Нала.

 

— Вы можете уже заткнуться наконец?!

Поразительно, сколь разнообразные реакции способна породить эта — казалось бы, кристально ясная — фраза в зависимости от того, в каком обществе её произнести.

Спектр простирается от раскатистого хохота (на вечеринке с барбекю, когда подруги уже целую вечность, кажется, потешаются над твоей неудавшейся причёской) через полнейшее игнорирование (ссорящиеся родители за воскресным завтраком) и вплоть до недвусмысленных угроз физической расправой — если вдруг ляпнешь подобное в присутствии юных доморощенных гангста-рэперов, которые без малейшего чувства ритма и слога горланят свои бездарные рифмы в переполненном вагоне берлинского метро.

У парочки на приёмном диване реакция оказалась и вовсе телесной: у обоих синхронно отвисла челюсть.

Что Нала вполне могла понять. Франциска и Торбен Зелигман уж точно не ожидали, что их обычно столь мягкий и участливый семейный психотерапевт на одиннадцатом сеансе вдруг рявкнет на них, точно берлинский водитель автобуса в час пик.

— Серьёзно! Вы, избалованные благополучием бездельники! Меня уже тошнит от ваших семейных мировых проблем!

Как дипломированный семейный психотерапевт, Нала прекрасно осознавала: вспышки гнева следует держать при себе, если ты заинтересована в поддержании здоровых отношений между врачом и пациентом. Даже в тех случаях, когда двое людей средних лет в очередной раз самозабвенно цапаются из-за не опущенной перед смывом крышки унитаза.

— Тебе, может, и всё равно, Франциска, что бактерии кишечной палочки разлетаются по всей ванной, — вещал Торбен, — но лично я предпочитаю чистить зубы зубной щёткой, а не ёршиком для унитаза.

— Это говорит человек, который путает собственные лёгкие с пепельницей! — парировала Франциска. — Ты за день выкуриваешь больше сигарет, чем Хельмут Шмидт за всю свою жизнь.

— Никотин вызывает физическую зависимость. А какое у тебя оправдание для шопоголизма? Стоит отобрать у тебя телефон — и начинается ломка почище, чем у героинового наркомана.

— Нет, вы серьёзно? — Нала подалась вперёд. — Крышка унитаза и онлайн-шопинг? Это ваши проблемы?

Она подтянулась на деревянных подлокотниках кресла так далеко, что едва касалась краешка сиденья, — отчего у супругов, невольно вжавшихся в спинку дивана, наверняка сложилось впечатление, будто их терапевт разминается перед прыжком с трамплина.

— Вы, ничтожные маменькины сынки и дочки, с рождения подготовленные к единственной профессии — «наследник»! Учившиеся в частных школах! У вас целый штат домработниц, поваров, садовников и нянь, которые с утра до вечера носятся за вами по вашей вилле в Грюневальде!

Она набрала воздуха.

— Господи, у вас же столько денег! О том, что вы слишком много покупаете, вы узнаёте не по выписке со счёта, а разве что по хрипящему курьеру, рухнувшему на вашей лужайке под тяжестью посылок!

И ещё один вдох — глубокий, решительный.

— И, чёрт возьми, Торбен, в вашей вилле на четыреста пятьдесят квадратных метров наверняка найдётся вторая ванная, где ваша жена сможет справлять нужду в гордом одиночестве?

Нала — как дипломированный психолог — тоже прекрасно понимала, что подобные тирады крайне редко способствуют разрядке напряжённой атмосферы.

Но тридцатичетырёхлетней одинокой женщине с максимальной продолжительностью жизни, быть может, в пять месяцев — ей в этот момент было глубоко и искренне наплевать.

Чёрт.

Боль пронзила левый висок — знакомая, точная, безжалостная. Глаза мгновенно заслезились. Нала запрокинула голову и, часто моргая, уставилась на лепной потолок кабинета в своей шарлоттенбургской квартире старого фонда.

Эти симптомы ей были знакомы. Так всё начиналось.

Невыносимо, как мигрень. Смертельно, как крысиный яд, — только медленнее.

Она потянулась к коробке с бумажными салфетками — той самой, приготовленной для рыдающих клиентов, — и промокнула глаза. Супруги Зелигман по-прежнему таращились на неё с разинутыми ртами, являя собой превосходную иллюстрацию к учебнику мимики на странице «Шок и оцепенение».

Что ж, признаться, этим двоим сегодня не повезло.

Если бы Нала не провела решающий разговор со своим врачом непосредственно перед сеансом, она, вероятно, не была бы так выбита из колеи. Симон Шульц — её бывший возлюбленный, нейрорадиолог и, по сути, личный доктор — лишь удручённо принял её решение к сведению и даже не попытался переубедить.

Скорее всего, он понимал, что у него нет ни единого шанса уговорить её на повторный курс химиотерапии. Побочные эффекты в первый раз и без того едва не убили её.

Выпадение волос. Тошнота. Рвота.

Как безобидно это читалось в инструкциях к препаратам — три пункта мелким шрифтом по сравнению с жирным обещанием продлённого выживания! Но когда месяцами приходится терпеть симптомы, рядом с которыми пищевое отравление после сомнительного рыбного ресторана кажется спа-процедурой, «никогда больше» становится самой желанной мыслью на свете.

И Нала себе это поклялась.

Никогда больше.

Никаких таблеток. Никаких уколов. Никакого облучения.

Два с половиной года казалось, что в этом и нет необходимости. Опухоль была побеждена, повержена, сдалась — так, по крайней мере, гласил вердикт.

Но потом эта проклятая дрянь в её голове, которую все считали мёртвой, снова начала расти.

Будь прокляты контрольные обследования.

Худшие экзамены на свете. Хотя от них зависит вся оставшаяся жизнь, подготовиться к ним невозможно. Ты беспомощно отдана на милость врачебной экзаменационной комиссии — и ничего не можешь делать, кроме как трепетать и надеяться, покуда не объявят оценки.

Показатели крови и результаты МРТ, от которых зависит, переведут ли тебя в следующий год жизни, оставят на второй год в классе боли — или отчислят из школы бытия без аттестата.

Три недели назад, при оглашении результатов, Симону не нужно было ничего говорить.

Она знала своего лучшего друга настолько хорошо, что всё прочла по его лицу. По тому, как он смотрел на монитор со снимками МРТ, только что сделанными с её черепа. Печаль и страх в его глазах были, пожалуй, ещё острее, чем то, что она сама ощущала в тот момент.

Дура. Ну зачем ты пошла именно к нему?

Зачем она взвалила это на Симона? Почему для контрольных обследований не выбрала постороннего врача? Таковы были её первые, полные самобичевания мысли.

Её бывший — и по сей день ближайший друг — почти три года назад уговорил её прийти к нему в клинику в берлинском Штеглице из-за онемения в правой руке. Там он и обнаружил церебральную лимфому.

Без него и его заботливого ухода она бы не выдержала последовавшего лечения, во время которого он от переживаний похудел чуть ли не так же сильно, как она сама на цитостатиках.

И вот теперь она обременяла его своим решением — на сей раз ничего не предпринимать.

— Нет, Симон, я не вынесу этого снова. Мой выбор окончателен. Ты сам сказал: новая опухоль растёт агрессивнее первой. Значит, шансы на успех куда ниже, чем в прошлый раз. К тому же сейчас мне хорошо. По всей вероятности, до финальной стадии я смогу вести более или менее нормальную жизнь. Поэтому — нет. Никакой новой химии. Я не желаю потратить то немногое время, что мне осталось, на марафон лечения и побочных эффектов.

Это она подтвердила ему по телефону прямо перед сеансом — окончательно и бесповоротно. И в соответствующем расположении духа предстала перед супругами Зелигман.

«Тогда тебе остаётся максимум четыре сносных месяца. А может, и меньше», — печально констатировал Симон.

Слова, которые снова и снова прокручивались у неё в голове, покуда Зелигманы вели себя так, будто время — возобновляемый ресурс.

— Я слушаю вас уже несколько месяцев, раз в неделю, и, кроме постоянно меняющихся дизайнерских нарядов на ваших телах, не могу заметить ни единого сдвига. Это пустая трата жизни — а значит, бессмысленно для всех нас.

— Что это значит? — спросила Франциска, первой обретя дар речи.

Нала улыбнулась ей — той самой улыбкой, которой обычно провожала клиентов после удачного сеанса:

— Это значит — всего хорошего.

Она поднялась из кресла, оставив обоих остолбеневших истуканов сидеть на диване, и неторопливо направилась к двери.

— Э-э… у нас ещё сорок минут! — робко крикнул ей вслед Торбен.

Что составляет примерно ноль целых ноль две сотых процента оставшейся мне жизни.

Нала обернулась. И заговорила — снова своим приветливым терапевтическим голосом, будто ничего не произошло:

— Ну так пользуйтесь. Продолжайте ругаться. Звоните своим адвокатам по разводам. Или закажите что-нибудь приятное — крышку для унитаза с замком, например. А у меня теперь есть дела поважнее.

Она захлопнула дверь — но не прежде, чем успела бросить напоследок:

— Я иду на свидание!

---

 

Отправить