Нала.

 

В воздухе стоял пряный запах свежескошенного сена.

Нала заметила первую тёмную тучу, неторопливо наползавшую на горизонт, и нисколько не сомневалась: накопившийся за день зной вот-вот разразится короткой, но яростной летней грозой над Швиловзее.

— У меня галлюцинации, или я только что слышала, как трубит слон? — спросила Колетт.

Они неспешно прогуливались по передней части парка.

— Да, это Бруно, — ответила Нала и в нескольких словах поведала о цирковой спасательной операции своего отца. — Не волнуйся, он сейчас в своём временном загоне.

— Это он виноват во вмятине на «Порше» Юлиуса? — Колетт кивнула в сторону въездных ворот, у которых она, очевидно, ещё по приезде приметила покорёженную машину. — Мне Сильвио на неё указал. Я, вообще-то, совершенно не интересуюсь автомобилями. Что с вмятинами, что без — мне решительно всё едино.

Нала мысленно отметила, что в этом они на удивление похожи, и спросила:

— Кстати, о Сильвио. Ты не знаешь, куда он подевался после совещания?

— Могу предположить, что отправился топиться в озере.

Нала усмехнулась. В самом деле — её отец расправился с этим напыщенным хлыщом без малейшей пощады. Не оставил ни тени сомнения в том, что отзовёт свои инвестиции. Вдобавок папа предложил Колетт и ей подумать над тем, чтобы вместе создать фирму с похожей бизнес-моделью. Нала дала ему понять, что нынешняя работа её вполне устраивает, однако Фирлакен и бровью не повёл. «Для других задач место всегда найдётся», — изрёк он и в конце концов оставил их со словами: «Мне нужно срочно пообжиматься с Рози».

— Должна извиниться за своего эксцентричного отца, — сказала Нала.

Колетт рассмеялась:

— Да брось. Мне он кажется освежающе честным. Хотя его чувство юмора, судя по всему, намертво застряло где-то в пубертатном периоде.

Святая правда.

Нала кивнула и взглянула на часы. Почти семь. Ужин давно должен был начаться, но всё пошло кувырком. Папа приступил к «проекту продолжения рода», Юлиус дожидался в своей комнате одежды, которую экономка молниеносно выстирала и выгладила и которую ему вот-вот должен был доставить Хуан.

После истории с презервативами и сигаретами все надеялись на скорый отъезд гостя. Сам Юлиус, вероятно, жаждал этого пуще всех. Судя по всему, её спутник охотнее всего развернулся бы восвояси ещё у въездных ворот.

Нала подавила тяжёлый вздох.

Она знала, какое преображающее действие замок Альт-Фройденталь способен оказывать на людей, впервые оказавшихся здесь. Но Юлиус был не просто робок. Она не могла точно сформулировать это ощущение — однако была уверена: дело не только в показной роскоши и блеске, из-за которых он с самого начала чувствовал себя не в своей тарелке.

— Я не могу разгадать Юлиуса, — призналась она Колетт.

Они остановились перед парковой скамейкой, к спинке которой была привинчена латунная табличка — из тех, какими в городских скверах принято увековечивать имена меценатов. Её папа, впрочем, использовал их для иной цели: потчевать случайных искателей покоя своими жизненными мудростями. На этом экземпляре крупными буквами было выгравировано:

«Блаженнее давать, нежели принимать!»

А ниже, мелким шрифтом: Старинная мудрость профессиональных боксёров.

— В своих письмах он был таким мудрым, остроумным, обаятельным, — продолжала Нала. — Раз за разом заставлял меня то смеяться, то задумываться — просто потому, что у него совершенно необычный взгляд на самые обыденные вещи.

— Например?

— Мы спорили о carpe diem. Он возразил мне, когда я сказала, что за оставшееся нам время нужно больше жить настоящим — здесь и сейчас. По мнению Юлиуса, это означало бы лишить себя прекраснейшей из радостей — предвкушения будущего. Как предвкушения нашей встречи. — Нала вздохнула. — А теперь у меня ощущение, что он никогда по-настоящему не радовался нашему свиданию. Вопреки тому, что писал в письмах. С первой же секунды в нём было что-то странное.

Колетт кивнула:

— В самом деле, в груди у Юлиуса бьются два сердца. В начале наших отношений он и для меня был загадкой. Но однажды Рафаэль мне всё объяснил.

— Кто такой Рафаэль?

Они неспешно двинулись дальше.

— Его лучший друг. Юлиус не знает, что тот доверил мне его тайну. — Колетт грустно улыбнулась. — Теперь, когда у него осталось не так много времени, он, наверное, не будет против, если я посвящу тебя. — Она негромко откашлялась. — У Юлиуса было тяжёлое детство. Нет, не в том смысле, что ему была уготована судьба наркомана или преступника. Но оно наложило на него глубокий, разрушительный отпечаток.

Они миновали ещё одну скамейку. Нала от всей души надеялась, что надпись на этой латунной табличке ускользнёт от внимания Колетт — ибо здесь её отец увековечил следующее:

«Счастье — как газы. Попытаешься выдавить силой — обычно получается конфуз!»

Если Колетт и прочитала это мимоходом, приходилось отдать ей должное: инфантильный афоризм ничуть не сбил её с мысли.

— Большинство людей любят его за умение сглаживать углы, — продолжала она. — Из него вышел бы идеальный дипломат. С ним почти невозможно поссориться, знаешь? — Взгляд Колетт устремился куда-то вдаль, словно она мысленно листала давно закрытую книгу. — Разве что когда он на душевном пределе. Или когда знает, что дружба с человеком настолько крепка, что потом всё можно будет уладить. Тогда он чувствует себя в безопасности — и может оказаться изрядной сволочью.

Им пришлось на мгновение задержать дыхание: прямо перед ними возникло облачко мелких подёнок. Нала выдохнула лишь тогда, когда они миновали его.

— В детстве его родители постоянно ссорились. Юлиус ненавидел наблюдать, как бранятся его мать и отец. Тем более что скандалы становились всё ожесточённее. И всё более рукоприкладными.

— Его мать бил муж?

Колетт невесело хмыкнула:

— Они колотили друг друга. — Она смахнула с платья мошку. — Я не эксперт, но мне кажется, эти вспышки ярости отточили в Юлиусе эмпатию. Он рассказывал: со временем он научился по мельчайшим деталям — интонации голоса, походке, дыханию или одной лишь теме, которую кто-то из родителей заводил за ужином, — безошибочно чувствовать приближение очередной бури.

— Которую он затем пытался предотвратить.

Колетт кивнула:

— Он занимал позицию посредника. Старался увести разговор в другое русло. Или говорил родителям что-нибудь такое, что, по его разумению, должно было поднять им настроение.

Они остановились и посмотрели друг на друга.

— Он не плохой человек — напротив. Одна его идея с мальчишником чего стоит. Просто он намертво запрограммирован избегать любого конфликта. Лучше сам будет страдать, чем допустит, чтобы страдали другие.

— Чем всё закончилось у родителей Юлиуса? — спросила Нала, у которой уже зрело недоброе предчувствие.

— Плохо, — подтвердила Колетт её догадку.

Они двинулись дальше.

— Ему было семнадцать, когда всё в очередной раз вышло из-под контроля. Началось как в скетче Лорио. Отец с матерью собирают чемоданы. Отец спросил, стоит ли брать в отпуск костюм; мать ответила: зачем ему двубортный пиджак при тридцати градусах в Испании? К тому же он давно вышел из моды. «Вышел из моды? Ты заставляла меня ходить в нём на работу весь прошлый год». И так далее, слово за слово. Юлиус в тот день вымотался после тренировки. Он решил не вмешиваться, хотя, по его словам, точно знал, какой шуткой мог бы разрядить обстановку.

И снова печальная классика, — подумала Нала. Сколько родителей по всему свету даже не подозревают, что творят со своими детьми, так бесцеремонно впуская их в свою эмоциональную жизнь. Отцы, которые орут, матери, которые рыдают, — или наоборот.

Как терапевт она слишком часто видела последствия такого пассивного душевного насилия: на кушетке в её кабинете сидели и мужчины, и женщины, в непозволительно юном возрасте надломленные непомерным психическим грузом, — потому что считали своим долгом мирить и успокаивать. Маленькие души, которые слишком рано черпали ложное чувство собственной значимости из того, что якобы правильными словами и жестами утешали маму или усмиряли папу…

— Его отец в бешенстве залез в машину — поехал покупать новый костюм, — а мать в ярости села на пассажирское сиденье. Оба не пристегнулись. Оба погибли на месте аварии.

Хотя Нала почти ожидала этого, острая, тихая печаль пронзила её, когда Колетт произнесла это вслух.

— И Юлиус винит себя в том, что не предотвратил случившееся, — подытожила она.

Печальная классика, что тут скажешь.

Колетт молча согласилась.

Они дошли до третьей и последней скамейки на своём пути, который теперь огибал клумбу и вёл обратно к замку. Высеченная здесь надпись как нельзя точнее подходила к трагедии, которую только что поведала ей бывшая возлюбленная Юлиуса:

«Даже атеистам рано или поздно приходится уверовать!»

— С тех пор Юлиус в основном делает и говорит лишь то, что, по его мнению, другие хотят видеть или слышать. Он готов на всё ради того, чтобы его любили. Мне кажется, он способен жениться даже не на той женщине — лишь бы не видеть её печали. Он так и не выяснил, кто он такой и чего на самом деле хочет.

Колетт кивнула — печально и согласно одновременно.

— А теперь у него нет на это времени, — прошептала она.

— Теперь у него нет на это времени, — эхом откликнулась Нала.

Она видела, как бывшая подруга Юлиуса взглянула на часы, затем подняла глаза к окну, за которым, вероятно, находился он.

— Думаю, он уже переоделся. Пойду разыщу Сильвио, и мы все поедем домой.

Нала задумчиво покачала головой:

— Нет. Поезжай одна с его партнёром. Мне ещё нужно кое-что обсудить с Юлиусом.

---

 

Отправить