Глава третья
Я выстояла, не сломалась. В принципе, не привыкать. В постели был все тот же Уланов — может, более напористый, агрессивный. Изо всех сил я делала вид, что мне это нравится, закатывала глаза, использовала звуковое сопровождение. Судорожно пыталась представить на его месте другого. Но кого? Представила майора КГБ Вернера — его образ еще не стерся из памяти. Смешно, но стало легче. Все кончилось, Вернер… тьфу, Уланов! — откатился на край кровати, выдохнул:
— Мы еще вернемся к рассмотрению данного вопроса, никуда не уходи… Слушай, Сонька, ты просто бесподобна… Что хихикаешь?
— Анекдот вспомнила, — призналась я, — Муж уехал на юг отдыхать, телеграфирует жене: «Ты — лучшая, не устаю в этом убеждаться».
Уланов гоготнул и все же обиделся.
— Что за беспочвенные измышления, душа моя? Как не стыдно? Ну, было раз или два в Москве, сорвался, каюсь, виноваты стресс и нагрузки… Больше никого, только ты.
Он подбил подушку, устроился поудобнее и дотянулся до сигарет. Пепельница стояла на тумбочке, далеко тянуться не пришлось. Я не возмущалась, все окна были приоткрыты. Вопросы теснились в голове, но я держалась: не всегда стоит говорить то, что просится на язык.
— Признайся, душа моя, тебя вербовали мои коллеги? Только хорошо подумай. Я прекрасно знаю своих бывших коллег — они такой шанс не упустят.
— Ну, пытались, — допустила я.
Уланов оживился.
— Как прошло? Что обещали? Впрочем, знаю, полное восстановление в правах, возвращение на престижную работу — так? План-то какой? Убить меня? Депортировать в Советский Союз?
— Ну, убить — это точно не ко мне, — я натянуто засмеялась. — Какой бы сволочью я тебя ни считала, но смерти твоей никогда не хотела. Я вообще существо мирное, ты это знаешь. Вопросами депортации тоже не занимаюсь. Как ты это себе представляешь? Единственное, что я уловила — ты нужен своим коллегам живой.
— Немудрено, — ухмыльнулся Уланов, — Об этом пришлось позаботиться. Им мой труп вообще невыгоден. Только живой, но каким, интересно, образом? Тебя, случайно, не посвящали?
Я закашлялась.
— Понятно, — констатировал Уланов. — Нос у тебя еще не дорос. Но инструкции-то были? Ты должна была как-то реагировать.
— Уланов, ну что ты от меня хочешь? — простонала я. — Давай по-честному, я похожа на шпионку? И они, к моему облегчению, это поняли. Но обещала подумать, — добавила я. — Так что не расслабляйся. Я, к твоему сведению, вообще не хотела ехать. Ты натворил такого, что… — Я не стала заканчивать. — А потом подумала: ну кто я здесь? Прошлого не вернуть, покачусь по наклонной, жить-то как? Одними идеалами сыт не будешь. А Юлю как воспитывать? Сидеть на шее у твоей матери, жить на ее пенсию? Так Надежда Георгиевна, извини, не вечная. В общем, сам понимаешь… Да и не смогла я тебя забыть. Пыталась — не получается…
— Вот с этого и следовало начинать, — заулыбался Уланов. — Говорю же, все будет хорошо, Сонька, забудем старые обиды, заживем новой жизнью… А то, знаешь, даже беспокоиться заставила — приходят к тебе левые мужики, дарят цветы, конфеты, потом ты с ними уединяешься…
Я похолодела. Ай да возможности у моего благоверного. Но уже вживалась в роль, изобразила легкое смущение.
— Ты про Николая Павловича? — Я импровизировала на грани фола. — Бывший коллега, его когда-то тоже несправедливо уволили. Не вышло у нас ничего, — вздохнула я. — Не мой типаж. Чаем напоила с его же конфетами и выставила с богом.
— Смотри, Сонька, — насупился Уланов, — если узнаю, что у вас с ним что-то было…
— И что? — резко повернулась я. — Поколотишь?
— Да ладно ты, — он даже смутился. — Не сдержался однажды — теперь всю жизнь вспоминать будешь?
Во-первых, не раз, а как минимум два. Или больше, учитывая эпизод, когда мне удалось увернуться. Во-вторых… — Я промолчала. Не ссориться сюда приехала, а наоборот — втереться в доверие.
— В общем, дело хозяйское, — сказала я. — Можем остаток ночи говорить о моей шпионской деятельности, о которой я ничего не знаю. Твои коллеги пытались меня окучить, но поняли, что вербовать такую — курам на смех. Причины моего приезда уже высказаны: невозможность жить в Советском Союзе и… Нет, не буду о любви. — Я надулась, а Уланов, внимательно за мной наблюдавший, засмеялся. — Ты обещал рассказать свою печальную историю, — напомнила я. — Какого рожна ты сбежал? Ведь все нормально было.
— Забыла упомянуть, что уже полтора года я сотрудничал с ЦРУ, — хмыкнул Уланов. — Наносил вред своей стране. Наносил бы и дальше, но контрразведчики сели на хвост. У них появился круг подозреваемых, и я в нем занимал одно из почетных мест. Пришлось договариваться с кураторами и делать ноги. Что там про меня плели?
— Что ты уполз, как червяк, в нору, да еще и человека убил при побеге.
— Ладно, хоть не в женском платье, как Керенский, бегущий из Петрограда. — Уланов криво усмехнулся. — Знаешь, кстати, что никакого женского платья не было? Это комиссары придумали. Нормально сел в машину и уехал. Еще с Каплан, стрелявшей в Ленина, была мутная история. Как, скажи на милость, Фанни могла стрелять с большого расстояния, если дальше носа не видела? Со зрением у человека были проблемы… Ну да ладно. Никуда я не полз, шел, как все, — ну, пригнулся пару раз. А то, что человека убил, — пусть не свистят. Не было такого — просто отсутствовал сам факт такового.
Думаю, врал мой ненаглядный. Терялись навыки по ходу сытой жизни за кордоном. Мял пальцами простыню, косил на сторону. Слова не соответствовали жестам и мимике. Но я молчала, притворялась наивной дурочкой.
— Не все так просто, Сонька. Тридцать три иудиных сребреника, по сути, ни при чем. Ты права, мы нормально жили. Но много не знаешь. Наша страна не оплот справедливости, а противоестественный монстр, пугало для человечества. Варшавский договор — насильственное объединение. Мы просто сильнее. Европейские братья спят и видят, как бы развестись. Это не слова, я долго наблюдал за этими процессами. Народ бежит от нас. Часто слышала, чтобы кто-то бежал к нам? Случаи единичные, о каждом на всю страну трубят. Все неправда, все вранье, сами себя загнали в тупик. Миллионы жертв — неоправданных, заметь, жертв. Убивали просто так, чтобы другим неповадно было. Построили систему, которая не может существовать в современном мире, — только на насилии и временно. Да, мне стыдно, что я предал свою страну, но так же стыдно, что много лет на нее работал. Она развалится — вопрос времени. Стоит вывести из равновесия, и все посыплется. Идем непонятно куда, и ведут нас дряхлые, выжившие из ума старцы. И ведь не умирают, особенно дорогой Леонид Ильич… Вот какого мы залезли в Афганистан, скажи, Сонька?
— Ты у меня это спрашиваешь? — удивилась я. — Я тебе что, Политбюро?
— Тундра ты, всем известно, — отмахнулся рукой с тлеющей в ней сигаретой Уланов. Я машинально проследила за тающим «инверсионным» следом. — Грубейшая и непоправимая ошибка. Строить социализм в стране, где народ еще с гор не спустился и на ослах ездит? Ничему не учит история. Ну не любят там чужаков с их планами переустройств. Не надо им этого. Наши придут — огребут. Американцы придут — тоже огребут. Ну есть там в городах тонкая — я бы даже сказал, тончайшая — прослойка интеллигенции — и что с того? Таких людей мало, социализм населению не нужен. Как жили в аулах, так и будут. А мы к ним лезем со своими идеями и идеалами, которые давно протухли… Ладно, Сонька, у нас еще будет время на разговоры. — Уланов раздавил окурок в пепельнице. — Готова к новому раунду наших мирных переговоров? Ползи ко мне…
Я напряглась, стала извлекать из памяти образ майора Вернера — пропади он пропадом, «помощник» несчастный!
На этот раз мой суженый угомонился быстро, отвернулся и уснул с чувством выполненного долга. Я сбегала под душ, когда вернулась, он храпел на своем краю кровати. Я осторожно улеглась и долго думала о своем поведении. Боялась шевелиться, чтобы не разбудить любимого. Третьего раунда «мирных переговоров» я бы уже не выдержала. Сна не было ни в одном глазу. Бог знает, сколько времени прошло. Снаружи что-то скрипнуло. Глаза распахнулись. Как в фильмах ужасов — дом старый, сам скрипит? Откуда мне знать, что такое фильмы ужасов?! Но точно что-то скрипело — в районе лестницы. Звук повторился, потом ближе… Стало тихо. Словно кто-то стоял в маленьком тамбуре и приложил ухо к двери. Мне стало не по себе. Мало было печалей? Привидение? Мэрилин пришла избить подсвечником? Ее комната внизу, могла и слышать, как наша кровать ходит ходуном. Совсем дура?.. Прошла минута. И снова по нервам — словно человек под дверью поменял точку опоры. Я скинула ноги с кровати, отправилась на цыпочках в путь, не утруждаясь поиском тапок, добралась до двери. Последняя была не заперта, просто держалась в створе. Заходи любой! Я тоже неудачно наступила, и кусок паркета под ногой заскрипел так, словно я его об колено ломала! Встала как вкопанная, мурашки поползли по спине. А вдруг не Мэрилин с припадком бессильной ревности, а кто-то другой? Мужа пришли убить и меня заодно. КГБ, например, тот же майор Вернер, о котором я хорошо подумала. А уверения, что Уланов им нужен живым, — художественный свист.
Снова шум снаружи, но дверь не трогали. За спиной угрожающе всхрапнул Уланов. Разбудить? Нет уж, лучше смерть. Я сжала свой маленький кулачок и распахнула дверь. Фу-у… Тамбур освещался тусклой лампой. Никого. Я перебежала короткое пространство, повторила манипуляцию с кулачком. Дверь на лестницу была приоткрыта. Я отворила ее шире, высунула нос. Освещения не было, в узкие горизонтальные окна проникал лунный свет. Бледно озарялись голые стены, лестница. В доме было тихо. Почудилось? Я бы не удивилась. Осторожно вышла за дверь, перебежала к лестнице, встала, взявшись за перила. Решила спуститься, но вдруг вспомнила, что не совсем одета. Вернее, совсем не одета! Ужаснулась, попятилась обратно, замкнула дверь на задвижку. Отступила в спальню и закрылась еще на один шпингалет — для верности. В спальню из открытых окон попадал ветерок, шевелил занавески. Окна почему-то беспокойства не вызывали. По отвесной стене забраться трудно. Стараясь не шуметь, я улеглась рядом с мужем, закинула руки за голову и приготовилась хорошенько подумать.
В этой позе и проснулась утром. В левое окно подглядывало солнышко, часы извещали, что скоро восемь, а также показывали температуру за бортом — плюс 23 по Цельсию. Чего только буржуи не придумают, чтобы поддержать нездоровую конкуренцию! Уланов, слава всем богам, спал! При этом скалился, как хищник, утробно сопел. Я вставала очень медленно, искала руками ночнушку. Но не было никакой ночнушки, Уланов постарался. Пришлось идти к окну в чем мать родила. От вида из окна захватило дух, невозможно смотреть без эмоций. Море манило, переливалось разными оттенками. Безоблачное небо до самого горизонта. Белел парус, белел катер в паре кабельтовых от берега. Ничего не изменилось! «Не поддавайся на соблазны, — умоляла я. — Только не это, боже…» Даже не задумалась, что бог тут ни при чем, за соблазны отвечает другой товарищ! Здесь не было комаров и мошек — почему, интересно? Тоже буржуйские штучки? Я села на кровать и задумалась. На пляж, безусловно, рано, хотя… Стараясь не дышать, я забралась в шкаф, схватила с полки первый попавшийся купальник, побежала в душевую одеваться. Купальник оказался ярко-желтым и тонко намекал на отгремевшую сексуальную революцию. Я, кажется, раскрепощалась. Не пуститься бы во все тяжкие. Стянула с вешалки халат, надела, поглядывая на спящего мужа. Жаль, милый, но трогательного утреннего секса сегодня не будет.
На лестнице я облегченно выдохнула, дальше спускалась, вся исполненная достоинства. Экономка Мэрилин готовила завтрак — что еще можно делать у плиты? Назревало здоровое кухонное соперничество, и я была только за.
— Доброе утро, — поздоровалась я.
Мэрилин покосилась и что-то буркнула. Если не ошибаюсь, она готовила салат из манго и авокадо. А из огурчиков и помидорчиков слабо?
Кряхтела горничная, перетаскивая горшки с одного подоконника на другой. Я могла бы ей помочь, но не стала — не барское это дело.
Есть и пить не хотелось. Душа просилась к воде. Я проследовала по дорожке, поочередно здороваясь с агентами, вышла к бассейну. Они провожали меня равнодушными взглядами — но знаем мы это равнодушие. У бассейна работал садовник Фабиано Луна, ловко орудовал сачком, вылавливая из воды опавшие листья. Он был в шортах, по пояс обнаженный. Приветливо улыбнулся, показал знаками: потерпите, мэм, минутку-другую. Мэм отличалась терпением и покладистостью. Я избавилась от халата, постелила его на сиденье шезлонга. Фабиано оступился — что-то отвлекло его внимание. Это были приятные утренние минуты. Жара еще не подошла, ветерок шелестел в листве экзотических деревьев. Мускулистый мужчина ловко орудовал сачком и немного смущался под моим взглядом. Я могла так сидеть часами. Из кустов выглядывали правительственные агенты. Против них я тоже ничего не имела. Работа у парней не сахар.
Фабиано закончил отлов листвы, повернулся ко мне.
— Можете купаться, миссис. И прошу прощения за задержку.
Помимо прочих выпирающих достоинств он имел приятный бархатистый голос и черные выразительные глаза. «Мачо», — вспомнился редко применяемый в Союзе термин то ли испанского, то ли итальянского происхождения.
— Спасибо большое, Фабиано, — поблагодарила я. Улыбка вышла естественной.
Он задержал на мне любвеобильный взгляд, собрал свои принадлежности и удалился. Но недалеко — вскоре возник и начал лопатой рыхлить землю под кустом. Вода в бассейне была прохладной, но я с удовольствием плавала, считала круги. Вода — моя любимая стихия. В юности занималась плаванием, сдавала какие-то нормативы, потом стало не до этого: учеба, работа, семейная жизнь. Фабиано продолжал улыбаться, а я — ему. Крутили шеями агенты, гуляющие по дорожкам, иногда приподнимали темные очки. Теперь я знала, чем агент Вильямс отличается от агента Роджерса. У первого были большие лучистые глаза, у второго — маленькие, с сеточкой морщин и близко посаженные. Так некстати появился Уланов — проснулся на мою голову! В развевающейся канареечного цвета рубахе он проследовал по дорожке и вышел к бассейну. Просто взял и все испортил!
— Нет, дорогая, я так не играю, — надулся он. — Почему бы нам не просыпаться вместе? Обидно, скажи?
Он косо глянул на садовника. Что-то не понравилось — посмурнел.
— Дорогой, прости мерзавку, — я подплыла к нему, — но ждать часами, пока ты проснешься… А будить не хотела, ты так сладко спал. Ведь у нас еще вся жизнь впереди, верно?
— Ладно, уговорила. — Он стащил с себя рубашку и снова воззрился на садовника. Торс у последнего был рельефнее, чем у него. Уланов раньше тоже был ничего, но за последние месяцы заметно отяжелел. Фабиано почувствовал спиной, что ему не рады, собрал свои ведра, палку-копалку и пружинящей походкой удалился в подсобку. Уланов скинул шорты и бухнулся в бассейн, окатив меня брызгами. Вынырнул, со страшными глазами бросился меня топить. Я пустилась наутек. Глубина была небольшая, но кое-где скрывала с головой. Уланов плавал хорошо, но недолго. И все же загнал меня в угол. Я понятия не имела, что у него на уме. На всякий случай провела маневр, нырнула и проплыла у него под ногами, всплыв на середине бассейна. Уланов не любил оставаться в дураках, сильно при этом раздражался. Махнул рукой и стал выбираться на кафельную плитку. Я дрейфовала по центру водоема. За нашими играми подглядывали агенты — хоть какое-то развлечение. Надеюсь, болели за меня. Вильямс и Роджерс стояли на дорожке и негромко переговаривались. Я понимала по губам даже английскую речь. «Хороша эта русская, — вещал Вильямс. — Я бы с ней покувыркался». — «Я бы тоже, — ответствовал его коллега. — Но давай-ка к работе вернемся, а то кувыркаться придется со Слейтером».
Я не обижалась. О чем еще говорят мужчины, как не об этом?
Купаться надоело. Я выбралась по лесенке из воды и зашлепала к шезлонгам. Там сидел Уланов и утирался рубахой. Я устроилась рядом. Как же еще, жена должна быть рядом с мужем.
— Ты в форме, — ревниво заметил Уланов. — А я заметно сдал. Но ничего, наверстаем… Слушай, а мы точно не в разводе? — вернулся он к любимой теме.
— Не понимаю, почему это тебя заботит, — пожала я плечами. — Советские документы действительны для американских инстанций?
— Представь себе, да. Но не все. Например, водительские права, советские дипломы — здесь почти ничто, а вот свидетельство о заключении брака… Да не в бумажках дело. Это твое отношение ко мне…
— Можешь спать спокойно, дорогой, — хмыкнула я, — Мы женаты. Пусть в посольстве проверят. Знать бы, что это так важно для тебя, захватила бы гражданский паспорт… Признайся, а ты взял партбилет, когда убегал?
Он хохотал так, что чуть не продавил шезлонг.
— Ой, Сонька, умру с тобой от смеха… — Он вытер слезы умиления. — Ладно, пошли на дачку, поваляемся еще. Мэрилин завтрак приготовила, невиданное дело.
— Да, сегодня ночью кое-что произошло, — вспомнила я. И простодушно, без утайки, выложила подробности ночного триллера.
Уланов скорчил недоверчивую гримасу, но задумался.
— Не знаю, говорит ли это тебе о чем-то, — добавила я, — лично у меня достоверной информации нет, поэтому приходится воображать…
— Ерунда, — отмахнулся Уланов. — В доме ночуют экономка, горничная — у них свои углы. Церберам внутри делать нечего, у садовника свой флигель. Почудилось, Сонька, впечатлительная ты стала… Так пойдем или как?
— Посижу еще, можно? Здесь хорошо. А ты иди, я скоро подтянусь. Обещаю, на садовника смотреть не буду.
Это оказалось не такой уж ерундой. Я вернулась в дом, увертываясь от любопытных глаз, в проеме столкнулась с горничной, выносящей таз с бельем. Девица была незнакомая, выше предыдущей — из тех, на кого мужчины почти не смотрят.
— Ой, извините, мэм, — сказала горничная. — Проходите, пожалуйста.
— Нет, это вы проходите, — заупрямилась я.
Та стала возражать, какое-то время мы препирались. Не знаю, как она, а меня это стало злить. Девица прошла и обернулась.
— Спасибо, мэм. Меня Розалиндой зовут.
Видимо, та, чье имя не мог запомнить Уланов.
На первом этаже никого не было, я заспешила к лестнице, там и встала. Доносились приглушенные голоса. Повертев головой, я вычислила направление: кабинет, дверь в который была приоткрыта. На цыпочках дошла, заглянула внутрь. Мужчина с женщиной вели негромкую беседу. Уланов что-то злобно выговаривал экономке. Мэрилин была расстроена, односложно отвечала. Можно не проводить расследование, все понятно. И зачем она влюбилась в это недоразумение? Больше не в кого? Классика жанра: поматросил и бросил. Я отошла от двери, стала размышлять. Теперь у Мэрилин есть повод не только мяться под дверью, но и войти в спальню. С пистолетом. О нравах, царящих в этой стране, пока данных не было.
Подниматься в спальню очень не хотелось. Уланов там скоро появится и прижмет меня к теплой стеночке. Я была в купальнике. А позавтракать можно и в обеденное время. Попятилась, забрала с кухонной тумбы бутылочку с питьевой водой и выскользнула из дома.
Охраны поблизости не оказалось. Горничная тоже дорогу не перебегала. Я спустилась с крыльца, завернула за угол и побежала к морю. Пляж был пуст.
В последующие полчаса я получала огромное удовольствие. Ласковое море — это не метафора. Оно действительно ласковое. Обволакивает, расслабляет, и даже теплая, как парное молоко, вода удивительным образом освежает. Я наслаждалась купанием в полном одиночестве. Сначала сидела в «лягушатнике» у берега, осторожно отправилась дальше, оторвала пальцы ног от дна, поплыла. Соленая вода держала на поверхности. Бояться нечего: пляж огорожен сеткой, нет ни акул, ни медуз, ни водолазов.
Устав плавать, я перевернулась на спину, смотрела в бездонное небо. Накупавшись, выбралась на пляж, расправила шезлонг, лежала, наслаждаясь покоем. Снова заходила в воду, плыла, отфыркиваясь, глотала соль…
И так раз за разом. Из душевного равновесия вывел пронзительный крик:
— Она здесь!
Да чтоб их всех! На лестнице стоял то ли Роджерс, то ли Вильямс и жестикулировал собратьям. Пришлось сползать с шезлонга и разбираться в непростой ситуации. Подбегали люди, растекались по пляжу.
— С вами все в порядке, миссис Уланофф? — выкрикнул кто-то.
Я уже и не знала, в порядке или нет. Пока нас не стало много, я точно была в порядке. Подбежал взбудораженный Уланов. На миг показалось, что он хочет меня ударить. Но сдержался, схватил меня за плечи.
— Сонька, ты что, рехнулась? Мы с ног сбились, вся охрана тебя ищет! Дом вверх дном перевернули, сад прочесали! Даже на чердак полезли! Я думал, ты в бассейне утонула! Ты на хрена такое делаешь?
— Минуточку, — оторопела я. — А не ты ли звал меня утром на пляж? Как сказал, я так и сделала, дорогой.
— Но не одна же!
— Ты был занят, обсуждал свои дела с Мэрилин… Я думала, догадаешься… Подожди, — меня начал пробирать нервный смех. — То есть в самое очевидное место, где следует меня искать, вы пришли в последнюю очередь? Милый, мне не хочется критиковать систему охраны твоего землевладения, но сам понимаешь…
Он смотрел на меня угрюмо, потом сам начал ухмыляться и посмеиваться. В итоге махнул рукой, отпустил агентов и стащил штаны. Это только ускорило уход охраны.
— Больше так не делай, — проворчал он, входя в воду. — Это не шутки, Сонька. Хочешь на пляж — поставь в известность ближайшего к тебе агента. Их тут столько, что далеко ходить не придется.
Он с разбега ворвался в воду, но эти штучки меня не впечатляли. Я распласталась на шезлонге и закрыла глаза…
Потянулись одинаковые дни. Пляж, бассейн, ночью терпела домогательства Уланова. Училась делать так, чтобы он не расстраивался и не терзался подозрениями. С тоски занялась кулинарией, кормила домашней пищей своего суженого. Списки необходимых продуктов отдавала Мэрилин. Каждые сутки приходил фургон из Кармелло, разгружался за воротами. Агенты затаскивали коробки внутрь. В их среде я получила статус «не вредной», парни учтиво улыбались, справлялись, как дела у миссис Уланофф. Экономка терпела мое присутствие, иногда разговаривала сквозь зубы. Такое ощущение, что она выжидала. Иногда задумчиво посматривала, мотала выводы на ус. Я держалась, но уже начинала тосковать. Эта клетка даже золотой не была — обычная вилла. К климату я быстро привыкла, но скучала по дождям. Могла часами наблюдать, как на юге скапливаются тучи, движутся на Флориду, но по дороге с ними что-то происходит — теряют плотность, рассасываются. Однажды разговорилась с Харви Слейтером. «Уж лучше Майами, чем Калифорния, мэм. В Лос-Анджелесе вы бы окончательно затосковали. А здесь вполне приличный климат, случаются дожди, похолодания. Просто конец марта в этом году вам не повезло с погодой».
Пару раз приезжали незнакомые личности. Уланов запирался с ними в кабинете, и они шелестели бумагами. После завершения одной из встреч перебежчика загрузили в фургон и куда-то увезли. Эскорт состоял из шести человек. Но я напрасно радовалась. К ночи Уланова вернули, он перехватил в гостиной дежурную порцию виски и в приподнятом настроении завалился в спальню. Предательские дела, по-видимому, шли неплохо. Я притворялась спящей, но не помогло, пришлось выполнять свои супружеские обязанности. Этой ночью, дыша алкоголем, он подтвердил, что дела идут неплохо, возможно, через месяц нас вывезут из Флориды и следующее место проживания будет в окрестностях Буффало. Что такое Буффало? Я не знала никакого Буффало! Иногда казалось, что кураторы про меня забыли, я стала участницей рубрики «Чекисты шутят». Или еще хлеще — операцию свернули по неизвестным причинам, меня предупредить забыли или просто не стали ни о чем предупреждать. Как вытаскивать из Америки эту наивную дурочку? Пусть живет и наслаждается жизнью…
В один из вечеров я легла в постель, включила телевизор. Уланов не шел, это было странно. Обычно несся, прыгая через ступени, стоило лишь намекнуть на спальню. Он никуда не уезжал, находился на территории. Мне стало интересно. Сон не шел. Зевая, я смотрела какое-то юмористическое шоу. Хоть бы раз улыбнулась. Чувство юмора стало пропадать? И вообще не люблю, когда мне указывают, когда надо смеяться. Уланов появился с опозданием на час. Поднялся весь какой-то тихий, сразу отправился в душевую. Долго там мылся, потом пробрался в кровать, завернутый в полотенце, как-то скромно пристроился с краю.
— Давай спать, любимая. День был трудный, так устал…
— Разумеется, любимый, — проворковала я.
Он отвернулся и уснул. А я лежала и размышляла. Все понятно. Это не то, что я подумала. Просто не смог отказать расстроенной женщине. А та подобрала просто идеальный момент. Эх, кобель, кобель… Это было что-то новенькое. Первые дни Уланов держался и даже учинил разнос втюрившейся в него бабе. Быстро же я ему приелась. Ревновала ли я? Точно нет! Ну, может, самую капельку. Но это был скорее положительный момент, чем отрицательный. Может, пакт с экономкой заключить? — размышляла я. — О ненападении, разделе сфер влияния. Нет, сложно. Экономка, как ни крути, имеет отношение к ФБР…
Садовник Фабиано, с которым я заигрывала на следующий день, тоже был принят на работу не с улицы. Но вряд ли он числился в штате уважаемого бюро. Он убирал бассейн, мы разговорились. Парень оказался потомком мигрантов из Италии, звезд с неба не хватал, занимался тем, к чему душа лежит. Я предложила поплавать вместе. Фабиано был польщен, но с виноватым видом отказался, при этом так смотрел… «Ладно, останемся друзьями», — подумала я. По дорожке прошла экономка Мэрилин, положительно оценила нашу беседу. После экономки возник Уланов и волком уставился на Фабиано. Парень стушевался и ушел в свой флигель. Вечером впервые за всю неделю Уланов устроил мне сцену. Сначала я стерпела его притязания, потом он начал наезжать. В принципе, правильно наезжал — я вела себя неприлично. Но только флиртовала! А ему с экономкой можно? И это, на минуточку, был не флирт! Ах, простите, что позволено Юпитеру, не позволено быку? Но имя экономки я всуе не поминала, свои наблюдения держала при себе. В противном случае наши с Улановым отношения вышли бы на новый уровень. Он говорил неприятные вещи — что своим поведением я его позорю, кто я вообще такая? Я оправдывалась, пару раз повысила голос. И в какой-то момент он съездил мне по щеке! Вернее, пытался. Я все просчитала, ловко перехватила руку. Он растерялся, а я села на кровать, чтобы не дотянулся. Запал пропал, и румянец сходил с лица. Он понял, что перегнул, помолчал и буркнул:
— Извини. Не повторится. Ладно, я понимаю, что спать с этим кабаном ты бы не стала. Просто решила меня подразнить. Но это было чертовски неприятно…
Я медленно повернулась, стала всматриваться ему в глаза. Этот взгляд Уланову не понравился, он заерзал. Мне он тоже не понравился. Но я довела сцену до логического завершения.
— Не повторится, любимый? — заговорила я с холодком. — Да неужели? Ты это уже практиковал в Москве, помнишь? Я как бы простила. Что-то подсказывает, что это продолжится — ибо я как была бесправной, так и остаюсь. Если это еще раз повторится, дорогой…
— Так, Сонька, стоп, — запротестовал Уланов.
— Нет, это ты замолчи и послушай. Если это еще раз повторится, я терпеть не буду. Ночью, когда ты уснешь, возьму ножницы и всажу тебе в горло. Сил у меня немного, поэтому сразу ты не умрешь, будет время понять и оценить, что с тобой происходит. Меня посадят, может, даже пожизненно. Ну и пусть. Я буду сожалеть об этом, но, ей-богу, это сделаю. Так что думай теперь, прежде чем поднимать на меня руку.
Уланов явно пребывал в замешательстве, кусал губы.
— Милый, ну что ты такой серьезный? — Я сменила тон, легла в кровать и даже положила на него руку. — Я всего лишь шучу, неужели поверил? Давай спать, любимый, уже поздно…
Наутро он был тише воды, много думал. Оставил меня без утреннего секса, а за завтраком повел себя вполне миролюбиво.
— Тебе не кажется, что мы много нервничаем, дорогая? Ты норовишь меня поддеть, а я — тебя. Завязываем с этим, договорились? Мир и дружба до конца наших дней. Виновата подвешенная ситуация, в которой мы находимся. Скоро все закончится — я устал тебе об этом говорить. Получим гражданство, по крайней мере «зеленую карту», осядем в Буффало…
Предание было свежо, вот только верилось с трудом. Но это было хоть что-то. Порадоваться маленькой победе, впрочем, не удалось. После завтрака в наши края наведался черный автомобиль с двумя субъектами в костюмах.
— Миссис Уланофф? — вкрадчиво осведомился один из них, — Моя фамилия Солсбери, я возглавляю местное отделение ФБР. Это агент Конелли из центрального аппарата. Мы можем поговорить, миссис Уланофф? Сколько времени вам нужно, чтобы прибыть для беседы в кабинет вашего мужа?
В горле пересохло. Я была, мягко говоря, не одета (минутой ранее вышла из бассейна), поэтому требовалось время. Я выпросила десять минут, и, пока собиралась, пришельцы беседовали с Харви Слейтером.
— Уланов, в чем дело? — бормотала я, мечась по спальне. — Меня арестовывают? Почему ты молчишь?
— Сонька, прекрати паниковать, — поморщился Уланов. — Это стандартная процедура. Затянули, но у них тоже своя бюрократия. Отнесись с пониманием, ФБР ведь ничего о тебе не знает. И не обращай внимания на провокационные вопросы. Радуйся, что не повезут в отделение в Майами. Там бы тебя ожидал полиграф. Уверен, ты бы с ним справилась, но процедура унизительная. Мне удалось договориться, чтобы тебя опросили здесь, где и стены помогают. Опросили, а не допросили, чуешь разницу? Тебе же нечего скрывать?
— Ты же будешь рядом?
— Нет, Сонька, выкручивайся сама. — Он как-то мстительно усмехнулся. — Да не психуй, подумаешь, два фэбээровца…
Нет, я психовала, но, когда подошла к дверям кабинета, взяла себя в руки.
Эти двое предложили сесть, смотрели предвзято. Такими глазами на меня уже смотрели, только в другой части света. И те люди были товарищи, а эти — господа. Что-то подсказывало, что я не должна быть спокойна, можно в меру нервничать. Но в обморок не падать, в показаниях не путаться… Они действительно задавали провокационные вопросы (после того, как справились с моей биографией). Какие инструкции я получила от КГБ? Каковы их планы насчет моего мужа: смириться с его побегом, ликвидировать, попытаться похитить? Я отвечала, что сие мне неведомо. Сперва меня огорошили, сообщив, что супруг предал Родину. Спустя четыре месяца — тем, что я могу поехать к нему в Америку. Естественно, я согласилась. Не дура же.
— Все просто, миссис Уланофф, — выговаривал, глядя в глаза, агент Солсбери — крепкий седоватый малый, которому было изрядно за сорок. — Раз они согласились вас отпустить, значит, это не просто так. Получить взамен Петровского — конечно, неплохо, но пережили бы и без него. Петровский и без посторонней помощи превращался в пустое место. Вас пытались завербовать? Какие инструкции вы получили?
На первый вопрос я отвечала утвердительно, на второй — отрицательно. Попытки были, некий полковник по фамилии Анненский выяснял, не держу ли зла на мужа, нет ли у меня оснований ему отомстить. Не было никаких оснований! Жили душа в душу, воспитывали ребенка. Побег — конечно, основание, но раз так сделал, значит, имел причины. Я от мужа не отказывалась, в загс разводиться не побежала. Полковнику Анненскому заявила начистоту: хотите — выпускайте, не хотите — буду жить в СССР, пока не загнусь. Вот только ребенка жалко. В итоге мне сделали загранпаспорт, отвезли в Шереметьево и выгнали из страны. Напоследок отомстили: отказали в выезде дочери.
Детектор лжи им бы точно не помешал. Я держалась убедительно. Где-то была непреклонна, где-то пустила слезу. Визави переглядывались, что-то писали. Вопросы продолжали сыпаться: каковы все же их планы на Уланова? Нет ли у меня ощущения, что КГБ где-то рядом? Как я отношусь к власти в СССР? На первый вопрос точный ответ отсутствовал, но я предположила логичное: попытаться вывезти в СССР, если не удастся — ликвидировать (чего бы крайне не хотелось). Второй вопрос рассмешил: КГБ всегда где-то рядом. Хотя в последнее время комитетчики не балуют меня своим присутствием (данную мысль высказывать вслух не стала). Как я отношусь к Советской власти? Я выложила чистую правду: нормально отношусь. Советская власть дала мне счастливое детство, бесплатное образование, работу, любимого мужа, от которого я родила очаровательного ребенка (потом все пошло не так, но это другое). То есть не имею причин не любить коммунистов. Я просто жила — находясь, по возможности, вне политики. Если это проблема, то пусть высылают обратно. Так и буду курсировать туда-сюда.
За последние слова мои душа и совесть были чисты. Агенты удивленно переглядывались — видимо, привыкли к другим ответам.
— Но это не значит, что я сотрудничаю с КГБ, — закончила я пламенную речь. — Если не видите разницы между первым и вторым, то мне жаль.
Я, видимо, поставила их в тупик.
— То есть вы не знаете, кто ваш связник, — уточнил ранее молчавший агент Конелли. — Вы никогда его не видели, не знаете, как он выглядит и где находится.
Я уставилась на него с открытым ртом. Позднее сообразила: такая тактика.
— Вы о чем сейчас, мистер? — пробормотала я. — Значит ли это, что мы должны начинать всю беседу заново?
— О нет, миссис Уланофф, это не понадобится. — Солсбери закрыл папку. — Возможно, позднее мы с вами еще поговорим. Но на сегодня хватит. Просим простить, что отняли ваше время.
Я первой вышла из кабинета. Ноги сделались чугунными. На первом этаже никого не было. Валялись какие-то овощи на разделочном столе. У Мэрилин не хватило терпения? Держась за перила, я поднялась наверх, вошла в хорошо проветриваемую спальню. В изнеможении опустилась на кровать, но тут же вскочила — не время валяться. Подошла к центральному окну и сплющила нос о стекло. У крыльца беседовали Уланов и эти двое. Беседа протекала в мирном русле. Я постояла у восточного окна. Обзор закрывали разросшиеся деревья. Перешла к противоположному — тоже ничего нового, виднелся край второго этажа, единственное окно, задернутое шторой. То ли почудилось, то ли там кто-то возился. Уланов поучал меня никогда не отдергивать тюль. Вроде мелочь, но береженого бог бережет. Но так же не видно ничего! Я отдернула занавеску. Что он мне сделает? Влепит строгача с занесением в личное дело? Вид стал четче. Закручивались ветви деревьев, ползли по скату крыши. Вездесущий хвощ оплетал забор и стены. В окне действительно присутствовал человек. Он находился ко мне спиной, чем-то занимался. Вдруг резко повернулся, подошел вплотную к окну. На зрение я не жаловалась, но все же далековато. Сначала не поняла. Вроде знакомое лицо. Субъект обнаружил, что за ним наблюдают, замахал рукой…
Я отшатнулась от окна. Дыхание сперло. Как такое может быть? Аналогично прижалась к стеклу, всмотрелась. Майор Вернер Олег Михайлович! Я не могла ошибиться, то самое лицо. Он продолжал подавать знаки, успокоился, опустил руки — понял, что я его заметила. Теперь я перешла к жестикуляции, чуть не подпрыгивала. Радость-то какая в доме! Пот хлестал по лицу. Дышать было трудно, я сильно волновалась. Не обманули, он здесь! То есть майор Вернер — мой западный сосед?! Дом, который сдавали в аренду и вроде сдали. ФБР обязано проверять всех живущих в округе — и его проверят. Или уже проверили. Ничего себе, можно представить, каких усилий такая «аренда» стоила Комитету…
Мысли метались, как разозленные осы. Операция не отменялась, просто всему свое время. Появлялся шанс, что мне не придется до конца дней спать с Улановым… Вернер пытался что-то сообщить, выразительно шевелил губами, помогал себе жестами и мимикой. Помнил, что я читаю по губам. Но далеко же, как его понять? Дальше окна я сплющиться не могла. Разводила руками, пожимала плечами. Сделала знак ладонью: подожди, убедилась, что он понял — помчалась к центральному окну. Уланов продолжал общаться с господами из Федерального бюро. Надеюсь, те не убеждали его, что я советская шпионка. Снова помчалась к западному окну, жадно стала выискивать в спутанных ветках заветное окно. Вернер терпеливо ждал. Напрягся, увидев меня, вновь забормотал на рыбьем языке. Я снова выставила ладонь, показала два растопыренных пальца: две минуты! Он все понял, закивал. Я убедилась, что Уланов еще в саду. Умоляла Господа, пробегая тамбур и спускаясь по лестнице: сделай же так, чтобы в гостиной и на кухне никого не оказалось! Бог пошел навстречу, первый этаж пустовал. Я бы все равно выкрутилась. Но к чему эти сложности?
Армейский бинокль висел на своем месте — между штурвалом и рогами американского оленя. Я стянула его с крючка, побежала обратно к лестнице. Бинокль был увесистый, хотя и не очень габаритный, имел удобный рифленый корпус. Вернер терпеливо ждал. Я прижала окуляры к глазам, стала вращать колесико. Вернер находился практически рядом, я даже попятилась! Ай да оптика. В какой-то фривольной полосатой рубашке-поло, в легкой панамке, сдвинутой на затылок… Он засмеялся, обнаружив меня с биноклем. Я впервые видела, как Вернер смеется. А вот по мне, ничего смешного! Застукают с этим биноклем — как объяснять?
Зато теперь я понимала, что он говорит. «Полный порядок, Софья Андреевна, все в силе. Были небольшие технические сложности, но мы их преодолели. Надеюсь, муж ничего не подозревает. Вы же не подверглись тлетворному влиянию Запада и готовы к труду и обороне?» (На этом месте я истерично закивала). Вернер показал большой палец. «Теперь я ваш сосед, нужно ждать подходящего момента. Сеансы связи: полдень, три часа пополудни и пять. Если я не смогу подойти, он поймет. Если не получится в этот день, будет ждать на следующий. В юго-западной части ограды есть дырка, там, в принципе, можно общаться напрямую — если я зайду за кусты и удостоверюсь в отсутствии подглядывающих». На этом месте я в ужасе замотала головой: нет, увольте, на такой риск я не пойду. Агентов много, и у всех есть глаза. Рано или поздно полюбопытствуют, что я там делаю. Использование бинокля еще можно объяснить, а вот то, что я прячусь под забором… Вернер подумал и согласился: да, риск не оправдан. Будем общаться через окна. Я должна усыпить бдительность Уланова, он должен мне полностью доверять. Как и ФБР — чтобы ни малейших подозрений. Легко ему говорить! А меня, между прочим, только что допрашивали! И Уланов не горел желанием избавить меня от этой пытки. Но рассказать об этом я не могла — как? Он не понимал по губам, не знал язык глухонемых и не умел читать мысли. Набирают кого попало в КГБ! Вернер продолжал говорить. Я должна обдумать вопрос двусторонней связи — а то это, извините, не дело. Я не могу ему ничего сообщить. Забросить удочку насчет прогулок на яхте — но мягко, поступательно, чтобы не насторожить…
В этот момент донесся скрип со стороны лестницы, и я впала в панику. Отшатнулась от окна, завертелась. Скрипнула дверь в тамбур. Ума хватило лишь задернуть занавеску. Я стояла, как дура, с биноклем — и не придумала ничего умнее, как положить его на пол и задвинуть ногой под койку. Времени осталось лишь сесть на кровать, положить руки на колени и соорудить отсутствующую мину. Вошел Уланов — как-то крадучись, с хитринкой в глазах, удивился, обнаружив меня в необычной позе.
— Как дела? — помедлив, спросил он.
— Не очень, — призналась я. — Ты оставил меня одну с двумя кровожадными чудовищами. Они задавали ужасные вопросы, я чуть не умерла от разрыва сердца. Еще немного — и меня бы забрали в каталажку. Объясни, чем они отличаются от твоих бывших коллег? Те тоже, между прочим, вежливые, и у всех на лбу написано, что их обладатели имеют высшее образование. Чем я заслужила такое?
— Прости, так надо, — вздохнул Уланов. — Я бессилен. Но ты сама не отрицаешь, что общалась с чекистами. Эти люди обязаны все знать. У них большой опыт, они специалисты по физиогномике и выявлению лжи без всякого полиграфа.
— Выявили?
— Сказать по правде, они в затруднении. — Уланов замялся — видимо, и сам находился там же. — Лишь поняли, что у тебя в голове страшный сумбур и ты волнуешься. Но это и так понятно. Любая на твоем месте вела бы себя аналогично. Все в порядке, Сонька. — Уланов заулыбался. — Парни выполнили свою работу, ничего больше. Ну, может, еще разок приедут — ты же не развалишься?.. Полежим? — Он пристроился рядом и обнял меня за плечо.
— Давай не сейчас, Леша, пожалуйста, — взмолилась я.
— У тебя спина вспотела, — обнаружил Уланов. — Да ты вся мокрая, врушка моя…
— Распсиховалась, — объяснила я. — Температура, кажется, поднялась. Ты сам в этом виноват, не смог меня защитить… Ладно, извини, ты не виноват. Можно, просто посижу одна, успокоюсь?
Он пристально смотрел мне в глаза. Но мысли читать не научился. Выглянуть в окно ему в голову не пришло. В какое именно? А Вернер до сих пор там мерцает, гадая, куда я пропала…
— Ладно, радость моя, отдохни. — Уланов резко поднялся. — Кто же знал, что ты такая впечатлительная? — Он положил руку мне на лоб, нахмурился. — Вот черт, похоже, у тебя действительно температура… Только не разболейся, душа моя. Полежи под одеялом. Если через час легче не станет, будем лечиться. Слушай, ты бинокль не видела? — он остановился, не дойдя до двери.
— Бинокль… — я потерла лоб. — Висел же…
— Сейчас не висит.
— Не знаю, Уланов, понятия не имею… Постой, я, кажется, пару раз брала его на пляж. Но возвращала на место. Или… не помню.
— Ладно, найдется. Отдыхай. Через полчасика загляну. — Он взялся за дверную ручку.
— У тебя яхта есть? — спросила я.
Уланов замер.
— В каком смысле, Сонька?
— В прямом. Мне казалось, что у всех во Флориде, кто живет на богатой вилле, должна быть яхта…
— Ты серьезно? — супруг хохотнул. — Дом, где мы живем, служебная вилла. Она не богатая. Ты вроде не глупая, Сонька, а не можешь понять элементарных вещей. Это убежище, понимаешь? Временное место проживания. Я здесь на таких же птичьих правах, как и ты. Когда все закончится, подзаработаю денег, и у нас будет собственное жилище. Нет у меня яхты. Почему спрашиваешь?
— Просто подумала… Я хорошо буду смотреться в желтом купальнике на носу белоснежной яхты, покоряющей морские просторы? Или вовсе без купальника — но чтобы никто посторонний не увидел. Ты же знаешь, я так обожаю, когда много воды…
Уланов застыл, видимо, представил. Медленно повернулся, по губам блуждала глумливая ухмылка.
— Согласен, эта штука была бы тебе к лицу. А яхта, про которую ты говоришь… обязательно должна быть белоснежной?
— Конечно, — фыркнула я. — А какой смысл в другой? Представляешь, какие бы вышли фото? У нас с тобой лишь одна морская фотография — когда нас везли на мыс в Алуште на каком-то ржавом буксире. Я вышла ужасно — лахудра растрепанная…
— Зато моложе на семь лет, — резонно возразил Уланов. — А расческа, знаешь ли, дело наживное… Ладно, Сонька, я тебя услышал, что-нибудь придумаем.
Он ушел, притворив дверь. Я облегченно вздохнула. С биноклем некрасиво вышло. Просто испугалась. Ну, наслаждалась из окна морскими пейзажами, что такого? А теперь не отыграть. Ладно, пустяки, дело житейское. Я подскочила к западному окну, отогнула тюль. Вернера в окне уже не было. Ну и ладно, не очень и хотелось. Я вернулась на кровать и глубоко задумалась…
