23 июля 2009 года, 14:28.

 

Я вздрогнул от звука прямо у открытого окна «Ауди» и распахнул глаза. Менкхофф стоял у машины, тяжело дыша.

— Алекс, просыпайся, — нетерпеливо бросил он. — Двигай за руль.

Я со стоном перебрался через центральную консоль на водительское сиденье. Рубашка прилипла к мокрой от пота спине, и первое прикосновение к кожаной обивке оказалось неприятным. Я пристегнулся, пока Менкхофф грузно плюхнулся на пассажирское место.

Даже в тени свет казался нестерпимо ярким, но я знал — это пройдёт через несколько секунд. Я понятия не имел, сколько пролежал с закрытыми глазами, перебирая в памяти прошлое. Одно я знал наверняка: я не спал.

Я завёл двигатель.

— Какое же всё это дерьмо! — Бернд Менкхофф ударил кулаком по консоли.

Я вырулил задним ходом с парковки.

— Что случилось, Бернд?

— Дерьмо случилось, вот что. Она психически больна — вот что случилось.

Дыхание его по-прежнему было хриплым и прерывистым.

— Она не дала мне ни одного вразумительного ответа, Алекс. Я так и думал — скорее всего, она под какими-то препаратами. Бог знает, чем эта сволочь её пичкает. Кстати, это единственное, что она признала: что у неё сейчас некоторые трудности, потому что она часто путается в голове, и что Лихнер даёт ей из-за этого таблетки.

Он перевёл дух.

— Но самое жуткое впереди. Ты внимательно разглядывал те фотографии детей?

Он не дал мне и секунды на ответ.

— Когда я выходил, присмотрелся к этой странной галерее. Все — девочки, лет четырёх-шести, я так прикидываю. И… чёрт возьми, одну из этих девочек мы знаем.

Я при всём желании не мог представить, кого из этих детей я мог бы знать, и пожал плечами.

— Юлиана, — сказал Менкхофф. — Я сразу её узнал. Одна из девочек на фотографиях — Юлиана Кёрприх.

Я едва не выпустил руль — так сильно поразило меня это имя. Нажал на тормоз, подал машину двумя колёсами на тротуар и остановился.

— Что ты говоришь? Но как это…

— Я спросил её об этом. И знаешь, что наша милая Николь ответила? Сначала — ничего. А потом уставилась на меня, как корова на новые ворота, и выдала: «Я не знаю».

— Подожди, Бернд, дай разобраться: там, наверху, в квартире Николь стоит фотография девочки, которую убил её тогдашний бойфренд? И ты спросил, почему это фото там стоит, а она говорит — не знает?

— Я спросил, откуда у неё это фото, а она утверждает, что не помнит. И якобы вообще понятия не имеет, кто эта девочка на снимке, и не может этого объяснить. Алекс, у меня уже всё это вот где сидит.

Я промолчал и снова тронулся с места.

После недолгого молчания мой напарник заговорил:

— Я спросил Николь, могу ли забрать фотографии. Она сказала — нет. Потому что тогда она не сможет их защищать. Она совершенно серьёзно заявила, что защищает этих девочек, и это возможно, только пока фотографии стоят на месте.

— Похоже, ей срочно нужна медицинская помощь.

— Да, Алекс, я тоже так думаю. И я ей это сказал, прежде чем уйти. Она ответила, что у неё есть всё необходимое.

— Лихнер.

Он кивнул.

— Вероятно.

— А на что она живёт? Ты знаешь, работает ли она?

— Об этом я не спрашивал. Она, скорее всего, и ответить бы не смогла. По профессии она медсестра — так они с Лихнером когда-то и познакомились. Когда мы были вместе, она работала у дерматолога в городе, но осталась ли она там… Понятия не имею.

Мне вспомнилось кое-что, не имевшее прямого отношения к Николь, но тем не менее важное. И небольшая передышка от темы Николь Клемент в тот момент была бы совсем не лишней.

— А что с той медсестрой, чьё имя было в базе данных? Может, нам стоит её допросить? Может быть…

— Не сейчас, — оборвал меня Менкхофф. — Это можно и завтра. Раз похищенного ребёнка, судя по всему, не существует, нет никакой разницы — поговорим мы с ней сейчас или завтра утром. Нас ждёт долгий вечер. Сделай одолжение — высади меня у Наполеонсберга.

— Как скажешь.

— Мне нужно проветрить голову, дальше пойду пешком. Позвоню Бирман, введу её в курс дела. И… хочу побыть немного с дочкой. У меня сейчас острая потребность — обнять её.

Я кивнул.

— Встречаемся около восьми у меня. К тому времени Луиза уже будет спать.

— Договорились.

Я высадил Менкхоффа в условленном месте. От Наполеонсберга до его дома в Бранде было около двух километров. По Индевег вышло бы короче, но ему, похоже, требовалась прогулка подлиннее.

 

В три я был дома. Прежде чем выйти из машины, оглянулся на заднее сиденье. Четыре папки съехали во время езды и лежали вповалку.

На мгновение я задумался: может, взять одну с собой? Мелани придёт не раньше пяти — значит, у меня ещё два часа одиночества. Можно было бы заранее прочитать часть, чтобы вечером было меньше работы. И потом… И потом — мне было слишком любопытно.

Я отвернулся и вышел из машины.

То, что написано на этих сотнях страниц, меня, по сути, не касается. Это медицинская карта пациента. Менкхофф попросил помочь — хорошо. Именно это я и сделаю. Вместе с ним, вечером, и не более того. А два свободных часа потрачу на отдых.

В доме я нажал выключатель у балконной двери, выпустил маркизу и разложил подушки на обоих шезлонгах. Потом зашёл на кухню, сделал бутерброд с сыром, налил стакан яблочного шорле и вышел на террасу, вытянувшись на лежаке.

 

История с Николь задела меня глубже, чем я мог предположить. За все те годы, что она была с Менкхоффом, мы так и не стали ближе. Та искра, которая необходима, чтобы по-настоящему проникнуться к человеку симпатией, просто не проскакивала — хотя одно время мы довольно часто виделись втроём.

Мы были приветливы и вежливы друг с другом, но между нами неизменно стояла некая сдержанность — невидимая стена. И то, что её нынешнее состояние так меня взбудоражило, заставляло задуматься.

Я видел перед собой её тонкое лицо и бесконечно печальные глаза. А потом поверх него наплыл другой образ. Мёртвое тело маленькой девочки. Белокурые локоны, забитые комьями грязи. Нежные губы — тёмно-синие. На шее — крупные, тёмные пятна…

Ужас тех дней вернулся мгновенно. И вместе с ним — боль.

 

Следующее, что я увидел, было лицо Мел — почти полностью скрытое волосами, которые, вопреки всем законам физики, торчали горизонтально вперёд, словно каждая прядь указывала на меня. Некоторые кончики даже щекотали мне щёку.

Я ещё пытался осмыслить эту странную перспективу, когда Мел выпрямилась с улыбкой и сказала:

— Привет, милый. Тебя отпустили?

Я приподнялся, опершись на локти.

— Нет, я… Уже пять?

— Уже полшестого. Ты давно дома?

Полшестого? Я был готов поклясться, что заснул — если вообще заснул — минуту назад.

— С трёх.

Я спустил ноги с лежака.

Мел уже направилась в гостиную, но остановилась, удивлённая.

— С чего это ты так рано закончил?

— К сожалению, ещё не закончил. Нам предстоит вечером перелопатить целую гору документов, а поскольку наверняка затянется допоздна, мы взяли небольшую паузу.

— Ну замечательно.

Разочарование в её голосе было ощутимым. И я её понимал.

— Прости, но… тут такие страшные вещи… Николь Клемент, знаешь…

Мелани вернулась, села рядом на лежак и положила ладонь мне на затылок.

— Николь Клемент? Расскажешь?

Я лишь на секунду подумал о таких вещах, как профессиональная тайна. А потом кивнул.

— Да.

---

 

Отправить