Эпилог

В День труда 1966 года я чересчур увлекся и был избит четырьмя-пятью «ангелами». Им показалось, что я решил использовать их в своих интересах. Пустячное разногласие вдруг обернулось серьезными последствиями.

Ни один из тех, кто меня отделал, не числился среди моих друзей, но все они тоже были «ангелами», и этого хватило, чтобы другие, после того как один из них полез в драку, поддержали товарища. Первая плюха прилетела безо всякого предупреждения, мне даже на секунду показалось, что меня нечаянно грубо двинули по пьяни, что нередко случается в такой компании. Но через секунду мне врезал сзади «ангел», с которым я только что мирно беседовал. После этого обрушился град ударов со всех сторон. Падая, я бросил взгляд на стоявшего поодаль Малыша. Других знакомых лиц я не увидел. Малыш – один из тех, кого «не-ангел» хотел бы видеть среди нападающих меньше всего. Я позвал его на помощь, но скорее от отчаяния, без особой надежды.

Однако именно Малыш вытащил меня из круга, прежде чем мне успели проломить череп или раздавить мочевой пузырь. Тяжелые ботинки все еще молотили меня по ребрам и по мотающейся голове, когда Малыш где-то наверху пробурчал: «Ну, хватит, хватит». Пожалуй, он помог мне больше, чем мне тогда показалось, но даже если бы он не предпринял ничего сверх того, что сделал, я перед ним в большом долгу за то, что один из изгоев не раскроил мне череп громадным камнем. Я видел, как эта подлая свинья занесла над головой булыжник, сжимая его, словно Годзилла, обеими руками. Малыш спас меня, оттолкнув его в сторону. Затем рывком поставил меня на ноги и быстро вывел к обочине дороги.

Нас никто не догонял. Нападение прекратилось с такой же необъяснимой внезапностью, с какой началось. Ни до, ни после никакой перебранки. Я и не ожидал какого-либо вступления или продолжения, как не ожидают его от голодных акул, набросившихся на добычу.

Я сел в свою машину и умчался прочь, выплевывая кровь на приборную доску и беспорядочно виляя по обеим полосам полуночного шоссе, пока наконец не сумел нацелить на дорогу уцелевший глаз. Довольно скоро я заметил спавшего на заднем сиденье Шишку. Я остановился на обочине и разбудил его. Он аж подскочил при виде моего разбитого лица.

– Господи! – пробормотал он. – Кто на нас напал? Тебе надо было разбудить меня.

– Проехали, – сказал я. – Лучше выходи. Я уезжаю.

Он равнодушно кивнул и, крадучись, в готовности вступить в схватку с врагом, вылез из машины. Я оставил его на обочине, посыпанной гравием.

Вторую остановку я сделал только в больнице Санта-Розы – почти в восьмидесяти километрах от базы «ангелов». Приемный покой был забит пораненными «цыганскими шутниками». Наиболее серьезной травмой был перелом челюсти – результат удара металлической трубой, полученный в драке с «ангелом ада».

«Шутники» сообщили, что едут мочить «ангелов». «Мы им устроим кровавую баню», – пообещал один из «шутников».

Я кивнул в ответ и пожелал им удачи. Мне не хотелось участвовать в разборке, даже если бы мне дали дробовик. Я чувствовал себя уставшим, опухшим и измордованным. Лицо выглядело так, словно застряло в колесе движущегося «харлея», отключиться не позволяли лишь периодические вспышки боли в сломанном ребре.

Плохой трип получился… Местами быстрый и необузданный, местами медленный и грязный, но в целом хреновый. Возвращаясь в Сан-Франциско, я складывал в уме эпитафию. Мне хотелось придумать что-нибудь оригинальное, но в голову не приходило ничего кроме финальных слов мистера Куртца из «Сердца тьмы»: «Ужас! Ужас! Истребите всех дикарей!»