Глава 9. Пиво, картошка и глобализация

Когда-то давно Брюгге был преуспевающим торговым городом. Он стоял у устья реки Звин, в стране, которая сейчас называется Бельгией. Брюгге вырос вокруг крепости, построенной в конце девятого века основателем герцогства Фландрия. Век спустя Брюгге стал столицей Фландрии и начал приращивать свои богатства, по мере того как торговля распространялась по Северной Европе. Брюгге был центром производства сукна, и корабли заходили в устье Звина, чтобы покупать полотно, и привозили с собой английский сыр, шерсть и руду, испанское вино, русские меха, датскую свинину, а также шелка и специи с Востока, которыми торговали могущественные итальянские города Венеция и Генуя. Королева Франции лично посетила Брюгге в 1301 году и, как сообщают, отметила: «Я думала, что одна была королевой, но я вижу, что тут у меня шесть сотен соперниц».

Брюгге продолжал богатеть 250 лет несмотря на то, что город завоевали Франция и герцоги Бургундские. Кто бы ни был у власти, Брюгге всегда процветал: он был важнейшим городом Ганзейского союза торговых городов, не останавливалась также и его культурная жизнь, в нем развивались новые производства, например огранка индийских бриллиантов, а численность населения вдвое превышала лондонскую. Лучшие товары со всего мира продавались в таверне, принадлежащей семье торговцев Ван дер Бурсе. Некоторые историки полагают, что именно поэтому и по сей день рынок ценных бумаг называют биржей. Высокие мачты и широкие паруса украшали устье Звина.

Но в пятнадцатом веке начало происходить что-то странное. Звин заилился. Суда больше не могли дойти до доков Брюгге. Ганзейский союз перебрался на побережье Антверпена. Брюгге очень быстро превратился в болото в буквальном смысле этого слова. Он стал настолько безжизненным, что его называли «мертвый Брюгге» (Bruges-La-Morte). Сегодня это живой музей. Идеально сохранившийся город оживленно шумит только потому, что туристам интересно побывать в капсуле времени – прекрасном и богатом торговом городе пятнадцатого века, чьи богатство и развитие иссохли вместе с рекой.

В тот момент Антверпен, связанный с миром рекой Шельдой, отнял у Брюгге титул ведущей экономической державы Западной Европы. Богатство тех времен отчетливо видно и по сей день: величественный собор Антверпена закрывает горизонт, но еще больше поражают приезжих огромные дома гильдий на площади Гроте-Маркт, которые возвышаются на пять, шесть, семь этажей над брусчаткой и кажутся еще выше благодаря острым шпилям и узким, как карандаши, окнам. Хотя возникновение воздухоплавания, железных и автомобильных дорог ослабили его географическое преимущество, Антверпен остается экономическим тяжеловесом. Он все еще бриллиантовая столица мира, а порт на Шильде работает круглые сутки.

Истории Брюгге и Антверпена говорят об одном и том же: если вы хотите быть богатым, постарайтесь создавать сильные связи с остальным миром. А если не желаете перемен, то лучше позволить своей гавани заилиться. И, наконец, если вы хотите быть богатыми, но чтобы при этом ничего не менялось, то вас постигнет разочарование.

Одно из моих главных удовольствий в жизни – есть в Антверпене горячую картошку фри, политую майонезом, и запивать ее прохладным, крепким, пенным пивом. Конечно, как экономист я склонен при этом размышлять о мировой экономической системе. Жареная картошка из ресторана Frituur № 1, разумеется, не сравнится ни с чем в мире. А вот стакан пива Duvel, которым я ее запиваю, без труда можно купить и в Лондоне. Пиво будет стоить в два раза дороже, но на вкус оно так же прекрасно и, конечно, такое же крепкое. Поэтому, когда я в Антверпене сижу напротив Гроте-Маркт и наслаждаюсь Duvel, меня немного расстраивает, что теперь это удовольствие доступно и в моем родном городе. Ну а когда я нахожусь в Лондоне – и трезв, – я могу только восхищаться благородными и предприимчивыми торговцами, которые доставляют экзотические сорта пива, такие как Duvel, Chimay и Maredsous 10, к моему порогу, и с нетерпением жду того дня, когда пиво Westmalle Tripel тоже будет доступно повсеместно.

Возможность отведать иностранные продукты в родном краю – это главная примета все возрастающей мировой экономической взаимосвязанности. Она является одновременно и благом, и проклятьем. Благо – потому что теперь вы можете наслаждаться широким ассортиментом товаров, не отрываясь от дома. Проклятье – потому что во время путешествий вам может показаться, что дальние края выглядят слишком знакомо. McDonald’s в Москве, Starbucks в Шанхае – не становимся ли все мы одинаковыми? Кажется, весь мир – это единая бурлящая масса интернационализации. Торговля с зарубежными соседями, которая когда-то была уделом Флоренции, Венеции и Брюгге, теперь повсеместное явление.

Вы легко поверите в глобализацию, если проводите слишком много времени в аэропортах, сетях отелей и мировых столицах, но мы живем в большом и очень разнообразном мире. Вы можете зайти в Starbucks в Шанхае, но Starbucks – это не весь Шанхай, и Шанхай не весь Китай. Миру предстоит долгий путь, прежде чем он станет по-настоящему глобальным, если под этим словом мы подразумеваем «везде одно и то же». Несомненно, мы двигаемся в этом направлении. Читая биолога Эдварда Уилсона, я обнаружил, что через несколько поколений все люди станут «одинаковыми», то есть от Лондона до Шанхая, от Москвы до Лагоса можно будет встретить одну и ту же смесь рас. Если взглянуть на это будущее с иной точки зрения, окажется, что разнообразие людей станет невероятным: в процессе ускоренного расового смешения появится «куда больше таких сочетаний цвета кожи, черт лица, талантов и других особенностей личности, на которые влияют гены, чем было когда-либо раньше».

Мне оба предсказания кажутся обнадеживающими, хотя другие могут посчитать их настораживающими.

Все это относится также к культуре, технологиям, экономическим системам и ассортименту доступных продуктов. С одной стороны, по всему миру они будут все чаще напоминать друг друга, с другой – вы в любом месте встретите изумительное разнообразие и восхитительные новые сочетания. Это может подтвердить любой, кто перекусывает бангладешским карри в Лондоне, мясом стир-фрай по-эфиопски в Вашингтоне или японским сашими в Антверпене. Как и расовое смешение, экономическая и культурная интеграция займет много времени. Кроме того, будут постоянно появляться новые идеи и технологии. Глобализация никогда не сделает то, что уже существует, однородным, пока продолжают возникать свежие идеи, которые добавляются в медленно вращающийся блендер экономической интеграции. Те, кто боится ужасного глобального однообразия, должны помнить: новые идеи, нравится нам это или нет, всегда будут рождаться быстрее, чем смогут смешаться.

Но, наверное, обсуждая культуру и расы, я выхожу за пределы своей компетенции. Так что вернусь к экономике, области, в которой я обладаю сравнительным преимуществом.

Сравнительное преимущество – это та база, на основе которой экономисты строят рассуждения о торговле. Давайте проиллюстрируем эту идею следующим образом. Кто лучше пишет об экономике: я или Эдвард Уилсон? Американский биолог профессор Уилсон – «один из величайших мыслителей двадцатого века», он «считается одним из величайших ныне живущих ученых мира», сообщает обложка его книги Consilience. Глава о социологии была написана на основе интервью, которые он взял у нескольких величайших экономистов мира. В итоге получилось поучительное сочинение, благодаря которому я узнал много нового об экономике. Честно говоря, Эдвард Уилсон, наверное, разбирается в экономике лучше, чем я.

Я знаю, что проиграл. Зачем писать книгу об экономике, если профессор Уилсон может сделать это лучше? Ответ – из-за сравнительного преимущества. Благодаря ему Эдвард Уилсон так и не написал книгу об экономике, и я практически уверен, что никогда ее не напишет.

Идее сравнительного преимущества мы обязаны . Если бы мы с Уилсоном наняли Рикардо в качестве своего агента, то он бы мог посоветовать следующее: «Тим, если ты напишешь книгу по биологии, то вряд ли продашь больше одного экземпляра в год – и тот купит твоя жена. Но с экономикой у тебя неплохо, так что можно рассчитывать на продажу 25 тысяч штук за каждый год работы. Профессор Уилсон, ваши книги по экономике, вероятно, разойдутся в количестве 500 тысяч экземпляров за каждый год вашей работы, но почему бы не остановиться на биологии и не продать десять миллионов?»

Эдвард Уилсон разбирается в экономике в двадцать раз лучше, чем я, но по совету Давида Рикардо он продолжит писать о биологии: это сфера, где он достиг в десять миллионов раз лучших результатов, чем я. Скажу прямо, совет Рикардо – это попросту здравый смысл. Профессор Уилсон должен выбирать занятие не на основе того, что он делает лучше, чем я, а базируясь на своих уникальных знаниях. А мне разумнее всего зарабатывать на жизнь, сочиняя книги об экономике, и не потому, что я лучший экономист в мире, а потому, что я умею это лучше всего.

Совет Рикардо покажется более противоречивым, когда речь пойдет о торговле с Китаем. «Китайские товары стоят намного меньше наших, – кричат протекционисты. – Они могут делать телевизоры, игрушки, одежду, любые вещи гораздо дешевле, чем мы. Мы должны защитить национальных производителей, обложив китайские товары налогом – а лучше вообще запретить их». Так мы и делаем. Импорт широких телеэкранов высокого разрешения в Европу облагается 14 %-ной пошлиной без каких-либо очевидных причин, в то время как текстильная продукция во всем мире регулируется чудовищно сложным торговым законодательством. Сельское хозяйство защищается еще упорнее. Сталь, которую Китай сейчас производит в больших объемах, чем США и Япония вместе взятые, также является предметом периодических (и часто незаконных) торговых ограничений.

Но так ли необходимо сдерживать поток дешевых иностранных продуктов, в котором утонула бы наша национальная промышленность? Нет. Соединенные Штаты должны производить товары, не спрашивая себя, что они могут делать дешевле, чем Китай, а сосредоточившись на том, что Америка делает лучше всего.

С точки зрения Рикардо, торговые ограничения – в форме субсидий для наших фермеров, законодательства о производстве ткани или налогов на телевизоры – вредят и нам, и Китаю. Неважно, действительно ли Китай перегнал нас по всем статьям: он должен заниматься производством того, в чем его экономика особенно хороша. В то же время нам, несмотря на то что (очевидно) мы отстаем во всем, лучше производить то, что получается хоть и плохо, но лучше остального. Причина та же самая, которую мне и Эдварду Уилсону изложил дух Давида Рикардо: я могу быть хуже профессора во всем, но мне все же стоит писать книги по экономике, а Уилсону – заниматься биологией. Торговые барьеры препятствуют принятию этого здравого решения.

Возможно, тех, кто мне не верит, убедит следующий пример. Предположим, британский рабочий может сделать дрель за полчаса или телевизор с плоским экраном за час. Китаец произведет дрель за двадцать минут, а телевизор – за десять. Определенно китайский рабочий является Эдвардом Уилсоном в промышленности. (Отмечу, что цифры, описывающие производительность в этом примере, не просто вымышленные, но фантастические. К прискорбию для Китая, рабочие в развивающихся странах выполняют свои задачи куда менее продуктивно, чем в развитых. Они могут конкурировать только потому, что им платят гораздо меньше. Связь между низкой оплатой труда и низкой продуктивностью весьма тесная.)

Пока Китай и Великобритания не торгуют друг с другом, в Великобритании понадобится девяносто минут на то, чтобы сделать плоский телеэкран и дрель, с помощью которой можно повесить его на стену. В Китае телевизор и дрель изготовят за полчаса. Если протекционисты добьются своего, ситуация такой и останется.

Но когда торговых барьеров нет, мы можем продавать вещи друг другу и оба заработаем на этом. Китайская работница сделает два телевизора, на что у нее уйдет двадцать минут, а британец – две дрели за час. Одну дрель обменяют на телевизор, и обоим работникам станет лучше, чем было, потому что они сэкономят треть своего времени. Конечно, китайская работница, будучи эффективнее британца, может закончить раньше или заработать больше, но это не значит, что британец что-то потерял из-за торговли. Совсем наоборот.

Правда, если китайская работница решит остаться на сверхурочные, она сможет выполнить как свою работу, так и задачу, на которую у британца ушла бы вся неделя. Но зачем ей проявлять такую невероятную щедрость? Китайцы экспортируют телевизоры в Великобританию не по доброте душевной. Они делают это, потому что мы что-то даем им взамен. Пусть даже это гипотетические дрели, которые Китай может делать лучше.

Вопреки популярному убеждению торговля просто не может лишить нас всех рабочих мест, и мы не в состоянии начать всё импортировать и ничего не экспортировать. Иначе нам не на что было бы покупать импортные товары. Чтобы торговля существовала, Великобритания должна делать что-то интересное внешнему миру.

Казалось бы, это очевидно, но почему-то не для всех. Приведем в пример британских рабочих, производящих эти дрели, например, в Бирмингеме. Им платят в фунтах стерлингов. Фабрика арендует землю за фунты. Тепло, свет и телефонные счета – за все нужно платить в фунтах. Но дрели экспортируются в Китай и продаются там или используются для производства товаров за китайскую валюту, юани. Стоимость производства – в фунтах, доходы – в юанях. В какой-то момент китайская валюта должна «превратиться» в фунты, чтобы можно было выплатить зарплаты рабочим в Бирмингеме, но, конечно, процедуры такого магического превращения не существует. Единственный существующий способ – это когда импортер в Великобритании предлагает фунты в обмен на юани, которые он использует, чтобы купить импортируемые товары. Экспорт платит за импорт.

Пусть кому-то это покажется странным, но экономика занимается описанием взаимосвязанности вещей: товары и деньги не появляются и не исчезают просто так. Никто за пределами Великобритании не принимал бы фунты в качестве оплаты, если бы Великобритания не экспортировала вещи, которые можно купить на фунты.

В более сложном мире фунты и юани, дрели и телевизоры не обменивают друг на друга напрямую. Мы продаем дрели в Саудовскую Аравию, Саудовская Аравия продает нефть Японии, Япония продает роботов Китаю, а Китай продает телевизоры нам. Мы можем временно занять деньги. Великобритания сегодня занимается именно этим. Либо мы можем производить такие активы, как заводы по производству дрелей, и продавать их вместо дрелей. Но круговорот валют в конце концов приходит к равновесию. Великобритания может позволить себе импорт только потому, что производит товары на экспорт, чтобы заплатить за него, и это верно для любой страны.

Возможно, ситуацию сделает понятнее более радикальный пример. Представьте себе страну, правительство которой очень озабочено самостоятельностью. «Нам нужно поощрять местную экономику», – говорит министр торговли и промышленности. Так что правительство запрещает весь импорт и патрулирует побережье, чтобы предотвратить контрабанду. В результате придется для начала потратить много усилий на производство на месте того, что когда-то ввозилось: это, конечно, стимул для местной экономики. Но затем вся экспортная промышленность быстро погибнет. Почему? Потому что нет смысла тратить время и деньги на экспорт товаров в обмен на иностранную валюту, если ее нельзя тратить на импорт. В то время как правительство поощряет часть местной экономики, другая ее доля погибает. Практика «никакого импорта» – это также практика «никакого экспорта». Кстати, доказанная в 1936 году теорема Лернера, названная в честь экономиста Аббы Лернера, – это одна из важнейших теорем в модели внешней торговли. Она доказывает, что налог на импорт в точности эквивалентен налогу на экспорт.

Теорема Лернера объясняет, что ограничение импорта китайских телевизоров для защиты рабочих мест британцев, также производящих телевизоры, имеет столько же смысла, сколько и запрет экспорта британских дрелей для защиты британских производителей телевизоров. По сути, британское производство телевизоров конкурирует вовсе не с китайским, а с британским производством дрелей. Если делать дрели – эффективнее, то производство телевизоров не выживет. То же самое относится к многообещающей карьере Эдварда Уилсона в качестве экономического журналиста, которая так и не состоялась в силу его выдающихся способностей биолога.

Теперь мы, несомненно, по-другому посмотрим на ограничения торговли. Но мы не доказали, что они причиняют какой-либо вред: возможно, что положительные стороны ограничения торговли для британского производства телевизоров превышают вред, причиненный британскому производству дрелей? Теория сравнительного преимущества Давида Рикардо объясняет нам, что ответ отрицательный. Как мы знаем, при свободной торговле как китайские, так и британские рабочие могут уйти домой пораньше, чем при ограничениях на торговлю, произведя тот же объем продукции, что и прежде.

Ответ, который нам подсказывает здравый смысл, основан на практическом опыте, и он тоже отрицательный. Сравните Северную Корею с Южной или Австрию с Венгрией. Обратимся к яркому примеру того, насколько лучше иметь открытую, либеральную экономику. Вспомним, что в 1990 году, вскоре после падения Берлинской стены, среднестатистический австриец был в 2–6 раз богаче, чем средний венгр (в зависимости от того, как вы это измеряете). Среднестатистический южнокореец не бедствует, в то время как средний житель Северной Кореи голодает. Северная Корея настолько изолирована, что сложно найти какие-либо цифры, показывающие уровень бедности этой страны.

Торговые барьеры всегда будут причинять больше вреда, чем пользы. Это относится не только к той стране, против которой возведен барьер, но и к государству, установившему его. Неважно, если другие страны решают наложить торговые ограничения на себя, нам лучше обойтись без них. Великая Джоан Робинсон как-то сказала в шутку: если другие люди заваливают свой порт камнями, это не значит, что нам надо поступать так же. Граждане Брюгге, несомненно, поняли данную истину несколько столетий назад, что показывает случай с рекой Звин.

Но нельзя сказать, что свободная торговля хороша для всех. Конкуренция с более дешевыми или качественными иностранными продуктами не может разрушить все местные производства, потому что иначе мы бы не могли себе позволить их импортировать. Но она способна изменить баланс нашей экономики. Вернемся к дрелям и телевизорам: хотя в нашем примере китайцы справляются лучше с изготовлением как одних, так и других, мы все равно производим дрели, продолжая торговать с Китаем. Фактически мы делаем вдвое больше дрелей, чем раньше, но наша индустрия телевизоров погибла. Люди потеряли места. Им пришлось учиться новым навыкам и искать работу в секторе производства дрелей, что гораздо проще на словах, чем на деле. В целом Великобритания станет лучше, но некоторые люди пострадают. И они будут проклинать свободную торговлю, требовать ограничить импорт телевизоров, хотя мы знаем, что они с тем же успехом могли бы требовать ограничить экспорт дрелей.

Даже человек, поверхностно знакомый с историей, знает о восстании луддитов в Великобритании. Луддизм возник в 1811 году в центральных графствах Англии. Это была реакция отчаявшихся профессиональных ткачей на конкуренцию с новейшей технологией – чулочными и стригальными станками. Луддиты были хорошо организованы, они разрушали мельницы, станки (промышленный саботаж) и сопротивлялись новой экономической системе. Сегодня словом «луддит» характеризуют недалекого погромщика, но на самом деле луддиты боролись с реальной угрозой для своей жизни.

Так навредили ли технологические перемены кому-то из жителей Англии? Бесспорно. Привели ли они страну к нищете? Нет, об этом смешно говорить. Не будем преуменьшать тяготы, постигшие тех, кто в процессе лишился привычного образа жизни, но очевидно, что технологический прогресс привел к общему благу.

Торговлю можно описать как еще один вид технологии. Американский экономист Дэвид Фридман отмечал, что есть два способа, при помощи которых США могут производить автомобили: строить их в Детройте либо выращивать в Айове. «Выращивать их в Айове» означает использовать специальную технологию, которая превращает всходы зерновых в «Тойоты»: вы просто грузите зерно на корабли и отправляете их за Тихий океан. А вскоре суда вернутся, нагруженные «Тойотами». Технология, которая применяется в Тихом океане для превращения зерна в «Тойоты», называется «Япония». Но это также могла бы быть футуристическая биофабрика, дрейфующая возле Гавайев. Как бы то ни было, рабочие автомобильных заводов в Детройте конкурируют с крестьянами из Айовы. Ограничение импорта японских машин поможет работникам автозаводов и навредит крестьянам: это современный вариант луддизма.

В цивилизованном и прогрессивном обществе нельзя запрещать новые технологии или ограничивать торговлю. Но невозможно также игнорировать проблемы людей, которые лишаются работы из-за технологии, торговли или еще чего-то. Наша задача – позволить прогрессу двигаться, одновременно поддерживая и переучивая тех, кто может от этого пострадать.

Возможно, это звучит цинично. В конце концов, даже единственный человек, который хочет, но не может найти работу, переживает личную драму. И все же лоббистские группы, которые сопротивлялись свободной торговле ради собственных интересов, сильно переоценили ее эффект. В период с 1999 по 2009 год в США частный сектор потерял 338,9 миллиона рабочих мест. В тот же период было создано более чем 337,5 миллиона новых рабочих мест. Иными словами, более чем одно рабочее место на каждого мужчину, женщину и ребенка в Соединенных Штатах было уничтожено в течение десятилетия и примерно такое же число создано: в экономике произошел колоссальный оборот мест занятости. Каждый из 338,9 миллиона потерявших работу заслуживал нашей симпатии и помощи независимо от того, имели ли к этому отношение зарубежные конкуренты или нет. С торговлей или без, здоровая экономика постоянно уничтожает и одновременно создает рабочие места.

Одно дело сказать, что торговля делает такие страны, как Соединенные Штаты, богаче. И совсем другое – выразить уверенность, что глобализация – это хорошо. Чтобы отдать должное всем доводам за и против глобализации, понадобилась бы целая книга. У нас хватит времени разобраться лишь с двумя распространенными жалобами на этот процесс. Во-первых, утверждается, что глобализация вредна для планеты, и во-вторых, что она вредит бедным.

Сначала определим, что такое глобализация. Даже если мы оставим в стороне неэкономические феномены, такие как распространение американского телевидения, индийской кухни и японских боевых искусств, то в области международной экономической интеграции найдем много вариантов взаимодействия помимо торговли. Я перечислю пять тем: торговля товарами; потоки мигрантов; обмен техническими знаниями; зарубежные прямые инвестиции, или строительство и покупка заводов и компаний за рубежом; а также межгосударственные инвестиции в финансовые активы, такие как акции и бонды.

В ходе бесконечных обсуждений глобализации все это смешивают. Рискуя слишком упростить свой рассказ, я отброшу три темы: миграцию, обмен технологиями и межгосударственные инвестиции в финансовые активы. Дело не в их незначительности, а в том, о чем обычно думают люди, когда упоминают глобализацию. Миграция – спорная тема прежде всего из-за ксенофобии и эгоизма. Но при этом мало кто возражает против распространения мирного научного и технического ноу-хау. Трансграничные инвестиции в финансовые активы – предмет оживленных дебатов среди экономистов, они очень перспективны как для бедных, так и для богатых стран, но влекут много потенциальных угроз. Чтобы не уходить в сторону, мы больше не будем обсуждать эти три темы.

В большинстве случаев, споря о глобализации, люди говорят о двух оставшихся трендах: развитии торговли и прямых инвестициях компаний из богатых стран, таких как строительство заводов в бедных государствах. Существенная доля иностранных инвестиций в развивающиеся страны предназначена для производства товаров, отправляемых обратно в богатые страны. Пусть это и так, но торговля и иностранные инвестиции всегда тесно связаны. Иностранные инвестиции повсеместно признаются полезными для экономического роста в бедных странах. Это отличный способ создавать рабочие места и обучаться новейшим технологиям, причем делать это, не тратя собственные скудные средства. В отличие от инвестиций в акции, валюту или облигации, зарубежные прямые инвестиции нельзя быстро вывести из страны. Как выразился экономический журналист Мартин Вульф: «Заводы не бегают».

Хотя объемы торговли и инвестиций в бедные страны в последние годы быстро росли, нужно понимать, что и торговля, и зарубежные инвестиции в подавляющем большинстве случаев – это занятие для богатейших стран, а не для бедных и не для просто богатых. Люди смотрят на свои ботинки Nike и, видимо, предполагают, что их привозят из Индонезии и Китая. На самом деле куда больше наших денег уходит на импорт вина из Австралии, свинины из Дании, пива из Бельгии, страховок из Швейцарии, компьютерных игр из Великобритании, машин из Японии и компьютеров из Тайваня, и всё это доставляют на кораблях из Южной Кореи. Богатые страны в основном торгуют друг с другом. Могучий Китай с 20 % мирового населения произвел меньше чем 10 % мирового экспорта в 2009 году. Удивительная особенность китайского экспорта заключается не в его абсолютном размере, а в том, что он вырос так быстро. Мексика, страна, в которой живет более 100 миллионов человек, заключила соглашение о свободной торговле с крупнейшей мировой экономикой, США, и в 2008 году экспортировала меньше, чем маленькая галантная Бельгия. В то же время Индия, где проживает более 1 миллиарда человек, впервые в современном мире добилась доли в 1 % мирового экспорта лишь в 2006-м. Это не только продажи физических товаров. Если взглянуть на поставки коммерческих услуг, отбросив шум по поводу «офшоров», то окажется, что многие развивающиеся страны продают еще меньше. Индия – исключение, но все равно отвечает менее чем за 2,7 % мирового экспорта услуг в 2008 году.

А как дела у самых бедных стран? К сожалению, богатые государства очень мало торгуют с ними, и по мере того как развивается международная торговля, беднейшие страны в основном имеют очень ограниченное предложение товаров на экспорт. Богатые государства, входящие в ОЭСР (Организацию экономического сотрудничества и развития), набрали в 2008 году только 0,8 % своего импорта из наименее развитых стран. (В 1988 году эта цифра составляла 0,6 %, а в 1998-м – 0,5 %. Это говорит о том, что показатель растет и падает вместе с ценами на нефть.) Проблема глобализации для самых бедных стран, конечно, заключается не в излишнем участии в мировой торговой системе. Сходным образом обстоят дела и в отношении зарубежных инвестиций.

Теория сравнительного преимущества, здравый смысл и опыт – все они подсказывают нам, что торговля полезна для экономического роста, прямые зарубежные инвестиции очень тесно связаны с торговлей и потому тоже хороши для развития. Беднейшие страны не получают этих преимуществ. Это упрощение, однако оно верно. Но в любом случае необходимо ответить на вопрос, какой эффект оказывают торговля и зарубежные инвестиции на окружающую среду? И как влияют зарубежные инвестиции в бедных странах на то, что мы условно называем потогонной системой – плохо оплачиваемой работой в ужасных условиях?

Начнем с экологии. Как мы видели в главе 4, экономическая концепция внешних факторов дает нам мощный инструмент оценки риска экологического вреда, а налог на внешние факторы помогает решать экологические проблемы. Многие, возможно, большинство экономистов, понимают, как опасен вред окружающей среде, и выступают за ее охрану.

Но вера в связь между торговлей и экологическим ущербом не выдерживает критики. Противники глобализации называют три причины озабоченности. Первая – это гонка уступок. Компании стремятся за рубеж, чтобы производить товары там, где действует более мягкое экологическое законодательство и производство стоит дешевле, а незадачливые правительства угождают бизнесу, создавая такое законодательство. Вторая причина заключается в том, что физическое перемещение товаров между странами неизбежно приводит к потреблению ресурсов и вызывает загрязнение. Третья причина – если торговля вызывает экономическое развитие, то она неизбежно должна вредить планете. Пусть каждая из названных причин на первый взгляд кажется убедительной, но на самом деле убежденность во вреде торговли основана на слабых аргументах и неубедительных доказательствах.

В первую очередь необходимо пересмотреть точку зрения, согласно которой свободная торговля вызывает экологические проблемы, потому что за рубежом товары производятся по более низким стандартам охраны окружающей среды или без какого-либо контроля. Для начала вспомним, что большая часть торговли происходит между богатыми странами, у которых сходные экологические стандарты. Но как быть с инвестициями в бедные страны? Индийский эколог Вандана Шива выражает общее мнение, когда говорит, что «загрязнение двигается от богатых к бедным. Итог – глобальный экологический апартеид». Сильное заявление. Но правдивое ли?

Теоретически это может быть правдой. Компании, которые производят товары дешевле, получают сравнительное преимущество. Они также легче перемещаются в мире свободной торговли. Так что гонка уступок вполне вероятна. После того как первое издание этой книги ушло в печать, в Journal of International Development появилось исследование, в котором приводился статистический анализ связи между загрязнениями и прямыми зарубежными инвестициями. Авторы пришли к выводу о существовании некоторых доказательств того, что прямые зарубежные инвестиции в страны со средним доходом вызывают рост загрязнения.

И все же идея, будто глобализация – это основная причина усиления загрязнения, неправдоподобна. Соблюдение экологического законодательства не несет больших затрат – основные приходятся на рабочую силу. И в самом деле, если американские экологические стандарты так строги, то почему самые грязные американские предприятия тратят только 2 % своих доходов на ликвидацию последствий загрязнения? Большинство расходуют еще меньше – в среднем примерно 0,5–0,6 % доходов. Когда компании перебираются за рубеж, они ищут дешевый труд, а не рай для экологических преступников. И природу они загрязняют не ради забавы. Новейшие технологии производства часто дешевле и одновременно чище. Энергетическая эффективность, например, экономит деньги и сокращает загрязнение. Вот почему многие компании рассматривают экологическую сторону производства как часть общего контроля качества и хорошей организации процесса. Даже если можно было бы слегка сократить затраты, немного снизив стандарты защиты окружающей среды, многие компании все равно строили бы заводы в любой стране, используя новейшие, «зеленые» технологии развитого мира. Ведь такой тип стандартизации сокращает расходы. Можно привести аналогию: если бы все еще массово производились компьютерные чипы десятилетней давности, то их выпуск обходился бы дешевле, чем создание современных чипов, но это никому не нужно. Сегодня сложно купить старый компьютер, даже если вы этого захотите. И мы не говорим о том, что компании, возможно, предпочитают более высокие экологические стандарты, потому что это привлекает работников и клиентов.

Качество воздуха и объем прямых зарубежных инвестиций в Китае

Источник: программа охраны окружающей среды ООН и 

Защита сельского хозяйства и использование удобрений

Источник: база данных Организации всемирного сотрудничества и развития по сельскому хозяйству и рыболовству;

Так что… гонка уступок теоретически вероятна, но есть серьезные причины сомневаться в ее актуальности. Зарубежные инвестиции в богатые страны куда скорее будут потрачены на загрязняющую промышленность, чем зарубежные инвестиции в бедные государства. Зарубежные инвестиции в загрязняющие производства – это наиболее быстро растущий сегмент средств, поступающих в США. Напротив, зарубежные инвестиции в чистые производства – это наиболее быстро растущий сегмент американских инвестиций за рубежом. Иными словами, иностранцы привозят грязное производство в США, но американские компании несут миру чистую промышленность.

Вы, наверное, вздрогнули, когда прочитали последний абзац. Тем из нас, кто вырос на диете из чувства вины перед природой, эта статистика покажется безумной. Но задумайтесь о том, что бедные страны производят одежду, детские игрушки и кофе, а основные грязные производства, такие как химическое, требуют высокого уровня навыков, надежной инфраструктуры и помимо капитальных инвестиций – политической стабильности. Зачем рисковать всем этим, перенося завод в Эфиопию, чтобы сэкономить несколько долларов на экологических затратах? Другой показатель экологического воздействия иностранных инвестиций в бедных странах вытекает из измерения загрязнения в Китае. Первый график на странице выше показывает, как по мере развития китайской экономики сокращалось загрязнение воздуха в этой стране. В то же время в ходе строительства иностранными компаниями заводов в Китае (либо для того, чтобы обслуживать китайский рынок, либо чтобы воспользоваться преимуществами дешевого труда и экспортировать в остальные страны) рост зарубежных инвестиций взлетел до небес. Бразилия и Мексика демонстрируют те же тренды.

Не стоит приписывать все заслуги зарубежным инвестициям. По мере того как Китай становился богаче, правительство устанавливало все более жесткие экологические ограничения одновременно с поступлением иностранных инвестиций.

И хотя нет повода для самодовольства, в целом картина мира не совпадает со страшными историями о гонке уступок. Даже если и произошел некий рост загрязнения в глобализированных странах среднего уровня, его необходимо сопоставить с преимуществами гендерного равенства, лучшего образования и большей продолжительности жизни, которые тесно связаны с более высокими доходами. То есть протекционистский ажиотаж по поводу гонки уступок куда сильнее, чем доказательства его необходимости, а это означает защиту традиционных производств за счет клиентов и развивающегося мира одновременно.

Правда в том, что сам протекционизм имеет серьезные экологические последствия. Наиболее очевидный пример – прекрасная «мультифункциональная» общая сельскохозяйственная политика Европейского союза, комбинация торговых ограничений и субсидий, разработанных для защиты европейских фермеров. С точки зрения ее защитников, мультифункциональность означает самостоятельность, надежность, защиту среды и справедливые цены для бедных крестьян. Но вместо этого практика субсидирования фермеров в ЕС реализуется за счет почти что половины бюджета союза, причем четверть самых больших хозяйств получает примерно две трети этой суммы. Например, третий по богатству человек в Великобритании, герцог Вестминстерский, получил между 1999 и 2009 годами около 6,5 миллиона евро фермерских субсидий. Королева только в 2009 году получила еще больше, почти 800 тысяч евро.

В целом общая сельскохозяйственная политика поощряет интенсивное сельское хозяйство с очевидными результатами в виде низкого качества пищи и усиленного использования пестицидов и удобрений, при этом заваливая едой развивающийся мир и сокращая доходы, которые получают крестьяне в бедных странах. Мало того, она пытается подорвать текущий раунд мировой либерализации торговли, хотя в этом нужно винить и многие другие стороны. Как отметил британский журналист Мартин Вульф в Financial Times: «Это и впрямь мультифункциональная политика – регрессивная, расточительная, вредящая как качеству пищи, так и окружающей среде и препятствующая либерализации торговли повсюду».

Другие богатые страны, особенно Япония и Южная Корея, ставят своих крестьян в привилегированное положение так же, как и Европейский союз: почти четверть дохода типичной фермы в стране ОЭСР поступает благодаря правительственной поддержке. Как показывают цифры на графике выше, чем активнее мы субсидируем сельское хозяйство, тем больше удобрений в нем используется. Если бы общая сельскохозяйственная политика и другие примеры сельскохозяйственного протекционизма были ликвидированы, то мировая окружающая среда существенно улучшилась бы по мере сокращения интенсивности сельского хозяйства. В то же время и европейские потребители, и крестьяне из стран третьего мира значительно выиграли бы.

Соединенные Штаты предоставляют крестьянам меньше субсидий, но они все равно могут полагаться на торговый протекционизм и причинять вред окружающей среде, если нужно. В 1998 году американские производители сахара получили субсидию в 1 миллиард долларов. Половина досталась всего семнадцати хозяйствам. Из-за искажений рынка, вызванных протекционизмом, потребителям это стоило примерно 2 миллиарда долларов, половина из которых просто пропала. (К счастью, с тех пор ситуация улучшилась: субсидия в 2009 году составила 470 миллионов, на две трети ниже, чем в ставшем пиковым 1999-м.) Покровительство навредило производству сахара в Колумбии, и местным крестьянам пришлось вместо этого производить кокаин. Конечно, экологическое лобби все равно могло бы это одобрить, если бы увидело пользу для окружающей среды, но ее нет: химические отходы интенсивного земледелия в Южной Флориде разрушают Эверглейдс.

Интенсивное земледелие – нетипично яркий пример. Не все экологические проблемы автоматически решатся при помощи свободной торговли. Возьмем тенденцию к выбору монокультур – выращиванию только риса, только кофе или только пшеницы. Такое отсутствие биологического разнообразия делает всходы более уязвимыми перед вредителями и колебаниями погоды.

Это может показаться аргументом против свободной торговли, потому что ее усиление поощряет страны специализироваться на единственном продукте, по которому у них есть сравнительное преимущество. Но торговые барьеры – это порочный способ разрешения проблемы интенсивного сельского хозяйства. Во-первых, и локальное, и глобальное биоразнообразие важны, но национальное биоразнообразие не имеет смысла: экологические проблемы не знают политических границ. В той степени, в которой отсутствие биоразнообразия представляет собой проблему, ее решение – это прямое регулирование через экологическое законодательство при помощи . Рассчитывать, что проблему решит ограничение торговли, смешно.

Это особый случай другой важной части теории торговли. Всегда будет (в теории) и обычно существует (на практике) альтернативная методика, которая решит экологическую проблему эффективнее, чем любой торговый барьер. Выдающийся теоретик торговли, американский экономист Джагдиш Бхагвати утверждает: «Вы не можете убить двух птиц одним камнем». Торговые барьеры – это неуклюжий и вредоносный способ достичь достойных целей, таких как здоровая окружающая среда.

Стоимость транспортировки – другая иллюстрация принципа Бхагвати. Нам снова кажется весьма правильным ограничить международную торговлю, чтобы сократить загрязнение, возникающее из-за контейнеровозов и грузовых самолетов. Но решением будет непосредственное регулирование в форме налога на внешние факторы. Торговые барьеры блокируют перевозку товаров через границы, но в пересечении границы нет ничего экологически вредного. Транспортные затраты на перевозку CD-плееров из гавани в Осаке в порт в Лос-Анджелесе меньше, чем на их передислоцирование из этого порта через Аризону или даже в филиал магазина Best Buy в Лос-Анджелесе. Транспортные затраты человека, который едет в Best Buy и потом домой с CD-плеером, часто еще выше, если учесть реальные расходы, возникшие из-за дорожных пробок и автомобильных выхлопов. Только потому, что товары перемещаются внутри страны или внутри региона, экологические последствия их транспортировки не становятся меньше. Экономист под прикрытием вынужден снова порекомендовать практики, которые напрямую решают проблемы: налог на внешние факторы будет поощрять использование более чистых методов транспортировки как внутри стран, так и между ними.

Последнее возражение звучит так: торговля плоха не сама по себе, а потому что приводит к вредному для экологии экономическому росту, то есть торговля делает людей богаче, и это вредит окружающей среде. Такое утверждение заслуживает некоторого внимания.

Наиболее смертоносные и заметные экологические проблемы сегодня – и, наверное, самые серьезные в будущем, даже если учесть угрозу изменения климата – это также те, которые влияют на самых бедных людей в мире. Например, локальное загрязнение, связанное с дровяными печами, которые вызывают слепоту и заболевания дыхательных путей, ведущие к смерти. Другой пример – грязная питьевая вода, убивающая миллионы. Решение этих экологических проблем – экономический рост, и ему может помочь торговля.

Другие загрязнители, в частности автомобильные выбросы, действительно становятся хуже, по мере того как население богатеет – но не навсегда. Как правило, это загрязнение становится менее серьезным, после того как люди начинают зарабатывать около 5 тысяч долларов на человека (как в Мексике). Достигнув определенного уровня жизни, граждане начинают требовать улучшенных экологических стандартов. Торговля помогает и косвенно, и напрямую. Ведь свободная торговля в бедных странах ассоциируется с окончанием субсидий для экологически опасных престижных отраслей промышленности, таких как нефтепереработка и сталелитейное производство, а также с импортом новых, более чистых технологий.

Действительно, потребление энергии, а с ним и выделение углекислого газа, и угроза изменения климата увеличиваются задолго до того, как люди достигают заработка в 5 тысяч долларов на человека. Но, похоже, богатейшие страны мира как раз достигли той точки, когда даже потребление энергии на человека перестало расти. В конце концов, автомобили и домашняя техника становятся с каждым годом эффективнее, и когда у каждого есть две машины и большой кондиционированный дом, сложно представить, откуда возьмется дополнительная потребность в энергии.

По правде говоря, тезис, что торговля приводит к экономическому росту, стимулирующему изменение климата, должен заставить нас сделать жестокий вывод: нужно разорвать торговые связи, чтобы китайцы, индусы и африканцы остались бедными. Вопрос в том, могут ли любая экологическая катастрофа и серьезное изменение климата вызвать те же ужасные последствия, что и прозябание трех-четырех миллиардов человек в нищете. Ответ очевиден.

Неужели мы обречены выбирать между массовым голодом и экологическим армагеддоном? Нет, конечно. Мы можем предпринять множество шагов, чтобы помочь окружающей среде, не ограничивая торговлю. Налоги на внешние факторы уже сократили выбросы серы в США (более строгое регулирование привело к тому же самому в Китае). Они помогут также сократить выбросы углекислого газа и остановить изменение климата. Если мы потребуем от наших лидеров преданности делу, то этого можно добиться. И за это не понадобится слишком дорого платить. Можно начать с полной отмены субсидий на ископаемое топливо. Германия, яростная сторонница международных усилий по борьбе с изменением климата, гордится своей экологической политикой и в то же время тратит десятки тысяч евро на шахтеров, защищая свою угольную промышленность от международной конкуренции. (В этой стране недавно появился закон о сокращении подобных субсидий к 2018 году. Будем надеяться на лучшее.)

К чему приведет атака защитников окружающей среды на свободную торговлю? Мы уже поняли, что гонка уступок незначительна, если вообще происходит, а загрязняющая промышленность находится именно в богатых странах. Что экологические стандарты повышаются в Китае, Бразилии, а также в Мексике – на ведущих направлениях зарубежных инвестиций. Что протекционистские меры, такие как поддержка сельского хозяйства, производства стали и угля, об экологической оправданности которых иногда заявляют, чрезвычайно вредны для окружающей среды. Что налоги на топливо для транспортировки не помешают свободной торговле и куда полезнее для окружающей среды, чем ограничение торговли. И что худшие экологические проблемы пока вызваны бедностью, а не богатством. Экологическое движение должно немедленно броситься строить баррикады для защиты глобальной свободной торговли. Возможно, «зеленые» однажды этим займутся.

Отличные кроссовки! Но не заставляют ли они вас чувствовать себя немного неловко?

Несколько международных компаний обвиняются в том, что вынуждают рабочих в развивающихся странах трудиться в плохих условиях. Среди них Nike. Приведем один пример: предприимчивый студент Массачусетского технологического института (MIT) по имени Иона Перетти воспользовался предложением Nike и заказал персонализированные кроссовки. Вот что он рассказывает:

Даже экономисты думают, что это довольно остроумно. Но Nike так не считает. Иона не получил свой заказ.

Перетти и его сторонники справедливо привлекают внимание к тому факту, что в развивающемся мире рабочие трудятся в отвратительных условиях. Продолжительность рабочего дня большая. Зарплаты жалкие. Но потогонки – это симптом глобальной бедности, а не ее причина. Рабочие идут на заводы добровольно, значит, как это ни странно, существуют альтернативы и похуже. Люди держатся за свои рабочие места, более того, текучка на фабриках, принадлежащих глобальным компаниям, низкая. Потому что их условия и оплата труда лучше, чем на местных заводах. И даже работа на местную компанию, скорее всего, принесет больше денег, чем попытки заработать иными способами – торгуя без разрешения на улице, продавая себя или роясь в вонючих канавах таких городов, как Манила, пытаясь найти еще пригодные к употреблению вещи. Самая знаменитая свалка Манилы, «Дымящаяся гора», была закрыта в 1990 году, потому что стала постыдным символом нищеты. Но другие помойки продолжали привлекать собирателей мусора, которые могут заработать там до пяти долларов в день. Более 130 человек погибли во время оползня в «Паятас», на другой свалке Манилы, в июле 2000 года. Но перебиваться с хлеба на воду в городе лучше, чем цепляться за жизнь в сельской местности. В Латинской Америке, например, крайняя нищета в городах встречается сравнительно редко, а в деревне это обычное дело. Любой человек, хоть немного думающий о других, должен испытывать отвращение к такому устройству мира. Но приходится признать, что виной тому не глобальные корпорации.

Бедность исчезнет не благодаря бойкоту ботинок и одежды, сделанных в развивающихся странах. Напротив, когда такие государства, как Южная Корея, открылись транснациональным компаниям, они медленно, но верно стали богатеть. Чем чаще международные компании создавали новые заводы, тем сильнее становилась конкуренция за рабочих с лучшими навыками. Зарплаты выросли не потому, что компании щедры, а потому, что у них не было другого стимула привлечь хороших работников. Местные предприятия обучались передовым технологиям и также становились лучшими работодателями. Люди активнее стремились на заводы и приобретали для этого необходимые навыки: улучшалось образование. Перебираясь из сельской местности в город, граждане давали возможность заработать тем деревенским жителям, кто оставался на родине. И их доходы поднялись до приемлемого уровня. Официально трудоустроенных легче обложить налогом, так что доходы государства выросли, поэтому стали улучшаться инфраструктура, здравоохранение и образование. Бедность уменьшилась, доходы выросли. С поправкой на инфляцию типичный южнокорейский рабочий получает в пять раз больше, чем его отец тридцать пять лет назад. Южная Корея сегодня – мировой технологический лидер. Она достаточно богата, чтобы активно субсидировать свое сельское хозяйство, как делают остальные богатые страны. Потогонки перебрались подальше.

Сложно не ужаснуться условиям труда на потогонках. Вопрос в том, как от них избавиться. Большинство экономистов полагают, что наличие потогонки – это хороший знак. Причин две: во-первых, это шаг вперед по сравнению с существующими альтернативами, а во-вторых, они всегда выступают ступенью лестницы, ведущей к чему-то лучшему.

Но многие думают иначе. Уильям Грейдер, левоцентрист, американский журналист, хвалил городской совет Нью-Йорка за решение, принятое в 2001 году. В соответствии с ним город отказался закупать для полиции и пожарных форму, которая не была произведена за «достойную заработную плату и в достойных условиях». Такое решение может только навредить работникам потогонок: они лишатся работы, а если живут в Маниле, то снова окажутся на свалке. Конечно, это полезно для текстильщиков в богатых странах, которые заработают вместо них. Проект данного распоряжения был составлен в UNITE – союзе швей, индустриальных и текстильных работников, то есть именно теми, кому будет выгодно, если импорт текстильной продукции сократится. Я сомневаюсь, что это простое совпадение.

Говорят, что Гарри Трумэн искал однорукого экономиста, который не имел бы возможности дать совет, а потом сказать: «С другой стороны…». Рональд Рейган, у которого всегда были отличные спичрайтеры, однажды сказал, что для экономистов нужно придумать вариант игры в «Счастливый случай», «с сотней вопросов и тремя тысячами ответов».

Действительно, экономисты часто не соглашаются друг с другом. Но редкий из них не в восторге от преимуществ свободной торговли. Их общее мнение состоит в том, что глобальная свободная торговля – это огромный шаг вперед. Даже если другие страны откажутся отменять торговые ограничения, мы были бы глупцами, не отменив наши.

Экономисты подсчитали, что выгоды от свободной торговли будут колоссальными. Например, когда США в 1850-х годах вынудили Японию открыть свои порты для торговли после десятилетий изоляции, она начала экспортировать шелк и чай на жадный мировой рынок. В обмен страна получила хлопок и шерстяную одежду, которые дешево стоили для других стран, но были дороги для Японии. В результате ее национальный доход увеличился на две трети.

Считается, что Уругвайский раунд торговых переговоров, который снизил ограничения торговли по всему миру после 1994 года, повысил мировой доход примерно на 100 миллиардов долларов. Если бы тарифы на сельскохозяйственные и промышленные товары и услуги были снижены на треть, то произошло бы дополнительное увеличение дохода на 600 миллиардов долларов – это около 2 % мировых доходов. Отмена всех ограничений торговли прибавила бы более 6 % мирового дохода. Эти цифры, собранные экономистом Дугласом Ирвином, возможно, неполные, потому что они включают только непосредственные преимущества ввоза дешевых товаров с мирового рынка на закрытые. То есть мы видим применение теории Давида Рикардо о сравнительном преимуществе. Могут возникнуть и другие положительные последствия. Ведь вопреки популярной догме о том, что торговля – друг корпораций, свободная торговля также уничтожает силу дефицита больших компаний, принуждая их к международной конкуренции. Она поощряет использование новых способов организации труда и передовых технологий. Некоторые даже считают, что она укрепляет мир, предлагая торгующим нациям убедительные основания не воевать друг с другом.

Если у свободной торговли столько преимуществ, то почему же в мире до сих пор так много ограничений? Отчего политики не хватаются за легкий способ получить голоса, снизив барьеры? Почему японцев пришлось принудить принять законы, которые почти удвоили доход страны? К сожалению, в большинстве стран, бедных и богатых, мощные группы влияния имеют свои причины противостоять свободной торговле.

Пошлины, как правило, приводят к незаметному подорожанию практически всего в стране. Оно проявляется в форме более высоких цен и дополнительных затрат для иностранцев, у которых нет права голоса. Преимуществами пошлин пользуются узкие группы людей, часто из отраслей с организованными профсоюзами и крупными предприятиями. Если избиратели хорошо проинформированы и понимают экономическую теорию, то в демократической стране они голосовали бы против протекционистов. Но когда люди не понимают, что пошлины возлагают затраты на них, тогда, учитывая небольшое влияние конкретной пошлины на каждого избирателя, они могут даже не задумываться о тарифах, особенно если кампания за ограничения торговли замаскирована под борьбу с потогонками. Попытки реформы могут также замедляться инерцией и нервозностью этих плохо осведомленных избирателей. В то же время группы влияния отлично знают, что они приобретут при защите ограничений, и не жалеют усилий на лоббирование, чтобы защитить свои интересы.

В здоровой демократической атмосфере группы влияния должны иметь меньше силы, чем при хрупкой демократии или в такой недемократической стране, как Камерун. Если группа влияния – это одна из причин торговых ограничений, то можно надеяться, что в странах с более устойчивой демократией торговые барьеры будут ниже.

Цифры говорят именно об этом. В 2008 году в США пошлины составляли примерно 1,49 %. В Европейском союзе средние пошлины достигали 1,15 %. Страны с высокими доходами имели пошлины около 1,76 %. В огромных экономиках Индии и Китая – 3,9 и 6,1 % соответственно. Мы уже слышали, что ситуации с бедностью и коррупцией в несчастном маленьком Камеруне никак не помогает то, что таможенные пошлины в стране превышают 12,7 %.

Получается, что, даже если мы надавим на наших политиков, чтобы они принесли всем пользу, снизив пошлины, равная ответственность лежит на правительствах бедных стран. Почему они сохраняют пошлины, которые вредят их собственным гражданам? Возможно, дело в том, что международная изоляция полезна для политической стабильности. Самые известные политические долгожители – Ким Чен Ир, Роберт Мугабе и Фидель Кастро – не страдали от политической слабости, хотя и находились в экономической изоляции. Правление Саддама Хусейна, похоже, только выиграло от десятилетия санкций. К их отмене привело внешнее давление, а не внутренние реформы. Мьянма и Северная Корея – международные парии с раздражающе стабильными правительствами.

Это объясняет, почему японцев пришлось заставить либерализовать торговлю и преумножить доход страны. Политика изоляции была разработана не для блага японцев, а для блага их правителей – клана Токугава. Историк Жанет Хантер пишет:

Группы влияния пытались определять торговую политику США с переменным успехом. Пошлины должны одобряться конгрессом, а его представители оберегают интересы собственных избирателей, требуя защиты сельского хозяйства в Айове, сталелитейной промышленности в Пенсильвании, сахара во Флориде или производства автомобилей в Мичигане. Покупая голоса друг друга или обмениваясь ими, эти группы могут проводить пошлину за пошлиной, и, если президент вернется с каких-нибудь торговых переговоров с соглашением о сокращении торговых ограничений, они откажутся его ратифицировать.

Президенты, как правило, оказываются более преданными сторонниками свободной торговли, потому что им нужны голоса всей нации. Они меньше склонны поощрять локально сконцентрированный протекционизм. Само собой, после 1934 года, когда президент Рузвельт убедил конгресс гарантировать ему и будущим президентам стабильное предварительное одобрение торговых соглашений, уровни пошлин в США упали с 45 % до почти 10 за два десятилетия. Теперь, когда президент отвечает за политику в области торговли, они продолжают опускаться.

Конечно, президенты не обладают иммунитетом к группам влияния: важность голосов из Флориды в прошлых президентских выборах гарантировала защиту производителей сахара за счет всего государства. Ни одна политическая система не идеальна, но демократии склоняются к поощрению торговли больше, чем остальные, потому что снижение торговых барьеров полезно для рядовых граждан.

Вы уже догадались, что я большой поклонник кофе и пива. Мой любимый кофе собирают в Тиморе. Мое любимое пиво – из Бельгии. Моя жизнь стала гораздо лучше благодаря тиморским собирателям кофе и бельгийским пивоварам. Я надеюсь, что сделал достаточно, пытаясь убедить вас, что их жизнь становится лучше благодаря мне. Фундаментальная характеристика такого рода социальных взаимодействий, которые изучают экономисты, заключается в том… что все выигрывают.

К сожалению, некоторые выигрывают больше других. Я живу неплохо, как и бельгийцы. А вот тиморцы нет. Они бы жили еще хуже, если бы не торговля, но этого мало, чтобы расслабиться и не думать о них.

Фермеры, выращивающие кофе, бедны, потому что не обладают силой дефицита. Существует много мест, где можно этим заниматься. Растущий рынок этого продукта требует тяжелого труда, но несложных навыков. Ни один фермер не обладает возможностью повлиять на рыночную цену. Даже если страны способны действовать в унисон, у них нет силы дефицита. Когда ведущие производители пытались создать картель, контролирующий две трети мирового производства кофе (ассоциацию стран – производителей кофе), он провалился. Хотя ассоциация смогла поднять цены, крестьяне в других странах быстро обнаружили, что выращивать кофе выгодно. Отличный пример – Вьетнам. В 1980-х годах в стране почти не рос кофе, но теперь Вьетнам второй его производитель в мире. Картель, созданный для использования силы дефицита, может работать, только если на рынок с трудом проникают новые производители.

Мы не должны забывать: одна из причин, почему бедным крестьянам так легко производить кофе, заключается в том, что он не растет во Франции или Флориде. Поэтому богатые крестьяне не заинтересованы требовать повышения пошлин. Необработанный кофе сравнительно свободен от торговых барьеров, так что еще один результат пошлин на пиво, рис и зерно заключается в том, что крестьяне в бедных странах вынуждены занимать ниши типа выращивания кофе, которые не могут поддержать их всех.

Поскольку начать кофейный бизнес просто, я готов предсказать: производители кофе никогда не станут богаты, пока почти все люди не разбогатеют. Если крестьяне, культивирующие кофе, начнут богатеть, а остальные работники потогонок останутся бедны, то они тоже переключатся на кофе. Высокие цены на этот продукт будут падать, пока рабочие потогонок не превратятся в хорошо оплачиваемые голубые воротнички и не перестанут считать возможность стать преуспевающим собирателем кофе привлекательной.

Нужно понимать, что инициативы типа «этичного» кофе или «одежды, производимой не на потогонных фабриках» никогда не приведут к существенным улучшениям жизни миллионов людей. А некоторые акции, вроде запрета покупать полицейскую форму в бедных странах, причинят откровенный вред. Другие, как бесчисленные бренды «этичного» кофе, скорее улучшат доход нескольких производителей кофе, не причиняя особого вреда. Но они не смогут решить базовую проблему: производится слишком много кофе. А малейший намек на то, что выращивание кофе стало привлекательной профессией, приведет к наполнению ферм отчаявшимися людьми, у которых нет альтернативы. Правда заключается в том, что только общее развитие бедных стран повысит стандарты их жизни, повысит цены на кофе, улучшит зарплаты и условия труда на обувных фабриках.

Возможно ли это? Бесспорно. Миллиарды людей в развивающемся мире стали куда богаче, чем их родители. Продолжительность жизни увеличивается и образование улучшается даже в тех странах, которые не становятся богаче. Отчасти это происходит благодаря свободной торговле, но это только часть истории. Чтобы развивающаяся экономика начала активно расти, нужно провести много реформ. Только одна страна сделала это в интересах большинства своих граждан быстро и начав с худшей стартовой позиции, чем любая другая. Именно там мы и завершим наше путешествие.