23 июля 2009 года, 20:05.

 

Я рассказал Мел почти обо всём, что пережил и что не давало мне покоя. Умолчал лишь о некоторых подробностях из медицинской карты Николь. Отчасти потому, что хотел оградить Мел от этих ужасов, отчасти потому, что был убеждён: Николь серьёзно больна психически, и болезнь эта — следствие чудовищных детских переживаний, описанных в тех документах.

Мел никогда не встречалась с Николь лично, но со временем я рассказал ей почти всё, что знал. Только интимные вещи, которые Менкхофф в редкие минуты откровенности обсуждал со мной, я не упоминал. Как и некоторые свои мысли об убийстве маленькой Юлианы.

 

Менкхофф открыл дверь лишь после второго звонка — с маленьким, изрядно потрёпанным плюшевым медвежонком в руке.

— Заходи, садись, я сейчас. Осталась последняя из трёх колыбельных, а Луиза настаивает ровно на трёх. Ритуал.

Я проследовал за ним через прихожую. Когда он добрался до лестницы на второй этаж, где находилась и комната Луизы, я сказал:

— Заметил, что в последнее время ты всё чаще встречаешь меня одними и теми же словами: «Заходи, садись, я сейчас». Не слишком гостеприимно, господин коллега.

Он остановился и обернулся.

— Возможно, это оттого, что за последние два дня вместе с хорошим настроением я утратил и вежливость, Алекс.

Уже отвернувшись и поставив ногу на нижнюю ступеньку, он добавил:

— Особенно после сегодняшнего дня.

Ладно, — подумал я. — Больше никаких попыток разрядить обстановку.

 

Тереза и Бернд обставили свой дом сочетанием антиквариата и современной мебели, проявив при этом безупречный вкус — заслугу я по большей части приписывал Терезе. Разнородные предметы обстановки и аксессуары удивительно дополняли друг друга, хотя между датами их изготовления порой пролегало добрых двести лет.

Я опустился на L-образный диван, провёл ладонями по мягкому бежевому велюру и огляделся. Изменилось ли что-нибудь с тех пор, как мы с Мел были здесь в последний раз, примерно четыре недели назад? Мы виделись нечасто и без всякой регулярности, но вечера, проведённые вместе, всегда были хороши.

Этот таким не будет.

На книжной полке, чуть наискосок от дивана, стояла большая фотография Терезы и Бернда. Они обнимались, сердечно улыбаясь фотографу. Я вгляделся в лицо Терезы: голубые глаза с веерами тонких морщинок у внешних уголков, смеющийся рот, обнажающий ровный ряд зубов, рыжеватые волосы до плеч.

Тереза не была женщиной, которую я назвал бы красивой. Но я замечал за собой, что время от времени задерживаю на ней взгляд дольше обычного — дольше, чем это принято, когда сидишь в компании хороших знакомых и ведёшь непринуждённую беседу.

Она была на несколько лет старше меня, к тому же… я был счастлив в браке с Мел. Ни о каких тайных чувствах, выходящих за рамки симпатии, не могло быть и речи.

Нет, причина крылась в другом: Тереза обладала совершенно особенным обаянием. Располагающая к себе, но без налёта материнской опеки. Вполне уверенная в себе, но без тени высокомерия. Женщина, ради которой я не обернулся бы на улице, если бы не был с ней знаком, — но на которую непременно поглядывал бы в кафе, стоило мне заметить её притягательную сущность.

 

— Ну вот, уснула, — Менкхофф стоял в дверном проёме гостиной. — Граубургундер?

Он отдавал предпочтение итальянским красным и белым винам из региона Саар-Мозель и был неплохо укомплектован в обоих направлениях. До сих пор мне нравилось всё, что я у него пробовал, поэтому я кивнул:

— Да, с удовольствием.

Несколько минут спустя мы сидели наискосок друг от друга и чокались. Вино было таким холодным, что тонкие бокалы запотели снаружи. Вкус — превосходный.

— Один вопрос, Бернд.

Я поставил бокал на светлую мраморную столешницу журнального столика.

— Лихнер сегодня днём во дворе сказал что-то о некой сущности, которую мы должны распознать. Тебе это о чём-нибудь говорит?

— Он вообще несёт много чуши. Сущность? С другой планеты, что ли? Думаю, он сам не понимает, что городит. Либо ему в очередной раз захотелось покрасоваться, либо он просто морочил тебе голову. Причём я склоняюсь ко второму.

— Хм…

Я был совершенно не уверен, что разделяю мнение коллеги.

— Папки… они ещё в машине, — сказал я.

Менкхофф отмахнулся:

— Не к спеху. Меня выворачивает при одной мысли о том, что нам, вероятно, предстоит там прочитать.

Он поставил бокал и стал водить кончиком указательного пальца по краю донышка, глядя словно сквозь всё вокруг. В его глазах появился лихорадочный блеск. Он оттягивал неизбежное, как ребёнок, который пытается отсрочить начало чего-то неприятного как можно дольше.

И я спрашивал себя: зачем он вообще хочет через это пройти?

 

— Подобные ситуации случались ещё тогда, — сказал он вдруг, и хотя голос его был тихим, я вздрогнул.

— Что? Что ты имеешь в виду?

Его взгляд вернулся из пустоты, на секунду сориентировался в реальности комнаты и нашёл мои глаза.

— Николь. Ты хотел, чтобы я рассказал тебе о ней побольше, прежде чем мы возьмёмся за эти папки. Я… я не впервые видел её сегодня в таком состоянии, Алекс.

Коллега Менкхофф неизменно умел удивить. На сей раз удивление было таким, что прошло несколько секунд, прежде чем я смог выговорить хоть слово.

— Ты хочешь сказать, что ещё тогда знал — с ней что-то не так? Но почему ты никогда не… Я имею в виду… Господи, Бернд… Ты что, ни разу не сводил её к врачу?

— Нет. Это было невозможно.

— Как? Что значит — невозможно?

— А как ты думаешь, что это значит?

Голос его вдруг стал громче, резче.

Я не понимал, отчего он так реагирует на простой вопрос, и чувствовал себя несправедливо задетым. В конце концов, я ведь ради него…

— Если бы я что-то думал, я бы не спрашивал, Бернд, — ответил я в тон ему. — И хватит на меня огрызаться. Я не из числа плохих парней.

Он провёл рукой по волосам и торопливо глотнул вина.

— Прости. Это… Вся эта история меня доканывает. Я просто безумно рад, что Терезы сейчас нет дома. Не знаю, поняла бы она, что я до сих пор из-за Николь…

Странное дело, но я был совершенно уверен: Тереза поняла бы.

— Ладно, ещё раз, — сказал я. — Почему ты тогда не мог пойти с Николь к врачу?

— Она бы меня бросила.

Я не был уверен, что ещё поспеваю за ним. Что мы вообще говорим об одном и том же.

— Николь бросила бы тебя, если бы ты повёл её к вра…

— Да.

— Но как…

— Ты очень мало знаешь о ней, Алекс.

Он упёрся предплечьями в бёдра и сложил руки между колен.

— У Николь и тогда время от времени бывали… необычные состояния. Случались дни, когда она настолько уходила в себя, что вообще не реагировала, если я к ней обращался. Часто она сидела в своём кресле — оно стояло так, чтобы можно было смотреть в окно. Подтягивала колени к груди, обхватывала их руками и… словно сжималась в комок. Иногда часами тихонько напевала себе под нос.

Он потянулся к бутылке, стоявшей в прозрачном пластиковом кулере, подлил нам обоим и сделал большой глоток.

— Поначалу я несколько раз заговаривал с ней об этом, как только она приходила в… нормальное состояние. Она объясняла, что ничего страшного нет, что ей просто время от времени нужно побыть наедине с собой и своими мыслями. Когда я впервые предложил ей вместе сходить к психотерапевту, она заявила прямо и недвусмысленно: если я ещё хоть раз попытаюсь затащить её к психиатру, она уйдёт. Немедленно.

Он оторвал взгляд от своих рук и посмотрел на меня.

— Я считал это последствием её отношений с тем типом, Алекс. Что мне оставалось делать? Я думал: если она уйдёт, я сойду с ума.

Пауза.

— Думаю, тогда я готов был сделать для неё всё.

Вот оно — снова. Кулак в животе. Он кружил вокруг меня всё это время, готовый в любой момент ударить, вгрызться в нутро.

Он готов был сделать для неё всё…

— Ты, наверное, не поймёшь этого, Алекс, но… это была своего рода зависимость. Я действительно думал, что больше не смогу без неё жить.

Никогда бы я не поверил, что услышу подобные слова из уст Бернда Менкхоффа — человека, которого многие коллеги откровенно побаивались из-за его грубоватого нрава.

— А были ещё какие-нибудь… необычные состояния?

— Нет. Ну… у неё были… серьёзные проблемы с близостью. С физическим контактом. Иногда она даже отталкивала меня, если я пытался её обнять. А в постели… крайне редко. И если уж до этого доходило, она лежала как деревянная — словно просто терпела.

Его глаза снова стали стеклянными.

При всех моих вопросах и сомнениях мне было в эту минуту бесконечно его жаль. Как сильно он, должно быть, любил эту женщину, чтобы всё это принимать и выносить.

 

— Тогда я был уверен, что такой её сделал Лихнер. Он бил её, и я всегда опасался, что он делал и другие вещи… Об этих медицинских картах я ничего не знал. И понятия не имел, что она лечилась именно у него. Но как бы странно она себя порой ни вела — она была самым чудесным человеком из всех, кого я когда-либо встречал.

Всё, что она делала, имело глубину. В наших отношениях не было ни грамма поверхностности. Она… она была совсем не такой, какой ты, возможно, её видел, Алекс. Как бы это выразить? Большая часть того, что ты в ней знал, было игрой, видимостью. Это была не настоящая Николь — не та, которую знал я.

Он подбирал слова.

— То, чего ты, как посторонний, не мог увидеть, — это…

— Её сущность?

«Вы должны распознать сущность».

Может быть, Лихнер имел в виду Николь? Но чего он этим добивался?

Менкхофф, похоже, вовсе не заметил, что я употребил то самое слово, о котором спрашивал его минутой раньше.

— Как бы там ни было, — невозмутимо продолжил он, — теперь ты, во всяком случае… знаешь о Николь чуть больше. Ну что — начнём?

— Хорошо, — сказал я и поднялся. — Я принесу папки.

По дороге к выходу в моей голове раскручивалась лента, без конца повторявшая одну и ту же фразу:

«Вы должны распознать сущность».

---

 

Отправить