«Господи, ты так ужасно звучал, милый! Я почти ничего не разобрала — что случилось?»

Женщина не назвала себя, и по тому, как доверительно, как бархатисто-чувственно она произнесла одно-единственное слово — «милый», — было предельно ясно: она полагала, что Рихарду не нужен определитель номера, чтобы узнать звонившую. В отличие от Ханны.

Второе послание незнакомки — голос которой Ханна на слух оценила чуть моложе своего — обрушило на неё водоворот чувств:

«Я сейчас приеду к тебе, ладно? Не могу до тебя дозвониться и страшно волнуюсь. Надеюсь, ты один и я не спровоцирую семейный кризис».

У Рихарда роман на стороне?

У моего доверенного лица номер один?

Ханна чувствовала себя скверно и опустошённо — но не из-за самой возможной измены, а потому что совершенно не знала, что об этом думать. Конечно, уместно было бы разозлиться или впасть в отчаяние, а уж тем более — огорчиться. Но мужчина, которого она не помнила, не мог причинить ей боль. И именно этот факт пугал её сильнее всего остального. Ведь он означал, что, когда воспоминания когда-нибудь вернутся в полном объёме, она, по всей вероятности, сломается под грузом вины и стыда. До тех пор она ещё могла цепляться за спасательный круг надежды: может быть, признаки того, что её признание соответствовало правде и она действительно убийца, она до сих пор неверно истолковывала. Притом что теперь автоответчик Рихарда снабдил её вполне конкретным мотивом убийства: ревность!

В третьем сообщении чувственная незнакомка выражалась совершенно однозначно:

— И ещё кое-что, дорогой: ты знаешь, мы родственные души… Что бы ни произошло этой ночью — я помогу тебе. Мы справимся вместе.

Ханна прослушала первое сообщение ещё раз — чтобы узнать, когда оно было оставлено.

Двенадцатого октября.

В ночь убийства!

Она потянулась за карандашом, чтобы записать номер звонившей в блокноте, — но не успела: неприятный звук разорвал тишину.

---

 

Отправить