Глава 10. Как Китай стал богатым

– О боже, – сказал я.

2003 год. Мы с женой стояли на Жэньминь Гуанчан (Народной площади), в центре Шанхая. Жэньминь Гуанчан – это нью-йоркский Центральный парк, но двадцать первого века. Площадь вызвала у меня то же чувство восторга, которое я испытал, впервые попав на Манхэттен. Мы зашли в Народный парк и смогли полностью насладиться визуальным великолепием шанхайских небоскребов. Один напоминал современное здание Chrysler, увенчанное огромной короной из четырех зеркальных зубцов, сходящихся в одной точке. Сама башня закручивалась на сорок пять градусов вокруг собственной оси, так что верхние сорок этажей оказывались расположенными по диагонали по отношению к нижним сорока. Другое здание могло похвалиться гигантским стеклянным атриумом, висящим в воздухе в шестидесяти этажах над городом. Не каждую конструкцию можно было назвать образцом хорошего вкуса. На вершине одного здания был купол, который выглядел так, словно его украли со съемочной площадки фильма 1950-х годов о летающих тарелках. Вокруг нас было около тридцати небоскребов, полдюжины из них – невероятного масштаба. И все – совершенно новые.

– О боже, – сказала Фрэн.

– Когда ты последний раз была в Шанхае?

– Десять лет назад.

– Сколько из этих зданий были тут десять лет назад?

Она задумалась.

– Видишь вон то?

– Похожее на коробку сорокаэтажное офисное здание?

– Нет, другое, прямо под ним. – Жена показала мне двадцатиэтажное здание из красного кирпича, смотревшееся карликом на фоне окружающих его современных конструкций.

– Да, вижу.

– Это и было самое высокое здание десять лет назад.

– О боже, – повторил я.

Амбициозность пейзажа просто захватывала. Всего за десять лет шанхайские строители возвели достойную имитацию Манхэттена. Как бы это оценили ньюйоркцы, я не знаю. Но мы, лондонцы, почувствовали себя сельскими простаками.

Все могло быть иначе. Большую часть двадцатого века Китай был беднее, чем Камерун. В 1949 году, когда возникла самая большая страна мира – Китайская Народная Республика, – ее разрывала на части гражданская война. Управлялось государство коммунистической диктатурой. В конце 1950-х годов миллионы людей умерли от голода, вызванного ошибочной политикой правительства. В 1960-х годах культурная революция уничтожила систему высшего образования. Миллионы образованных граждан были насильственно перемещены в сельскую местность. Как после всего этого Китай смог добиться величайшего экономического успеха в истории?

Одной поездки в Шанхай достаточно, чтобы у вас возникли вопросы. Подсказки для тех, кто ищет ответ, разбросаны по всему Китаю. Я нашел некоторые из них во время поездки в город Чжэнчжоу.

Во-первых, сам поезд стал первой подсказкой. Он был комфортабельнее, быстрее и пунктуальнее, чем составы в Англии. Китайская система автомобильных и железных дорог находится в отличном состоянии. Во-вторых, у китайцев, похоже, отличная система образования: меня любезно, но решительно разгромил в шахматы доктор экономических наук, молодой человек, который никогда не бывал за пределами Китая, но уверенно говорил на хорошем английском. В-третьих, хотя поезд был заполнен, в нем ехали только несколько детей и не было больших семей. Китайская политика «одна семья – один ребенок» создала общество, где у женщин есть время для работы, а основная часть населения – среднего возраста и вкладывается в будущее. Эти обширные сбережения обеспечили инвестиции для строительства дорог, поездов и многого другого. Итак, у Китая явно имеются необходимые человеческие ресурсы, инфраструктура и финансовые активы, о которых твердят традиционные модели экономического роста. Однако не всегда эти ресурсы используют с толком, ведь без должной мотивации они пропадают.

Под властью Мао Цзэдуна процветало легендарное расточительство. Изначально было решено развивать Китай в двух направлениях. Делались массивные инвестиции в тяжелую промышленность, такую как производство стали, и применялись особые сельскохозяйственные методы, чтобы накормить огромное население страны. Можно понять политику руководства. Северные провинции Китая были богаты высококачественным углем, который, если рассуждать логически, мог обеспечить основу экономической революции. Ведь уголь, сталь и тяжелая промышленность всегда становились основой индустриальной революции в ведущих экономиках: Великобритании, США и Германии. В то же время сельское хозяйство должно быть приоритетом для любого китайского правительства, потому что плодородной земли, чтобы прокормить сотни миллионов жителей страны, не хватало. Из окна поезда я видел Хэнань, самую плотно населенную провинцию Китая. Это замороженная пустыня.

Этот двойной расчет назвали большим скачком. Он казался осмысленным, но на деле превратился в один из величайших экономических провалов в мире. Экономическая политика Мао основывалась на скрытом предположении, что если люди будут очень стараться, то невозможное станет возможным. Усердия достаточно. Крестьянам приказали делать доменные печи у себя во дворах, но руды для выплавки у них не было. Некоторые расплавляли хороший металл и сталь – инструменты, дверные ручки, – чтобы соблюдать квоты, определенные правительством. Даже личный врач Мао не доверял идее «плавить ножи, чтобы отлить вилки». Сталь, которую производили эти печи, была непригодной для использования.

Если индустриальная политика была фарсом, то сельскохозяйственная оказалась трагедией. Для начала «большой скачок» оторвал многих крестьян от земли ради труда у печей или общественных работ – строительства плотин и дорог. Мао приказал людям убивать птиц, питающихся зерном, и в результате невероятно расплодились насекомые. Мао лично контролировал сельскохозяйственные методы, требуя сажать рис теснее и глубже, чтобы увеличить всходы. Правда, рис после этого не мог взойти, но партийные чиновники, стремящиеся угодить Мао, устраивали показательные выступления, демонстрирующие сельскохозяйственные и промышленные «успехи». Когда Мао проезжал с инспекцией своих нововведений, местные чиновники выстраивали доменные печи вдоль дороги и приносили издалека рис, чтобы пересадить его на ближайшие поля согласно официально указанной плотности. И даже это шоу не удалось бы без электрических вентиляторов, которые использовали, чтобы нагнетать воздух и не позволить рису сгнить.

Урожайность снизилась, но и это не было бы полной катастрофой, если бы не уверенность правительства, что реформа удалась. Когда министр обороны поднял вопрос о голоде, его подвергли наказанию и велели заняться «самокритикой». Менее высокопоставленные чиновники, отрицавшие избыток в стране, подвергались пыткам. В то время как урожаи сокращались, в 1958–1961 годах Китай удвоил экспорт зерна как символ своего успеха. В провинции Хэнань, через которую мы проезжали на комфортабельном поезде всего сорок пять лет спустя, на государственных складах хранилось достаточно еды, чтобы прокормить людей, но они стояли закрытыми, потому что согласно официальной позиции в стране наблюдался избыток зерна. А люди в это время умирали от голода. Некоторые трупы оставались без погребения, другие съедали отчаявшиеся родственники: оба варианта не считались чем-то исключительным.

Примерное количество погибших от голода – 10–60 миллионов человек, что сравнимо с населением Англии или Калифорнии и Техаса вместе взятых. Даже китайское правительство позже признало, что число погибших составило 30 миллионов человек, хотя власти обвинили во всем плохую погоду.

В «мире правды», описанном в , такой катастрофы не может произойти. Ошибки, конечно, вероятны. Возможно, они случаются чаще, чем при централизованном планировании, но остаются мелкими. В рыночной экономике их считают «экспериментами». Когда венчурные капиталисты вкладывают в рискованные проекты, они не рассчитывают, что многие будут успешными. Если эксперимент приносит прибыль, то делает некоторых людей богатыми и дарит инновации мировой экономике. Когда эксперимент проваливается – что происходит еще чаще, – кто-то разоряется, но не умирает. Только командные экономики способны проводить эксперименты такого экстравагантного масштаба и подавлять информированную критику. (Мао был не одинок. Советский лидер Никита Хрущев сделал сходную ошибку после визита в США, приказав засадить поля кукурузой, которую он увидел в Айове. Просчет оказался серьезным.) Рыночные оплошности, пусть иногда и серьезные, никогда не приводят к таким трагедиям, как худшие ошибки правителей вроде Мао.

В 1976 году, совершив немало преступлений против своего народа, Мао умер. После краткого междувластия в декабре 1978 года нацию возглавили Дэн Сяопин и его союзники. Всего пять лет спустя в китайской экономике произошли невероятные перемены. Объемы сельскохозяйственного производства, вечная головная боль китайского правительства, выросли на 40 %. Почему? Потому что органы планирования принесли «мир правды» в страну. Как мы выяснили, говоря о Камеруне, мотивация очень важна. До 1978 года в Китае процветала одна из самых извращенных мотиваций в мире.

До прихода Дэна китайское сельское хозяйство на местах состояло из коммун по двадцать-тридцать семей. Людей награждали баллами за трудодни, которые высчитывались согласно вкладу всего коллектива. Для личного развития оставалось мало возможностей, разве что за счет дополнительных усилий или особого мастерства. И награда была скромной либо отсутствовала.

Правительство также закупало продовольствие из регионов, где производили излишки, и направляло туда, где его не хватало, но делало это по сильно заниженным ценам, уменьшая стимулы более плодородных регионов добиваться максимума от сельскохозяйственных земель. Многие сельские работники оставались частично занятыми. Сама система, предназначенная для того, чтобы увеличить производство и сделать нацию независимой, разрушала сельское хозяйство. Китайское производство зерна на человека оставалось в 1978 году таким же низким, каким было в середине 1950-х годов, незадолго до «большого скачка».

У Дэна не было времени на такие глупости, и он немедленно занялся программой реформирования, объявив, что «социализм не значит нищета». Чтобы улучшить сельское хозяйство, нужно было добиться правильной мотивации. Он начал с повышения почти на четверть цен, выплачиваемых государством за зерновые. Цена на излишки зерновых поднялась более чем на 40 %, постепенно повышая мотивацию плодородных регионов.

В то же время несколько коммун экспериментировали с передачей земли отдельным хозяйствам. Вместо того чтобы подавлять инновации, правительство дало разрешение, чтобы увидеть, работают ли они. Точно так же и рыночная экономика позволяет эксперименты небольшого масштаба. Индивидуальные хозяйства, бравшие землю в аренду у коммун, имели все основания усердно трудиться и искать более практичные способы организовать работу, потому что они вознаграждались за успех. Производительность немедленно увеличилась. Эксперимент расширялся: всего 1 % коммун использовал «систему индивидуальной ответственности» в 1979 году. В 1983 году на эту систему переключились 98 %.

Эти реформы связаны с рядом других примеров либерализации: было разрешено поднять рыночную цену на зерно, что дополнительно увеличило мотивацию производить требуемую продукцию. Ограничения на торговлю между регионами были ослаблены, так что каждый из них мог воспользоваться своим сравнительным преимуществом. Квоты на продукцию вскоре полностью отменили.

Результаты не заставили себя ждать. Производительность сельского хозяйства увеличивалась на 10 % в год в первой половине 1980-х. Главное то, что основная часть роста связана не с более тяжелым трудом или увеличением количества техники, а с эффективными методами ведения хозяйства и сбора урожая. В основном увеличение производительности было связано с отказом от системы коммун. Не Мао, а именно Дэн, используя силу рынков и цен, смог совершить «большой скачок».

Эти цифры проще понять, вспомнив и «мир правды». Отчасти случайно, но отчасти благодаря политике невмешательства и даже умышленно Дэн внедрил «мир правды» в китайское сельское хозяйство. Те, у кого были хорошие идеи и кто работал усердно, процветали. Неудачные предложения быстро отвергались. Удачные стремительно распространялись. Крестьяне выращивали больше зерновых, приносящих прибыль, и тратили меньше усилий на культуры, которые было сложнее культивировать: все это стало логичным последствием введения системы цен. Китай начал движение по так называемой капиталистической дороге.

В таком путешествии невозможно выжить на одном рисе. Успех сельскохозяйственных реформ создал импульс и обеспечил Дэну всенародную поддержку. Пришла пора переключить внимание на остальную экономику – на такие города, как Чжэнчжоу.

Чжэнчжоу не такой ослепительный, как Шанхай. Он уродливый, тесный и, несмотря на то, что это центральный железнодорожный узел, изолирован от мира. Мы провели почти неделю в этом городе и не видели ни одного иностранца. При этом по-своему Чжэнчжоу такой же впечатляющий город, как Шанхай. Он размером с Лондон, расположен далеко от западного мира и описан в нашем путеводителе как «разрастающаяся парадигма плохо продуманного городского планирования». В любом случае Чжэнчжоу демонстрирует, что экономическая революция в Китае распространилась за пределы прибрежных районов. Сорокаэтажные небоскребы нависают над огромной железнодорожной станцией, кругом полно современных банков, еще больше продовольственных магазинов, отелей и брутальных бетонных эстакад. Реклама повсюду.

Чтобы построить такие здания, железные и автомобильные дороги, необходимы огромные инвестиции. У экономистов есть название для таких дорог и заводов, домов и офисных зданий. Они называют их «активы», устойчивое развитие всегда в них нуждается. Активы могут создавать частные инвесторы, как местные, так и зарубежные, которые надеются, что они принесут прибыль. Либо это делают правительства за счет налогообложения или программы принудительного сбережения.

Здравый смысл подсказывает: если вы хотите завтра быть богаче, чем сегодня, нужно инвестировать деньги, а не тратить их на товары, которые вы используете сейчас. Вы можете инвестировать в образование, дом или вложить деньги в банк. Так или иначе, если вы потратите сегодня меньше и инвестируете деньги, то станете богаче завтра. Конечно, для этого инвестиция должна быть хорошей. (Строить доменную печь на огороде – плохая идея. Так же как и библиотека с протекающей крышей.)

Неудивительно, что развитие стран вытекает из того же принципа: сбережения и инвестиции сделают вас богаче в будущем. Нормы сбережений в быстро растущих странах Тихоокеанского побережья были очень высоки. Тем не менее это еще не все, как мы узнали в главе 8. При рыночной экономике мы не можем просто взять и решить сберегать и инвестировать больше. Почти все жители Камеруна не пытаются делать сбережения: у них есть несколько способов вернуть инвестиции в базовую инфраструктуру, такую как дороги, но нет уверенности, что им позволят это сделать, если они построят заводы или магазины. Некоторые исключения, например сектор мобильной связи, которые могут быть основаны на оплате по факту использования, стали ожидаемо успешными. Многие бедные экономики надеются на иностранные инвестиции, но не способны сохранить доверие собственных граждан, которые предпочитают инвестировать деньги за рубежом. Не удивительно, что нормы сбережений низки и доля этих сбережений, инвестированная внутри Камеруна, еще ниже. Если для инвестиций не создать надежную окружающую среду, то камерунское правительство мало что сможет сделать для их привлечения.

У китайского социалистического правительства нет проблем с доступом к активам. В то время как рыночная экономика не может просто решить сберегать и инвестировать больше, социалистическая экономика именно так и поступает. Активы создаются при помощи госпрограмм: почти все сбережения были сделаны либо правительством, либо государственными корпорациями. В обоих случаях деньги забрали из карманов частных лиц и инвестировали от их имени. К тому же доступных активов было много: в Китае почти треть национального дохода сохранялась, а не потреблялась, это почти в два раза больше, чем в Камеруне.

Изначально эти активы приносили Китаю довольно хорошую прибыль. В 1950-х годах, когда основной задачей было восстановить базовую инфраструктуру и промышленность, каждые инвестированные 100 юаней добавляли 40 юаней к китайскому годовому объему производства – впечатляющая прибыль. Это неудивительно. Задача, стоявшая перед китайским правительством, была достаточно ясна: все то, что разрушено за время войны и революции, нужно восстановить. Оставалось только отдать приказ.

Проблемы начались позже. Даже оставив в стороне хаос «большого скачка» и культурной революции, китайское правительство обнаружило, что прибыль от инвестиций получать все сложнее. Ко времени смерти Мао в 1976 году каждые инвестированные 100 юаней прибавляли только 18 юаней к ежегодному объему производства Китая. То есть дела шли в два раза менее эффективно, что два десятилетия назад. Если учесть, что правительство и государственные корпорации вместе инвестировали большую часть национального дохода, подобное сокращение эффективности было разрушительным.

Доброжелательный наблюдатель мог бы подсказать, что, когда самые очевидные инвестиции уже сделаны, прибыли неизбежно упадут. Это верно для современной экономики в таких странах, как Япония или США, но Китай в 1976 году все еще был отчаянно бедным. Мало кто имел автомобиль, телефон, электричество или водопровод. В такой нищей стране правильные инвестиции могли бы принести очень большую отдачу, обеспечив население основными благами современной жизни. Место для внедрения эффективных инвестиций было, но государство не знало, как их делать.

Пока правительство знало, что приказать построить или посадить, это не было особенно важно. Но по мере того как население увеличивалось, технологии развивались и необходимые инвестиции были сделаны, коммунистическая экономика все больше теряла связь с ценовой системой. Реальная рыночная экономика изменяется быстро. В Южной Корее 80–90 % рабочих, земли и активов трудились или использовались в 1970-х годах для иных целей, чем в 1960-х. Производительность сельского хозяйства составляла 45 % экономики, а промышленного сектора – менее чем 10 %. К началу 1970-х годов промышленный сектор стал больше, чем сельскохозяйственный. Еще важнее то, что внутри этих секторов рабочие учились и переучивались, компании открывались и закрывались. Южнокорейская промышленность обычно делала на экспорт игрушки и нижнее белье, но теперь страна стала производить карты памяти и автомобили. Если бы в 1975 году правительство Южной Кореи попыталось управлять экономикой на основе устаревшей информации из 1960-х годов, итог оказался бы катастрофическим. К счастью, никто так не делал. Это развлечение предоставили Северной Корее. Плановые экономики, от Северной Кореи до Советского Союза и Китая, просто не обладали информацией, необходимой для того, чтобы делать правильный выбор.

В отличие от Камеруна, где у частных лиц и компаний мало стимулов инвестировать, в маоистском Китае не было проблем с мотивацией: в конце концов, лидеры обладали властью над жизнью и смертью своих подданных. Но одной мотивации недостаточно. доказала, что «мир правды», созданный рынками, приносит прибыль не только потому, что создает мотивацию, но и потому, что создает информацию о затратах и выгодах всех видов товаров и услуг благодаря системе цен. Социалистические системы Советского Союза и Китая приводили к возникновению сильнейшей мотивации, какую только можно вообразить, но не создавали информацию, необходимую, чтобы использовать ее правильно. Вместо того чтобы реагировать на спрос мировых рынков так, как делали в Южной Корее, китайцы реагировали на требования Мао: сажать всходы теснее, убивать птиц и плавить свои инструменты для получения новых инструментов.

Чтобы получить отдачу от имеющихся в наличие огромных сумм инвестиционного капитала, китайское правительство пошло по пути рыночной системы. Когда успешная сельскохозяйственная реформа создала необходимый импульс, за ней должны были последовать более сложные и долгосрочные преобразования всей экономики. Через пятнадцать лет после прихода Дэна к власти возвраты инвестиций увеличились вчетверо: на каждые 100 инвестированных юаней китайский ежегодный объем производства прибавлял 72 юаня. Любая инвестиция окупалась всего через 500 дней. Так получилось не потому, что государство сократило инвестиции и тщательно выбирало только лучшие проекты. Наоборот, уровень инвестиций был даже выше, чем в 1970-х годах. Неудивительно, что экономика заметно выросла. Но как китайцам удалось достичь таких высоких показателей?

Как и все экономики советского блока, китайский промышленный сектор контролировался органами планирования. План определял, например, что конкретный сталелитейный завод должен произвести определенное количество стали, которую нужно будет использовать для конкретных целей, что стандартное количество угля (считалось, что для производства каждой тонны стали необходимо 0,8 тонны угля) будет доставлено на завод, чтобы сделать производство возможным, и т. д. Подсчеты были невероятно сложными, даже если предположить, что чиновники сообщали в органы планирования верную информацию о затратах и качестве. (У каждого участника имелись мотивы утверждать, будто техники и материалов, которыми они располагали, недостаточно, они плохого качества, но, несмотря на это, продукция получалась превосходной и ее было много. Без «мира правды» невозможно было узнать, как все обстоит на самом деле.) Но даже несмотря на утопические прихоти Мао, такая система вполне могла работать некоторое время, потому что каждый год органы планирования имели под рукой для сравнения прошлогодний план.

По мере того как экономика росла и менялась, согласовывать требования к производительности и разумно распределять инвестиции становилось все сложнее, вот почему в 1976 году активы приносили Китаю куда меньше прибыли, чем в 1950-х. Рыночная система справилась бы лучше, но создать ее было непросто. Рынки плохо работают без поддерживающих институтов: нужны банки, чтобы люди могли брать коммерческие кредиты, необходимо договорное право для разрешения споров, а также уверенность в том, что доходы граждан не будут конфискованы. Такие институты не создашь за одну ночь. В то же время многие работники в рамках социалистической экономики заняты непродуктивной деятельностью и могут просто умереть с голоду, если процесс преобразования будет мгновенным или они не получат определенную компенсацию. Особенно остро проблема стояла перед промышленным сектором экономики – наиболее тесно связанным с плановой системой. Это был двигатель, который государство использовало, чтобы создавать накопления, и источник большей части государственных инвестиций.

Если бы Дэн решил в один момент отказаться от плана и переключиться на рыночную систему, то, полагаю, результатом бы стала драка за права на собственность, коллапс финансового сектора (потому что многие государственные банки давали кредиты, которые не планировалось возвращать), рост безработицы и даже голод. Вероятно, ситуация могла бы быстро наладиться, но это не факт. (В бывшем Советском Союзе в 1990-х годах подобная «шоковая терапия» привела к краху экономики.)

Еще опаснее то, что экстремальные реформы ударили бы по личным интересам множества рядовых граждан, так что они были невозможны с политической точки зрения. Дэн, которого дважды смещали во времена правления Мао, сумел вернуться, чтобы управлять страной, и хорошо понимал ценность политического доверия.

Итак, Дэн Сяопин и его соратники выбрали более плавный подход. В 1985 году объем плана был заморожен: уровни производства, определенные правительством, теперь не увеличивались вместе с ростом экономики. А государственные компании могли делать с избыточной продукцией все что угодно. Эффективные производители угля обнаружили, что изготовители стали хотят купить лишний уголь, чтобы выпустить больше стали, которая затем продавалась эффективным застройщикам. Неэффективные компании, пытавшиеся расшириться, ничего не выгадывали.

По ряду причин стратегия оказалась очень удачной. Во-первых, ее было легко понять, и обязательство заморозить объем плана вызывало доверие. Это было важно: если бы органы планирования постоянно пытались расширять и обновлять план согласно информации, поступающей с зарождающегося рынка, то рынок быстро бы перестал производить нужную информацию. Менеджеры заводов, понимая, что любые успехи, которых они добиваются, немедленно включаются в план на следующий год, придерживались бы безопасных вариантов.

Во-вторых, благодаря тому, что план оставался зафиксированным, гарантировалась определенная стабильность. Люди, имевшие работу, могли ее сохранить. Было известно, что ситуация не станет хуже, но при возникновении роста существует возможность, что она станет лучше. Многие люди ухватились за это, предпочитая трудиться лишние часы в самых плохих условиях на швейной фабрике, пусть даже для этого нужно было проехать тысячи километров и бросить семью. Все-таки они выигрывали по сравнению с прежней ситуацией, когда едва могли заработать себе на жизнь, трудясь на самой маржинальной, бесплодной земле.

В-третьих, рынок работал именно там, где он был нужен – на маржинальных участках. Помните, что маржинальные затраты и маржинальные прибыли – это то, что действительно важно для эффективности экономики. Представьте себе менеджера фабрики, пытающегося решить, стоит ли выпускать лишнюю тонну стали, с которой он сможет получить прибыль. Если он в курсе маржинальных затрат (затрат на производство одной лишней тонны), а цена, которую ему предлагают, – рыночная (которая отражает получение прибыли тем, кому нужна эта лишняя тонна), то он сделает правильный выбор – выплавит эту тонну, если цена окажется выше маржинальных затрат. Производительность фабрики увеличится.

Решение о том, что произойдет с остатком стали, не влияет на то, является ли все произведенное количество эффективным. Девять тонн из десяти могут быть выпущены и размещены в соответствии с планом, но именно решение относительно десятой тонны важно для эффективности. В результате эффективные компании расширялись, чтобы ответить на дополнительный спрос. Одиннадцатая и двенадцатая тонны следовали за десятой. Спрос поступал из растущих секторов экономики, которым нужны были ресурсы, а не из органов планирования. Менеджеры сохраняли свои прибыли, реинвестировали их, и у них были причины интересоваться тем, прибыльны ли их инвестиции.

Неэффективные компании, напротив, не росли. С учетом государственного субсидирования (правительство перестало делать это в 1990-х годах) они могли продолжать работать вечно. Но поскольку китайская экономика увеличилась больше чем в четыре раза в 2003 году по сравнению с показателями 1985 года, когда план заморозили, относительная значимость этих компаний очень быстро снизилась. Экономика буквально выросла из плана.

Мы знаем, что рыночная система ограничена силой дефицита: большинство компаний сталкиваются с конкуренцией. Не очень конкурентные сектора экономики, как правило, со временем привлекают новых соперников. Конкуренция и свободный доступ к рынку новых игроков, сокращая силу дефицита, активно подталкивают компании к эффективному производству, новым идеям и вниманию к выбору потребителей.

Китайским реформаторам было необходимо поощрять вход компаний на рынок и ограничивать дефицит, не прибегая к непредсказуемой стратегии срочной либерализации. Они надеялись улучшить работу государственного сектора, вводя новые государственные компании в роли конкурентов, постепенно поддерживая частный сектор и медленно открываясь международной конкуренции. Если один из источников конкуренции не срабатывал, под рукой всегда был другой. Поначалу самыми важными конкурентами считались местные принадлежащие государству «городские и деревенские предприятия». Несмотря на название, это зачастую были индустриальные монстры. Позже позволили открываться и расти компаниям, принадлежащим частным лицам и зарубежным собственникам.

В 1992 году всего 14 % производительности приходилось на компании частных или зарубежных собственников, в то время как государственный сектор отвечал более чем за половину. Местные городские и деревенские предприятия давали почти все остальное. Китайское экономическое чудо заключалось не в приватизации. Главным было не то, кто владеет компаниями, а их необходимость соревноваться на сравнительно свободном рынке, снижая силу дефицита, открывая информацию и мотивацию «мира правды».

Итоги можно измерить. Помните, в главе 1 мы обнаружили, что высокие доходы часто являются сигналом нехватки. Если бы новые участники и сильная конкуренция снижали силу дефицита государственных компаний, то мы бы могли ожидать, что их прибыли начнут сокращаться.

Именно это и произошло. В 1980-х годах китайские компании имели очень высокий уровень доходов: во многих секторах он был выше 50 % (в сравнительно конкурентной экономике можно ожидать не более 20 %, а часто куда меньше). Доходы также сильно различались по секторам в зависимости от произвольного ценообразования плана. Так, сектор очистки нефти имел высокий уровень доходов, почти 100 %, а сектор добычи железной руды – всего 7 %. Во всех случаях правительство конфисковало доход и реинвестировало его.

По мере того как экономические реформы начали кусаться, доходы стали падать. Они также привели к конвергенции, или сближению норм прибыли по мере того, как самые доходные сектора встретили яростную конкуренцию со стороны местных властей, частных компаний и иностранных предприятий. В 1990-х годах средний уровень доходов упал почти на треть: в самых привлекательных секторах они сократились как минимум наполовину. В итоге Китай пришел к сокращению ненужных трат, принеся китайским потребителям наибольшую прибыль и став потенциальным игроком на мировых рынках. Сила дефицита исчезла.

В китайской истории были времена изоляции. Теперь это другая страна. Далеко от побережья, во внутренних городах, таких как Сиань и Чжэнчжоу, мы без труда находили колу, McDonald’s, бильярд и интернет-кафе. В Шанхае было почти невозможно избежать встречи со знакомыми брендами.

Любой, кто бывал в Китае в начале 1990-х годов, подтвердит, что все это очень непривычно. Статистика подтверждает личные впечатления. В 1990 году Китай был мелкой сошкой на глобальной торговой арене. США и Германия экспортировали почти в десять раз больше. Но в 2009 году Китай стал крупнейшим экспортером и третьим по объему импорта в мире. Это не случайно. Драматическое появление Китая на международной экономической сцене было одним из последних актов китайской экономической реформы.

Зачем Китаю нужны международные связи? Страна с более чем миллиардным населением, казалось бы, более чем пригодна для того, чтобы быть независимой. Но в 1978 году китайская экономика все еще была крошечной. Она не достигала даже размеров бельгийской экономики, и реформаторы понимали, что связь с остальным миром должна помочь. Международная торговля влекла за собой три преимущества. Во-первых, Китай мог включиться в мировые рынки товаров, требующих интенсивного труда, – продавать игрушки, обувь и одежду. Во-вторых, зарубежную валюту, которую приносил экспорт, можно потратить на сырье и новые технологии для развития страны.

Наконец, приглашая иностранных инвесторов, китайцы могли научиться у них современному производству и методам ведения бизнеса, что крайне важно для страны, которой в течение десятилетий правили коммунисты. В 2009 году Китай и Гонконг смогли привлечь почти 40 % всех иностранных прямых инвестиций в развивающихся странах. (Индия, другой азиатский гигант, постепенно начинает догонять Китай, но все еще сильно отстает, сохраняя показатель 11 %). Как мы поняли из главы 9, одно из преимуществ таких инвестиций в том, что они поставляют в экономику активы, которые невозможно моментально вывести, даже если инвесторы занервничают. Это произошло с соседями Китая во время азиатского валютного кризиса 1997 года, когда чисто финансовые инвестиции, такие как кредиты, были срочно выведены во время массовой паники. Инвестиции в активы расширяют будущую мощь экономики. Но, как мы уже поняли, Китаю не нужны иностранцы, чтобы создавать активы, ему необходим опыт. Например, в контроле качества или логистике.

Американские и японские компании инвестировали в транспорт и электронику, превращая Китай в производителя высоких технологий. Результат этих инвестиций отражает статистика: Китай сегодня – крупнейший производитель потребительской электроники, более чем половина DVD– и цифровых камер во всем мире сделаны в этой стране. Можно также видеть результаты, путешествуя по стране. Сидя в автобусе, идущем в Чжэнчжоу, я видел, как окружающие меня люди используют новейшие мобильные устройства, которые появятся в моей стране лишь месяцы спустя. Зарубежные инвесторы, сделавшие эти технологии возможными, надеялись на хорошую выручку от своих инвестиций, но всем понятно, что масса денег остается в руках китайских потребителей.

Зарубежные инвестиции – это важнейший фактор, который поддерживает китайские реформы. Иностранные компании не только создали активы, поделились опытом и связями в мировой экономике, но также продолжили конкурентный процесс предыдущих реформ, соревнуясь с внутренними китайскими компаниями и вынуждая их продолжать улучшать свою эффективность.

Если зарубежные инвестиции – это такое благо для экономики, то как Китаю удалось их привлечь? Отчасти сыграла свою роль удача. В отличие от Камеруна Китай имеет стабильный и быстро растущий внутренний рынок, что всегда привлекательно для зарубежных инвесторов. Ни один камерунский лидер, каким бы одаренным он ни был, не сможет его скопировать: судьба сдала Камеруну другие карты. Однако удача ни при чем, если вспомнить о приверженности Китая образованию. Это одно из положительных достижений коммунизма. В 1978 году в стране было очень много хорошо обученных и потенциально продуктивных рабочих, готовых отдать свои силы новой экономике, когда плотина плановой экономики не выдержала напора. Камерунское правительство было неспособно сделать то же самое, хотя в 1970-х годах было немногим беднее, чем сегодня. Однако Индия – еще один большой и растущий домашний рынок, где инвесторов также ждут хорошо образованные рабочие (если не обращать внимания на популярную истерику по поводу индийского аутсорсинга) – только сейчас начала привлекать иностранных инвесторов на уровне, который достоин ее потенциала.

Китай обладает природными ресурсами, которых нет у Индии. Кроме того, обычно болезненный процесс входа на международный рынок оказался мягче и эффективнее благодаря связям центрального Китая с Гонконгом и Тайванем. Обе страны имели успешные интегрированные в мировую систему экономики в те дни, когда Китай продолжал оставаться изолированным от мировых рынков. Несмотря на различные экономические системы, между бизнесменами трех экономик существовали тесные семейные и дружеские связи. Они помогли компенсировать прорехи в китайской юридической системе в начале реформ. Китай стремился (и продолжает это делать) исправить коммерческое регулирование права собственности и договорного права, как положено всем успешным экономикам. Без таких рамок невозможно спокойно вести бизнес. Уверены ли вы, что ваши деловые партнеры не обманут? Можете ли вы гарантировать, что местные государственные органы не конфискуют ваши доходы или собственность?

Для предпринимателей Гонконга и Тайваня личные связи означали, что можно полагаться на обещания, не имеющие юридического основания. Формальный контракт был бы лучше, но и честного слова делового партнера было достаточно, если шанс заработать казался привлекательным.

В данном случае шанс имелся. В 1980-х годах китайский экспорт в Гонконг заметно вырос, и Гонконг реэкспортировал его в другие страны. Тайвань присоединился в 1990-х годах. Как заметил американский экономист Дуайт Перкинс: «Производительным мощностям центрального Китая была сделана прививка впечатляющих маркетинговых способностей Гонконга и Тайваня».

Индии не хватало Гонконга и Тайваня, но она много лет нисколько не интересовалась привлечением иностранцев. Известный индийский экономист Джагдиш Бхагвати описал практику собственного правительства в 1960–1980-х годах как «три десятилетия антилиберальной и автаркической политики». Иными словами, государство решительно сопротивлялось развитию рынка и делало все возможное, чтобы предотвратить торговлю и инвестиции.

Китай же усердно работал над привлечением иностранных инвесторов и стремился максимально использовать связи с Гонконгом и другими соседями. Планировалось создание особых экономических зон, таких как Шэньчжэнь, где к зарубежным инвесторам не применялись обычные правила плановой экономики. В то же время инфраструктура особых экономических зон могла быстро улучшаться. Этот метод отлично подкреплял связи Китая с Гонконгом, Макао и Тайванем. Зоны были сосредоточены в провинции Гуандун, по соседству с Гонконгом и Макао, и Фуцзянь – рядом с Тайванем. Более половины инвестиций в 1990-х годах поступили в Китай из маленького государства Гонконг, в то время как Япония и США вместе обеспечили около четверти их. Почти половина инвестиций пришлась на Гуандун, а Фуцзянь оказалась вторым крупнейшим реципиентом. Пограничный город Шэньчжэнь был в 1980-х годах рыбацкой деревушкой, а затем стал особой экономической зоной. Двадцать лет спустя застройщики сносили здесь небоскребы, не достроив до конца, чтобы начать возводить более высокие здания. Как говорят китайцы: «Ты думал, что богат, пока не побывал в Шэньчжэне».

Хотя выбор зон был несправедливым и волюнтаристским, они отлично привлекали инвесторов, не переворачивая экономику всего остального Китая вверх ногами. Они стали базой для реформ, которые позже распространились на всю страну. Если методики иностранных компаний давали хороший результат, то руководство предприятий внутри особых зон также начинало их применять. Остальные прибрежные провинции смотрели на растущие экономики Фуцзяня и Гуандуна и начинали требовать того же для себя. Несправедливые или излишне гибкие правила постепенно менялись, потому что иностранные инвесторы были против любых привилегий для местных. А китайские компании решали проблему особого положения зарубежных, отмывая свои деньги через Гонконг и приводя их обратно как зарубежные инвестиции. В результате все произошло так же, как и с остальными реформами в Китае: полезные практики копировались, а неразумные быстро отмирали.

Эта глава называется «Как Китай стал богатым». Но это преувеличение. Пока Китай небогат. Однако он становится зажиточным быстрее, чем какая-либо страна в истории. Нет гарантий, что этот рост продолжится. Многих наблюдателей тревожит состояние китайских банков и возможность возникновения пузыря на китайском рынке недвижимости. Но по крайней мере по меркам экономического роста пока все очень неплохо.

Ну и что? Ведь вместе с экономическим ростом произошли огромные социальные потрясения. Китайцы сбиты с толку, многие лишились работы или не могут прижиться в собственной стране. Например, группа рабочих в провинции Сычуань уверовала, что Мао после смерти стал управлять заводом согласно социалистическим принципам. Один источник утверждает, что некоторые из верующих покончили с собой, чтобы последовать за ним.

Современные китайские фильмы раскрывают картину хаоса и мучительных поисков. Многие киноленты, например такие, как «Счастье на час», рассказывают о разрушившихся семьях, потому что кто-то из близких отправился искать счастья в Шэньчжэнь. Кино говорит о душевной боли, но не о богатстве. Мораль такова: новые возможности уничтожают старый образ жизни. Другая распространенная тема – это тотальный хаос. Так, наивный молодой курьер в «Пекинском велосипеде» узнает, что собственность и кража связаны, а его попытки устроиться в капиталистической системе приводят к несчастью и физической расправе. В трогательном фарсе «Счастье на час» друзья, потерявшие работу после закрытия завода, желают добра слепой героине и пытаются имитировать существование массажного салона. Они так увлечены притворством, что не понимают: проще было бы открыть реальный салон. И только слепая девушка, которая выросла в 1990-х, смогла понять, что обладает возможностью заработать себе на жизнь.

Быть частью революции нелегко. Молодые китайские мужчины и женщины, выросшие в сельской местности в 1970-х годах, работали в коммунах, собирая «рабочие баллы», делая то, что приказывают, переезжая, куда их посылают, а их базовые потребности обеспечивали колхозы и государство. Их сыновья и дочери выросли в другом Китае в 1980-х и 1990-х. Жизнь все еще была тяжелой, но денег куда больше и выбор намного шире. Земля стала ценной: по мере того как методы сельского хозяйства улучшались, лишние работники на фермах стали не нужны. Некоторые делали то, что запрещалось их отцам: продавали свою землю и переезжали в город в поисках работы. Миграция разрывала семьи на части. Когда открылись новые возможности, некоторые государственные предприятия прекратили свое существование и старые системы поддержки перестали работать.

В то же время условия на заводах были ужасными. Рабочие долгие часы трудились там за гроши. Репортер BBC рассказал историю Ли Чунь Мэй, которая умерла в конце 2001 года после шестнадцатичасовой смены. Коллеги нашли ее на полу в туалете, из носа и рта хлестала кровь. Рассказывали о Чжу Синь Пине: этот работник фабрики красителей прикоснулся к проводу под высоким напряжением, и его ноги потеряли силу. Не слишком ли высока цена экономического роста? Стоит ли игра свеч?

Экономисты Пол Кругман и Джагдиш Бхагвати, а также английский журналист Мартин Вульф неоднократно пытались доказать, что китайские потогонки лучше возможных альтернатив. Это непопулярная точка зрения. После того как в Guardian Weekly вышла рецензия на книгу Мартина Вульфа Why Globalization Works, издание опубликовало письмо читателя, который яростно советовал самому Вульфу поработать на потогонке.

С таким же негодованием можно пожелать всякому, кто носит футболку с надписью «Мао», умереть от голода. Но в ярости мало логики. Мартин Вульф справедливо отмечает, что потогонки лучше, чем то, что было до них, и это шаг в правильную сторону. «Большой скачок» Мао был скачком в ад.

Несправедливо и неуместно сравнивать современный Китай с утопией Мао. Богатые или быстро развивающиеся страны усвоили базовые уроки экономики, которые есть в этой книге: боритесь с силой дефицита и коррупцией, исправляйте внешние факторы, старайтесь получать максимум информации, ищите правильную мотивацию, создавайте связи с другими странами и, главное, примите рынки, которые почти все это сделают за вас. Нищета в Камеруне уносит жизни, она убивает, а также лишает людей свободы и возможности принимать важные решения. А коммунистические страны, такие как Китай и Советский Союз, убивали десятки миллионов людей просто из-за экономических ошибок. Экономика нужна. Сложно представить более непохожие страны, чем Камерун, Советская Россия, маоистский Китай или Америка, Великобритания и Бельгия.

Экономика существует для людей. Экономисты обычно не могут этого объяснить. Экономический рост призван сделать жизнь лучше: дать людям свободу выбора, избавить их от страха, усталости и забот. Как и другие экономисты, я убежден: потогонки лучше их альтернативы и, без сомнения, лучше, чем голодная смерть во время «большого скачка» или в современной Северной Корее. Но если бы я наряду с этим не верил, что они еще и шаг к чему-то лучшему, то не был бы таким горячим сторонником китайских реформ.

Вот почему я так обрадовался, когда обнаружил, что богатство – пусть очень неравномерно распределенное – постепенно стало проникать на материк с «золотого побережья» Шанхая и Шэньчжэня. В 1978–1995 годах две трети провинций Китая росли быстрее, чем любая другая страна. Но еще важнее то, что жители страны увидели отличия от прошлого. После долгих лет низких зарплат (ведь поток трудовых мигрантов из Китая казался бесконечным!) заводы на «золотом побережье» начали отмечать, что работников не хватает. (Предприятия, принадлежащие зарубежным собственникам, платят немного больше, поэтому у них нет кадрового голода и текучки.) В 2002–2006 годах средняя зарплата поднималась на 9 % в год (в городах – на 11 %). И эти цифры скорее измеряются в долларах, чем в местной валюте. Забастовки стали обычным делом. После изменений, внесенных в закон в январе 2008 года, согласно трудовым договорам рабочие имеют больше прав. Все это приводит к повышению зарплат и улучшению условий труда.

Но Китай двигается вперед не только благодаря забастовкам и изменениям законодательства. Работодателям приходится уступать, потому что с развитием экономики у рабочих появляется все больше выбора, и они отказываются трудиться в неподходящих условиях.

В 2003 году Ян Ли поступила так же, как многие китайские рабочие: она покинула дом, чтобы устроиться на завод, расположенный в дельте Жемчужной реки. Через месяц, устав работать по тринадцать часов в день, она решила вернуться домой и основать собственный бизнес – парикмахерскую. «День за днем на заводе я видела одну лишь работу, – сказала она. – Тут мне удобнее». Родители Ян Ли пережили культурную революцию, ее дедушки и бабушки – «большой скачок». У самой Ян Ли есть реальный выбор, и она живет в стране, где это влияет на качество жизни. Она попробовала трудиться на заводе и поняла: это не для нее. Ян Ли объясняет: «Я могу закрыть парикмахерскую в любой момент».

Ее выбор – это и есть экономика.