Она снова была связана. На этот раз хомуты затянули ещё туже — запястья касались друг друга на уровне вен, и никакого зазора не оставалось. Стянутая таким образом, Ханна беззащитно съёжилась на чёрных кожаных сиденьях внедорожника — в позе, схожей с той, в которой на полу гостиной остался полицейский, оглушённый тазером Бланкенталя. Перед этим тот принудил Ханну сесть на пассажирское сиденье массивного внедорожника, который без зазрения совести припарковал на подъездной дорожке прямо рядом с полицейской машиной. При посадке у неё из кармана комбинезона выпал свадебный DVD. Бланкенталь молча забрал его.

Вероятно, решил, что она взяла его на память. А может, просто не хотел больше тратить время на разговоры, пока полиция не прислала сюда ещё кого-нибудь.

Куда они едут, Бланкенталь, разумеется, не сказал. Пока что казалось, он намерен выехать из Берлина по Б101 в направлении Хайнерсдорфа. Ещё на Намицер Дамм Ханна попросила его остановиться, чтобы перебраться назад и лечь. Иначе боль была невыносима. К счастью, перед поспешным отъездом Бланкенталь согласился взять лекарства из кладовой. То что она левша, судя по всему, несколько смягчило его — настолько, что он даже позволил ей сделать глоток из флакона с кодеином, прежде чем она улеглась на заднем сиденье. Отвечать на её вопросы, однако, по-прежнему отказывался.

— Что вы задумали?

Какой план созрел в этом больном мозгу, чтобы выяснить, можно ли мне доверять?

Хотя его молчание затянулось больше чем на минуту, она не оставляла попыток завязать разговор.

— Откуда у вас эта машина? И куда вы меня везёте?

Бланкенталь молча смотрел вперёд на дорогу. Вместо ответа включил автомобильное радио и переключал каналы с музыкой, пока не наткнулся на информационный, который как раз занимался сводкой дорожного движения.

Ханна заметила, как монотонное гудение мотора и бархатистый голос ведущего начинают её убаюкивать. Веки тяжелели — и это ощущение было чертовски приятным, ведь оставалась надежда, что во сне боль отступит. Поэтому она почти рассердилась, когда вдруг услышала от Бланкенталя:

— Миссис Бетти.

— Что?

Он убавил звук информационного канала. Слова ведущего превратились в тихое бормотание, тонувшее в шуме езды.

— Это, разумеется, не её настоящее имя. Я так называю её, потому что ей принадлежит много кроватей. Отели, если быть точным.

— Почему вы мне это говорите? — Она зевнула.

— Потому что вы спросили. Хотели знать, откуда у меня машина. От неё. В числе прочего миссис Бетти управляет и мотелем, в котором мы только что были.

Ах, понятно. Она не могла объяснить эту перемену в его настроении, но воспользовалась возможностью — раз Бланкенталь, похоже, был готов отвечать.

— Сообщница?

Она увидела в зеркале, как он качает головой.

— Благодарная пациентка. Я всегда нахожу приют в одном из её номеров.

— Она помогала вам при побеге?

— Поставила машину там, где я хотел, и снабдила одеждой и необходимым.

Ладно, это объясняло, как Бланкенталю удалось незаметно перевезти её в номер мотеля.

Картина становилась всё отчётливее: как сумасшедший «хирург» останавливает машину скорой помощи в заранее намеченном месте, чтобы пересесть в свой автомобиль и двинуться к мотелю.

Однако объяснение Бланкенталя ставило новый, крайне тревожащий вопрос.

— Значит, номер не принадлежал женщине, которую вы убили в ванной?

Бланкенталь включил поворотник и, судя по всему, пошёл на обгон. По звуку двигателя они ехали со скоростью далеко за сто километров в час — значит, продолжали удаляться от города.

— Понятия не имею, кто она. И почему вломилась к нам.

— Вломилась? — переспросила она.

— Я ненадолго выходил к машине — за сумкой, которую сразу не смог взять, так как был занят вами. Когда вернулся, окно было открыто. Я его не проверял — может, оно изначально не было как следует закрыто. Так или иначе, человек, проникший через него, пытался снять ваши путы и освободить вас.

Ханна сглотнула. Мысль о том, что погибшая в ванной хотела ей помочь, была невыносима. Очевидно, кто-то проявил гражданское мужество — и заплатил за это жизнью.

— Вы убийца, — снова констатировала она, и Бланкенталь неодобрительно зацокал языком.

— Разговор становится слишком враждебным. Я всего лишь любезно поддержал беседу, чтобы вы не засыпали. Но лучше закончим, у меня нет особого желания терпеть бесконечные оскорбления с вашей стороны.

Почему я не должна засыпать?

Он снова прибавил громкость — как раз в тот момент, когда завершился сюжет о росте цен на нефть и газ перед наступающей зимой, и ещё один, чуть хрипловатый ведущий анонсировал новые сведения о «самом драматичном побеге из пенитенциарного учреждения в послевоенной истории Берлина»:

— Ожидается, что в связи с халатными условиями безопасности уже в ближайшее время полетят головы. Директор тюремной клиники Бух Катарина Хильверк уже приняла на себя полную ответственность и подала в отставку. Напомним: признанный эксперт по мимической резонансии Ханна Херст перед побегом дала следующие показания на видео…

На этом месте Бланкенталь ещё добавил громкость, и Ханна услышала собственный голос с помехами:

— Сначала я убила Киру, пятнадцатилетнюю дочь Рихарда от первого брака. Она ничего не почувствовала. Затем я прошла в спальню к мужу. Кухонным ножом, которым уже закололи Киру, я перерезала ему горло. Агония Рихарда была громкой — настолько, что я боялась, он разбудит Пауля. Нашего с Рихардом общего ребёнка. Двенадцать лет. Его я тоже хотела избавить от будущего в нашем недостойном жизни мире.

— Будь я нарциссом, сейчас был бы очень зол, — заметил Бланкенталь, убавив радио — видимо, поняв, что репортаж не о нём.

— Весь мир говорит только о вас и вашем признании. О том, что я был движущей силой этого грандиозного побега, — практически ни слова.

Ты и есть нарцисс!

Ханна снова легла на заднем сиденье.

Ты говоришь спокойно и невозмутимо, но внутри у тебя всё клокочет.

Судя по всему, именно массивный комплекс неполноценности питал его фантазии о всемогуществе — в которых он в роли лжехирурга мог решать, кому жить, а кому умереть, не имея на то никакой квалификации. И, вероятно, именно поэтому в её деле он взял на себя роль следователя и судьи в одном лице. В своей извращённой, самовлюблённой манере он утратил всякое чувство меры.

Эти мысли Ханна оставила при себе. Говорят, не кусай руку, которая тебя кормит. А уж тем более — руку, которая намеревается тебя пытать, если ты не дашь ей того, чего она требует.

— Почему эта миссис Бетти так вам преданна? — попыталась Ханна не дать угаснуть вновь разгоревшемуся в нём желанию говорить. Она не была уверена, что делать с информацией, которую он выдавал. Но надеялась: чем больше он будет воспринимать её как человека, тем труднее ему будет причинять ей вред. А единственным способом установить хоть какую-то личную близость был как можно более личный разговор.

— Вы спасли ей жизнь?

Он прокашлялся, помедлил — и в конце концов, судя по всему, в нём взяло верх желание похвастаться своими успехами.

— Не ей. Но её мужу. Она замужем за главарём преступного клана, который после перестрелки на Ораниенбургерштрассе не мог вот так просто обратиться в ближайшую больницу.

— Поэтому вы разобрались с этим по-мафиозному — на кухонном столе?

Она видела в зеркале, как блеснули его глаза.

— У меня есть частная операционная. Вы с ней познакомитесь.

Его слова подействовали как керосин, попавший в полыхающий огонь. Рана, и без того горевшая, вдруг стала ощущаться так, словно кто-то приложил к ней раскалённый утюг.

Ханна застонала — и от боли, и от ужаса.

— Она находится на чердаке старого здания. Поэтому я хочу, чтобы вы не спали. Иначе мне в конце концов придётся тащить вас туда на руках.

— Что вы намерены там со мной сделать?

— Ничего. По крайней мере, не сразу. Сначала я хочу вам помочь.

Бланкенталь нажал на тормоз — машина заметно сбавила скорость.

Мы уже приехали?

— Не обижайтесь, но до сих пор то, что вы со мной делали, было прямой противоположностью помощи, — сказала Ханна.

— Я делаю это не ради вас, фрау Херст. — Он поискал зрительного контакта в зеркале. — Признаюсь, я в замешательстве. Какое-то время я думал, что вы очень искусно симулируете амнезию. Но ваше поведение в доме выглядело совершенно подлинным. Эмоции не казались наигранными. К тому же тот факт, что вы левша, заставил меня задуматься. Но…

— Что?

— Но это не значит, что я убеждён в вашей невиновности. Я лишь думаю, что вы действительно не знаете, где Пауль. Но вы всё равно можете представлять для него угрозу.

— Что это означает для меня?

— Что я вас прооперирую.

— Простите?

— Нам нужно время. Если рана не будет обработана, вы умрёте от заражения крови прежде, чем двигатель вашей памяти снова заведётся.

Она невольно задержала дыхание.

Господи. Для него я нечто вроде заключённой камеры смертников, которую сначала нужно прооперировать — иначе она слишком больна для казни.

Ханна повернула голову и уставилась на рычаг в двери заднего пассажирского сиденья.

— Детский замок, — услышала она его голос спереди — он, разумеется, наблюдал за ней, и её мысли о побеге, учитывая то, что он только что ей пообещал, нетрудно было угадать.

— Послушайте… — попыталась Ханна апеллировать к логике, что в её сюрреалистическом положении было несколько абсурдно. — Если вы снова меня усыпите, всё начнётся сначала. Я снова потеряю память и окажусь ещё дальше от правды, чем сейчас.

Машина остановилась у светофора, лампа которого окрасила профиль Бланкенталя в кроваво-красный цвет, когда он повернулся к ней:

— Кто сказал, что я собираюсь вас усыплять во время операции, фрау Херст?

---

 

Отправить