23 июля 2009 года.

 

Дочитав до конца, я протянул листок Вольферту.

Перед моим мысленным взором возникла Николь Клемент — такой, какой она была в тот самый первый раз, когда открыла нам дверь. Образ стоял перед глазами с такой пронзительной ясностью, словно с того дня минуло не пятнадцать лет, а каких-нибудь пятнадцать часов.

Я снова увидел эту глубокую, бездонную печаль в её глазах — и теперь наконец понял, чем она была рождена. Я снова ощутил ту хрупкую ауру незащищённости, той уязвимости, которая окутывала её, когда она стояла перед нами на пороге. И лишь сейчас начал смутно догадываться, как чудовищно, как непоправимо была изранена её душа.

Мне было бесконечно жаль эту женщину — несмотря на то, что всё это случилось так давно. И я был в ярости. В такой ярости, что не мог выстроить в голове ни единой связной мысли.

Нет. Сейчас нужно отодвинуть это в сторону.

Вольферт забрал листок из моей руки. Я вытащил мобильный из кармана брюк и набрал номер Менкхоффа. После двух гудков он снял трубку.

— Это я, Алекс. Лихнер ещё у тебя?

— Да, сидит напротив. А что?

— Мы нашли то, что искали, и… тебе нужно это увидеть. И главное — нам необходимо поговорить об этом с доктором Лихнером.

— Что? С какой стати?

— По телефону не могу объяснить, Бернд. Скажу только одно: Николь Клемент пережила в детстве чудовищные вещи. Такие вещи, которые привели к тому, что во взрослом возрасте у неё развились тяжелейшие психические проблемы. Вот об этом нам и нужно поговорить с Лихнером. Потому что если то, что здесь написано, — правда… О господи. Пожалуйста, скажи ему, что мы были в его квартире. Я сейчас еду к вам и везу эти документы. Договорились?

Несколько мгновений он молчал. Потом наконец произнёс:

— Ладно.

Я попросил его описать, в каком кафе они сидят с Лихнером, и повесил трубку.

Вольферт стоял рядом, опустив руку с листком, и смотрел на меня ошеломлённым взглядом.

— Ребёнок… эта женщина, о которой идёт речь… То есть, если я правильно понял, она была сожительницей того самого психиатра, который лечил её от этой… от этого?

Я кивнул. Вольферт провёл ладонью по лбу, словно стирая выступивший пот.

— Но это же… это же полное безумие.

— Да. А в действительности всё куда безумнее, чем вы можете себе представить, господин Вольферт. Поехали. Документы берём с собой.

— Вы же понимаете, что вам нельзя этого делать? Я, конечно, не собираюсь указывать вам, что можно, а что нет, но служебная инструкция…

— Да, я знаю служебные инструкции. И мне на них плевать.

Я забрал у него листок и вложил обратно в оранжевую картонную папку.

— Уверен, доктор Лихнер не станет устраивать из-за этого проблем — у него самого ящиками стоят незапертые истории болезней прямо в квартире. Идёмте.

 

Всю дорогу до центра Ахена Вольферт молчал. Прочитанное, судя по всему, потрясло его глубоко и надолго. Лишь дважды он задал вопросы — хотел больше узнать о тогдашнем деле и о той роли, которую играла в нём Николь Клемент. Я отвечал так скупо, что он оставил попытки.

К великому сожалению, наша профессия неизбежно сталкивает нас с человеческими мерзостями, и с годами действительно вырабатывается своего рода защитный механизм — нечто вроде мозоли на душе, которая уберегает рассудок перед лицом иных ужасов. Но когда подобное творят с маленьким, беззащитным ребёнком, всё обретает совершенно иное измерение — и, по крайней мере, меня такие вещи застают совершенно безоружным.

Как мог, я сосредоточился на том, что мелькало за автомобильными стёклами.

 

Мы проехали мимо книжного магазина «Майерше» и оставили машину в паркинге Бюхель. Оттуда до площади Хоф было не больше минуты пешком.

Сразу за выходом из паркинга, у бронзовой фонтанной фигуры Бахкаува, я невольно остановился. Согласно легенде, Бахкаув — Ручейковый телёнок — по ночам запрыгивал на плечи подвыпивших мужчин, превращая их путь домой в сущую муку.

Глядя на это существо — огромного телёнка с острыми клыками и толстым длинным хвостом, — я вспомнил, что легенда упоминала и другое: женщин, а тем более детей, Бахкаув никогда не трогал.

Не Бахкаув, — подумал я и двинулся дальше.

— Разве это не безумие? — обратился я к Вольферту, который шагал рядом молча, с суровым лицом, глубоко засунув руки в карманы джинсов. — Все дети боятся Бахкаува — потому что он выглядит устрашающе. А ведь это совершенно напрасно: Бахкаув им ничего не делает. Бояться детям следовало бы нас, взрослых. Понимаете? Вот кто настоящие чудовища — эти мерзкие, извращённые ублюдки, которые не гнушаются с маленькой девочкой…

— Господин Зайферт, — перебил меня Вольферт и положил руку мне на предплечье, отчего я остановился, — прошу вас, люди уже оборачиваются.

Я посмотрел на него и осознал, что, должно быть, говорил слишком громко.

 

На площади Хоф, имеющей форму вытянутого треугольника, расположилось несколько кафе и баров. За узким концом площади виднелись вздымающиеся ввысь фрагменты громады Ахенского собора. Тесно стоящие высокие здания и сравнительно узкие проходы по обеим продольным сторонам и впрямь придавали этому месту атмосферу уютного внутреннего дворика.

Всё пространство было заставлено столиками под солнечными зонтами, между которыми оставались лишь узкие проходы, — и тем не менее я заметил Менкхоффа и Лихнера сразу, едва мы вышли на площадь. Они сидели у одного из самых приметных мест — возле остатков древнеримской колонной арки, в точности как описал мой напарник.

Не только Менкхофф, но и Лихнер встретил нас мрачным взглядом, и мне не составило труда представить, как он отреагировал на известие о нашем визите в его квартиру.

Когда мы подошли к столику, Лихнер поприветствовал нас соответственно:

— Ну и каково это — рыться в чужих личных вещах? Вам что-нибудь известно о понятии «ордер на обыск», господин старший комиссар?

Покалывание на лбу вспыхнуло с такой силой, какой я прежде почти не знал. Я рывком придвинул свободный стул от соседнего столика, сел и швырнул папку с документами Николь Клемент ему под нос.

— А каково это — психиатру вступать в связь с собственной пациенткой? Вам что-нибудь известно о понятии «сексуальное злоупотребление в рамках терапевтических отношений», господин доктор? Так что уберите свою спесь подальше — пока меня не стошнило.

Менкхофф растерянно переводил взгляд с меня на Вольферта; в его глазах застыл немой вопрос: что, чёрт возьми, со мной происходит?

На мгновение опешил и Лихнер, но тут же, казалось, взял себя в руки.

— Это было до начала наших отношений. Николь…

— Не несите чушь, доктор Лихнер. Во время нашего расследования вы показали, что состоите в отношениях с Николь Клемент уже два года. Это был девяносто четвёртый. Документы датированы девяносто третьим. Мне посчитать за вас, или справитесь сами?

К этому составу преступления добавляется ещё и то, что конфиденциальные медицинские данные ящиками валяются у вас дома в открытом доступе. За это мы тоже можем вас привлечь. Говорю один-единственный раз: либо вы немедленно прекращаете корчить из себя умника и начинаете сотрудничать, либо снова окажетесь за решёткой. Обещаю.

Лихнер умолк. Менкхофф ещё несколько секунд смотрел на меня, потом придвинул к себе документы Николь Клемент.

Мне хотелось бы подготовить его наедине к тому, что он прочтёт, но теперь это было невозможно. Листок, на котором все эти чудовищные подробности были изложены во всех деталях, лежал сверху.

Прошло всего несколько мгновений — Менкхофф вынул этот лист, молча поднялся и ушёл. Свернул за угол и скрылся из виду.

— Когда вы в последний раз видели Николь Клемент? — обратился я к Лихнеру.

— Я только что подробнейшим образом рассказал об этом вашему коллеге, пока вы потрошили мою квартиру. И повторять точно не собираюсь. Спросите у него.

Я понимал, что в эту минуту мне не удастся заставить его ответить даже на самые важные вопросы. Скорее всего, настаивая, я лишь доставлю ему удовольствие — дам повод для очередной отповеди.

И мы замолчали.

Молчание длилось, пока Лихнер вдруг не произнёс:

— Дело в сущности, господин Зайферт.

Я посмотрел на него с недоумением.

— Что?

— В сущности. Вам нужно распознать сущность.

— Вы что, наркотиков наглотались? — спросил Вольферт у меня за спиной, и только тут я осознал, что он всё ещё стоит.

— Присядьте, пожалуйста, — бросил я ему и тут же повернулся обратно к Лихнеру. — Распознать сущность? Что вы имеете в виду?

— Вам угодно выслушать философскую лекцию об определении понятия «сущность»?

Его лицо вновь приняло невыносимо надменное выражение.

Покалывание на лбу.

— Да, мне угодно. Если вы бросаетесь здесь якобы умными словечками, потому что ваше самолюбие в очередной раз дало слабину, — да, тогда извольте объяснить. В противном случае — держите рот на замке.

Его взгляд… То, как его глаза впились в меня, как он пытался прочесть, что происходит у меня в голове… Пятнадцать лет назад он смотрел на меня точно так же. И улыбка, в которую изогнулись его губы, была той же самой — тогдашней.

— Под сущностью понимают неизменное свойство, которым всё сущее — в том числе и человек — непременно должно обладать, чтобы существовать, господин старший комиссар. В отличие от видимости, сущность описывает не искажённо истинное, исконно присущее вещи или индивиду. Подлинная сущность, таким образом, постигается не чувственным восприятием, а лишь размышлением. Так говорит Платон.

Я уловил не всё из того, что он изрёк, но счёл, что в общих чертах смысл мне понятен.

— Ладно. И что же вы хотите этим сказать — что мы должны распознать сущность?

— Вы разберётесь, господин старший комиссар. Непременно.

---

 

Отправить