Глава 11

Солнце клонилось к горизонту. Остатки разведгруппы расположились в лесу. Бойцы долго не решались развести костер, ожидая, что вот-вот их снова атакуют немцы. Ведь отряд, который вышел из немецкого укрепления еще днем, так и не вернулся назад. Часть шутце остались лежать на поле рядом с погибшим Марцевым, их командир навсегда распластался на опушке, а оставшиеся в живых покорно ждали своей участи в металлической темнице полусгнившего состава.

Даже ефрейтор Кликунец, несмотря на тяжелые увечья, утешал Борисевича, который вызвался присмотреть за искалеченным товарищем. Игната перетащили на руках во временный лагерь неподалеку от паровоза. Капитан Шубин, как смог, промыл Кликунцу раны и перевязал сломанную ногу и разбитую голову. Игнат стойко терпел боль, а когда рядом с ним оказался Борисевич, сам принялся утешать расстроенного товарища:

– Ничего, Гоша, я потерплю. Скоро придут наши, а там, глядишь, и в госпиталь отправят. Ух, отлежу тогда себе бока, брюхо наем на больничных харчах. Ну ты что, не грусти, Гошка, живой ведь я остался. Спас ты меня, хоть я и велел тебе тихо сидеть. Спасибо, настоящий ты боец, сам пропадай, а товарища выручай.

Борисевич, вчерашний мальчишка, впервые столкнувшийся с настоящими ужасами войны, не мог скрыть отчаяния. Ему было безумно стыдно и горько видеть покалеченного Кликунца, который напоминал ему отца.

– Простите меня, дядя Игнат. Надо было сразу стрелять, тогда бы не мучали они вас так. Сейчас целы были бы. А я… не сразу… я сидел… зачем сидел, дурак! Ногу вон сломали, мучители! Я как это увидел, так понял: живым они вас не оставят. Будут издеваться, пока не помрете.

Кликунец крепко сжал парню руку. Он нисколько не винил его. Ведь молодой еще, у него самого дочка чуть помладше Гошки, только-только бросила кукол своих наряжать. Как же быстро заставила всех повзрослеть проклятая война, лишила детей детства, бросила прямо со школьной скамьи в круговерть ужаса.

Игнат потянул к себе парня и почувствовал, как тот дрожит всем телом. Страх и ужас от столкновения со смертью и человеческой жестокостью не проявились сразу, от шока и желания спасти товарища Гоша не заметил того, что скопилось внутри. И вот сейчас эта боль ринулась наружу, сотрясая тело и выдавливая слезы.

Ефрейтор крепко обнял товарища и зашептал:

– Спасибо, спасибо тебе, Гоша, что жизнь мне спас. Ничего дороже этого нет, я всю жизнь тебе благодарен буду. Меня ведь дома дочка ждет, красавица-невеста. Как закончится война, приезжай ко мне, сосватаю, станешь мне сыном! А ногу… да у нас такие врачи – соберут – лучше прежнего будет. Да я на вашей свадьбе плясать буду так, что стены задрожат.

Гошка мелко закивал головой и робко переспросил:

– А она согласится за троечника замуж выйти? Я ведь учился плохо, все больше матери в госпитале помогал.

Игнат улыбнулся разбитыми губами:

– Согласится, ты человек хороший, а это самое главное.

Гоша с беспокойством взглянул на сухие губы товарища:

– Дядя Игнат, вы пить хотите?

Тот кивнул и откинулся назад на охапку полусгнившей травы:

– Ох, хорошо было бы горло промочить, с утра ни глотка не было. Да нет воды-то, фляжки вон все пустые. Ладно, Гоша, извиняй, я полежу, а то голова больно кружится.

Борисевич кинулся к Шубину:

– Товарищ капитан, раненому вода нужна. Может, я поищу ручей какой, а?

Шубин уже давно задумал осмотреть окрестности и найти ручей или озерцо, откуда можно было набрать воды. Темнота уже окутала местность, и он был почти уверен, что немцы не будут атаковать их маленький отряд в таких условиях. Можно немного выдохнуть и заняться насущными делами – теплом и водой.

Капитан велел Гошке выскрести из паровоза остатки угля и собрать дров. Они смогут развести небольшой костер на заросшей насыпи железной дороги, чтобы никто не заметил. Жалко, нет ни еды, ни воды, уходили-то ненадолго, но будет хотя бы возможность немного согреться.

Сам же Шубин отправился на поиски воды в противоположную сторону от расположения немцев. Шел между деревьями, вдыхая полной грудью воздух и пытаясь уловить знакомую свежесть источника.

Ему показалось, что он услышал какой-то шум, разведчик двинулся на звук. Вскоре он оказался на краю невысокого и очень крутого обрыва. Глеб лег на край, свесился вниз, чтобы принюхаться и прислушаться. И был удивлен: воды внизу не было. Он никак не мог понять, откуда идет звук, который нарастал все сильнее.

Он поднялся на ноги и вдруг увидел источник странного стрекота. Полоска леса заканчивалась этим обрывом, дальше земляная стена переходила в огромный овраг – пересохшее русло реки. Так как внизу почти не было растительности, другой берег был хорошо виден разведчику. Там тянулась дорога, которая, как помнил Шубин по карте, петляла по полям, соединяя Шестаковку и Мухортовку. И по этой дороге сейчас двигалась цепочка мотоциклистов, именно их тарахтение разведчик ошибочно принял за шум воды в низине. Ехали медленно, из маскировки не включали свет, в темноте силуэты были едва различимы. И все же капитан мгновенно понял, что происходит. Он со всех ног кинулся назад, к лагерю, чтобы оповестить товарищей об опасности.

При виде запыхавшегося командира все, кто грелся у костра, вскочили на ноги.

– Что случилось, товарищ командир? Немцы?

Глеб закрутил головой, от быстрого бега сбилось дыхание.

– Эсэсовцы! Направляются к укреплению. Наверное, им передали, что отряд русских в этом квадрате ликвидировал целую команду. Побоялись, что сами не справятся, ведь они не знают, сколько нас. Поэтому вызвали подкрепление – моторизованную группу. Они пока на дороге, она ведет в объезд, к мосту, еще пару километров, и они будут вон там. – Капитан указал в западном направлении. – Подъедут к своим с тыла, а утром, я так предполагаю, начнут на нас серьезную охоту. Эсэс – это не шутка, безжалостные, хорошо обученные и хорошо вооруженные головорезы. Против нас готовится наступление с очень серьезным подкреплением.

– И что делать? Прятаться? Подмоги-то все нет. – Старшина Авдей Кикин с грустью произнес вслух то, о чем думали остальные.

Круг преследователей сужается, а советский батальон так и не начал наступление. Крохотная разведгруппа по-прежнему одна в чистом поле.

Шубин наклонил голову, ему было неловко перед своими подчиненными, потому что он и сам пока не знал, как же действовать дальше. От мысли, что на рассвете их атакуют эсэсовцы, внутри все холодело, опытный разведчик не понаслышке знал об их жестокости.

Он приказал Афанасьеву:

– Дмитрий, обойди все посты, надо снимать дозоры. Пускай Ерошко и Становой идут сюда, к костру. Сегодня немецкой атаки можно не ждать, основные силы к нам соваться испугались, вызвали отряд помощнее. Сейчас соберемся все вместе и будем думать, как нам действовать. У нас пленные и раненый, для них надо будет найти другое место.

– Есть, товарищ командир, сейчас созову, – отозвался Афанасьев и упругой походкой направился к опушке, где несли свое дежурство Ерошко со Становым.

Сам же Шубин отправился проверить Кликунца и сообщить ему неприятную новость. Опытный пожилой ефрейтор сразу поймет, что им грозит большая опасность, а времени и сил для подготовки ответа нет.

Он подошел к составу, откуда смог разглядеть, что большинство пленных и караульный – Гоша Борисевич – задремали от усталости. Только Игнат не спит: положив руку на автомат, ефрейтор наблюдает за связанными немцами.

– Как вы, товарищ Кликунец?

Игнат обернулся на голос и с трудом кивнул командиру:

– Ничего, нормально! Раз живой остался, значит, смерть моя еще далеко. – Он кивнул на дремлющего Гошу: – Уж не ругайте парня, что заснул на посту. С ног валится от усталости, весь издергался. Я за немцами приглядываю, не переживайте. Они связанные, а чуть кто дернется, так я стреляю метко.

Глеб одобрительно кивнул, радуясь про себя, что в отряде есть такой опытный и ответственный боец. Да, он временно выбыл как боевая единица, но его жизненная мудрость и опыт очень помогают даже ему, бывалому разведчику.

Шубин присел рядом с раненым:

– Товарищ Кликунец… Игнат… посоветоваться надо. Собрание сейчас общее у нас будет, но я сначала к вам, как к старшему. Немцы вызвали на подмогу эсэсовцев. Думаю, через пару часов доберутся до своих, а на рассвете примутся прочесывать лес. Сами понимаете, встречаться с ними нам нельзя. Не выстоим мы, слишком мало нас. Наступление ждем, но когда оно начнется – не знаю. Может, утром, может, завтра днем, связи со штабом у нас нет. Вот и как поступить? Уйти отсюда, поискать другое место для укрытия – это значит от своих оторвемся, линия фронта огромная, что и где сейчас происходит – неизвестно. Уйти я отсюда не могу – должен дождаться батальон, но и оставаться здесь – верная смерть. Будут нас как зайцев гонять.

Игнат тяжело вздохнул, потому что разделял опасения командира. Да и понимал, что его-то уж точно обнаружат: больной и переломанный не сможет оторваться от погони. Только обуза своим. Тем не менее капитану надо помочь.

– Почему так долго добираться будут, если вы их уже приметили на дороге?

Шубин объяснил:

– Тут дорога так идет, в обход, большим крюком. По распутице они сейчас напрямки не проедут на мотоциклах. А я на карте видел, что из-за высохшего русла много оврагов в этой местности, поэтому дорога постоянно изгибается, от моста к мосту, без переправы на другой берег не перебраться.

Кликунец прикрыл глаза, слушая командира. Он никому не рассказывал, что боль становится все сильнее, все труднее ему становится дышать, а от каждого слова першит в горле и сохнет язык. Ефрейтор предполагал, что у него пробито легкое, похоже, сломанные ребра повредили какой-то важный орган. А с такими увечьями долго не протянешь. Но своим товарищам он не признавался – незачем им лишний раз беспокоиться. Госпиталя поблизости нет, помощь оказать они ему все равно не смогут, будут только зря переживать.

Он открыл глаза:

– Остановить их можно. Да так, чтобы покувыркались на своих мотоциклах. А пока соображать будут, тут вы их из автоматов и порешите! Да назад, в темноту, чтобы никто не сыскал. Рискнуть можно, хорониться толку мало. Я вон на Гошу посмотрел и понял, правду говорят – смелость города берет.

– Как же мы их остановим, да еще так, чтобы покувыркались? – задумался разведчик.

Игнат захрипел:

– Мать моя так хулиганов раз проучила. Она кур на лужайку перед домом выпустила, на травку свежую. А мальчишки местные повадились на великах гонять по дороге, да аккурат через лужайку, чтобы птицу пугнуть. Мать веревочку натянула через дорогу да дернула. Полетели они со своих великов, хорошо хоть не побились. Уж и корила она себя потом за это, но зато хулиганить перестали.

– Но мотоколонна – не дети на велосипедах, любую веревку снесут и не заметят. Германские мотоциклы мощные, с коляской, тяжеленные, – возразил ему командир.

Игнат замотал головой:

– Бревно может. – И вдруг вскинулся: – Рельсу возьмите! Она килограмм сто пятьдесят весит, вчетвером можно дотащить. А там повыше поднять. Через такое немцы точно не перескочат. Проверьте, нет ли на полотне неприкрученных рельсов, тут гнилое все, ржавое, вдруг удастся выдрать.

– Спасибо, прямо сейчас и попробую, – обрадовался Шубин.

Идея ему показалась разумной, а главное – ее можно было легко осуществить. Не найдут рельсину, значит, используют бревно.

Он оставил замолкнувшего Игната и пошел по полотну дальше от костра.

Его окликнул Становой:

– Товарищ командир, мы собрались по вашему приказанию.

Капитан быстро объяснил разведчикам задачу, и они дружно отправились на поиски подходящего орудия.

Через четверть часа рельс был найден, он едва держался на ржавых болтах. Разведчики впятером смогли вырвать его из полотна.

С трудом потащили тяжесть туда, где дорога должна была привести эсэсовцев к немецкому укреплению. Шли тяжело, грузно, впереди капитан, он выбирал дорогу, вспоминая карту с дорогами между деревнями.

Чем ближе была дорога, тем тише разведчики старались дышать, сдерживая усталость. Теперь уже явно слышалось глухое рокотание вдали, оно понемногу нарастало – в расположение немцев прибывало свежее подкрепление.

Глеб оглянулся на ребят: идут почти на ощупь, стараются попасть след в след, шатаются под тяжестью огромного железного обрубка.

– Еще немного, до дороги остался примерно километр. Надо успеть добраться туда раньше мотоциклов. Если они проскочат этот отрезок, ничего не получится. Дальше начнутся посты.

Бойцы зашагали еще быстрее, не обращая внимания на затекшие от тяжести руки и подгибающиеся ноги. Рокот моторов становился все ближе.

Рассудительный Становой удивленно протянул:

– Совсем рядом, товарищ командир. Может, они с пути сбились? Или дорога тут объездная есть?

Разведчики растерялись – неужели все их старания напрасны и эсэсовцы смогут проехать мимо их ловушки.

Капитан Шубин указал на узкий овраг, что шел параллельно с полосой деревьев:

– Тише, там переправа через овраг! Это сделали для мотоциклов. Там организовали переправу и, наверное, стоит часовой. Медленно подходите, но не высовывайтесь из-за деревьев. Я подам условный знак, когда можно будет обойтись без маскировки.

Глеб припустил как можно быстрее к толстым мосткам, что были перекинуты через овраг. Немцы то ли из осторожности, то ли из опасения засады на основной дороге соорудили временную переправу из нескольких длинных бревен, чтобы мотоциклы могли проехать через овраг.

Рядом с мостками застыл одинокий часовой, своим ярким фонариком он то и дело шарил по кустам и деревьям, опасаясь ночного леса и всего, что в нем скрывается.

Шубин дождался, пока дозорный направит луч фонарика в противоположную сторону, и прыгнул вниз, будто рысь на охоте. Одним ударом он опрокинул солдата на землю, а потом воткнул ему нож в шею, так что тот даже не успел крикнуть.

Когда тело немца перестало дергаться, капитан свистом дал понять остальной группе, что можно двигаться дальше. Бойцы осторожно прошли через бревна, уложили металлический рельс поперек проезда и залегли с обеих сторон от дороги. Шубин взобрался на дерево повыше, чтобы оттуда наблюдать за приближением вражеской колонны.

Хотя по звукам было понятно, что ждать уже недолго – моторы урчали совсем рядом, будто звери, крадущиеся по лесу.

Глеб мигнул фонариком, давая понять из своего укрытия, что враг на подходе. Осталось сто метров… пятьдесят…

Черный металлический рельс взмыл вверх – Афанасьев, Кикин, Ерошко и Становой разом подняли его на уровень груди.

Удар! Два первых мотоцикла с разгона влетели в преграду, одновременно металлические концы рельса отшвырнули разведчиков в разные стороны. Немцы попадали со своих железных коней, мотоциклы, потеряв управление, съехали с дороги и завалились набок, сзади в них врезались другие ездоки.

– В атаку! – Шубин спрыгнул с дерева и бросился по мосткам к клубку копошащихся в темноте фашистов. Его товарищи без промедления атаковали противника.

Из автоматов не стреляли, боясь спугнуть охрану немецкого укрепления и привлечь лишнее внимание. Да и сложно стрелять в сумерках, когда на маленьком пятачке смешалось столько людей: можно случайно послать пулю в товарища. Действовали прикладами, кулаками, ногами и ножами. Били со злостью, точно и прицельно, чтобы свалить с ног. Пинок под дых, как только согнулся – сорвать автомат, а потом отвесить тяжелый, оглушающий удар по голове, чтобы противник осел на землю. Били словно штыком металлическими стволами в лица, в шеи, в глаза, не давая мотоциклистам опомниться. Капитан Шубин орудовал своим клинком – отточенным движением перерезал горло и тут же кидался к следующему эсэсовцу.

Схватка завязалась ожесточенная, фашисты оказались словно в клетке среди изогнутых спиц, люлек и задранных вверх колес. Однако не зря эсэсовцы были элитой армии: пара минут замешательства – и здоровые, хорошо обученные вояки кинулись на разведчиков врукопашную.

– Не давайте им использовать оружие! Лишний шум! – прохрипел Шубин под тяжестью напавшего на него немца.

Огромный здоровяк, мгновенно определив в капитане командира, кулаком свалил его на землю, а потом навалился всем телом, сжимая свои стальные пальцы на шее русского. Под его весом Глеб даже не мог шевельнуться, не то что поднять руку и ударить ножом. От злости и отчаяния капитан вцепился зубами фрицу в подбородок. Фашист взревел, замотал головой, но пальцы не разжал.

У Шубина уже темнело в глазах, тиски все сильнее сжимались на его шее, он отчаянно крутился всем телом, пытаясь высвободиться, но все попытки были безуспешны. Воздуха в легких почти не оставалось, изнутри словно огнем палило от горячего желания вдохнуть.

Неужели вот она, его смерть через этого бездушного, словно вытесанного из дубового пня эсэсовца?

Шубин не разжимал зубы, хотя у него уже померкло сознание, пульсировало где-то последними каплями, вытекая из тела, а фашист все давил на него своей массой. Рычал, содрогаясь от азарта, наблюдая, как капитан дергается под ним в предсмертных судорогах.

Словно через вату Глеб услышал выстрелы – автоматная очередь взорвала лесную тишину и прокатилась длинным эхом к небесному куполу. Потом еще и еще. Через секунду выстрелы затихли, и Шубин вдруг понял, что может сделать вдох. Ему по-прежнему было тяжело, огромный фашист тяжелой грудой все еще лежал на нем, но его руки ослабли, а из простреленной груди ручьем текла кровь, пропитывая одежду разведчика.

Глеб с трудом свалил с себя мертвое тело и поднялся на ноги. Мир вокруг плыл в приглушенной реальности, каждое движение отзывалось глухим шумом в ушах, но он был жив!

Ерошко кинулся к командиру, затряс его за плечи:

– Товарищ капитан, вы как? Слышите меня?

Глеб вместо ответа кивнул головой и сурово спросил:

– Кто открыл огонь? Я не отдавал приказа!

Ерошко поник:

– Это я… Я нарушил ваш приказ. Испугался, что этот огромный фашист вас сейчас убьет! Простите, я… испугался. И они начали нас одолевать, их было слишком много. Я начал стрелять, чтобы их остановить.

Шубин огляделся по сторонам: пятачок был усеян трупами эсэсовцев; кто-то был убит выстрелами из автомата, кто-то рухнул с перерезанным горлом; мотоциклы корчились как подстреленные животные, зато разведчики были живы.

Поэтому ругать рядового Ерошко командир не стал. Может быть, и прав парень, что открыл огонь. Рискнул, выдал весь отряд, зато спас своих товарищей, а вот он, командир разведгруппы, действовал слишком самонадеянно и чуть не погиб в стычке с более сильным противником. Иногда опыт работает хуже, чем инстинкты и страх, которые всегда нацелены на одно – выжить.

– Товарищ командир, – вступился за товарища старшина Кикин. – Правильно он все сделал. Меня двое как зажали, я даже не успел автоматы у них забрать. У одного потянул, а мне второй в спину дуло наставил. Если бы не Ерошко, застрелили бы нас фрицы.

В разговор вмешался Становой:

– Так-то оно так. Не спорю, правильно все сделал, только вот теперь жди новой атаки. Из немецкого лагеря вышлют отряд в подмогу эсэсовцам. И утра ждать не будут.

С этим капитан Шубин был согласен: выстрелы были хорошо слышны, мотоколонна не прибудет на место вовремя, а значит, немцы сделают единственно правильный вывод – русские по-прежнему находятся в лесной полосе.

Валерий обернулся к командиру:

– Что будем делать, товарищ капитан? Может, не стоит возвращаться в лагерь? Примем бой здесь? Хотя бы не выдадим тех, кто остался в укрытии. Борисевич и Кликунец останутся в живых, фашисты решат, что весь отряд – это наша четверка, и не будут прочесывать лес.

Шубин с досадой смотрел, как светлеет небо, прислушивался к доносившемуся от немецких позиций шуму – там поднялась тревога. Узел обороны заработал, засуетился, как потревоженный муравейник. Похоже, фрицы собирали новый отряд, чтобы отправиться на поиски пропавших эсэсовцев. Только теперь их намного больше, против крохотного отряда были выдвинуты серьезные силы – больше двух сотен автоматчиков. Гитлеровцы решили, что в лесу скрываются не шесть измученных человек, а целый батальон.

Сборы были поспешными, ведь стычка произошла рядом с тыловой частью укрепрайона. Поэтому из страха удара со спины немцы старались быстрее выдвинуться, чтобы предупредить атаку русских.

По приказу офицеров солдаты выстроились в цепь и, хотя в темноте не было видно ориентиров, двинулись вперед.