции у её отца.

И всё же, хотя слов катастрофически не хватало, я умолял её выслушать меня.

— Пожалуйста, Нала! — взмолился я.

Тщетно. Она отказалась. Не осталась даже в одной комнате. Потрясённая, со слезами, то и дело набегавшими на глаза, она попятилась — униженная и израненная, шаг за шагом, спиной к двери, — словно боялась, что я наброшусь на неё сзади, стоит ей отвернуться.

— Пожалуйста! — крикнул я снова.

Тщетно.

В последней отчаянной попытке её удержать я сам шагнул вперёд — и это оказалось, пожалуй, страшнейшей в длинной цепи роковых ошибок, совершённых мною за этот день.

Нала вскрикнула, неуправляемо отпрянула назад, не рассчитала расстояние до перил, за которые попыталась ухватиться. И промахнулась. Потеряла равновесие.

Она закричала — пронзительно, тонко, — уже с самым настоящим ужасом, потому что руки её хватали пустоту.

И она упала. Навзничь. По лестнице вниз — ступень за ступенью — пока не раздался глухой удар: её голова ударилась о каменный пол в прихожей.

---

 

Отправить