Дорогое Я,

Знаю, как ты сейчас растерянна. Надеюсь, ты не забыла взять эту тетрадь с собой, если тебе пришлось лечь в больницу на операцию. Здесь ты снова найдёшь письменное подтверждение от себя самой: да, ты страдаешь редкой непереносимостью анестезии. Поначалу ты даже теряешь долговременную память, но не беспокойся — она вернётся через несколько дней. Только время непосредственно до и после операции, боюсь, ты уже никогда не вспомнишь. Но твой дорогой Рихард обо всём расскажет.

Если ты не доверяешь себе (после кесарева у тебя была настоящая паранойя), вот на первый случай несколько людей, которым ты доверяешь и которые могут всё подтвердить:

Прежде всего, конечно, Рихард (только попробуй он не сидеть у твоей кровати и не опекать тебя).

Затем твой папа. Готфрид — ну, немного странный, но единственный человек на свете, которому ты можешь безоговорочно доверять.

То же самое относится к твоей лучшей подруге Тельде. Номера найдёшь в своём телефоне и, на всякий случай, на последней странице этой тетради.

Ханна коснулась дрожащей нижней губы — та не успокаивалась даже от прикосновения. По её собственным словам, человек, которого она назвала первым среди всех близких, уже не был жив. Потому что она убила его.

Со слезами на глазах она читала дальше.

Ну, теперь немного о тебе:

Ты работаешь так много, что помимо семьи у тебя едва остаётся время на социальные контакты, — но по крайней мере одна лучшая подруга у тебя после свадьбы осталась. Тельда. И та незадолго до венчания разместила о тебе объявление в брачном агентстве. Было очень весело читать ответы мужчин, которые откликнулись и которых теперь — после того как ты сказала «да» Рихарду — ты упускаешь.

Объявление гласило:

Стройная женщина-Стрелец, 27 лет, чей ИМТ не всегда равен комнатной температуре, которая не считает своего кота Каспара заменой ребёнку и при этом не восклицает от счастья, завидев слюнявые детские нагрудники, как эксперт по мимической резонансии с первого взгляда определит, действительно ли ты ею интересуешься или втихаря звонишь лучшему другу, чтобы тот вытащил тебя с этого катастрофического первого свидания.

В теннис играет плохо, но с удовольствием — то же самое относится к танцам. Из спорта любит всё, за чем можно наблюдать, кроме тенниса; кулинарные таланты тоже есть куда развивать. Зато зарабатывает сама и не нуждается в мужчине с комплексом спасителя, который хочет показать ей мир — она объездила его ещё студенткой.

Никогда не знает, чего ищет, пока не найдёт. Зато другие тянутся к её сердечной и жизнерадостной компании — если, конечно, она не голодна и не устала: в этом случае не поможет даже Сникерс.

Если хочешь с ней встречаться, знай: Ханна — не женщина на одну ночь. Времени у неё нет.

Это ты — и всё это ты очень скоро снова вспомнишь. Так что не бойся. Всё будет хорошо!

Ханна услышала собственные рыдания.

При других обстоятельствах она наверняка посмеялась бы над этим игривым объявлением — или хотя бы улыбнулась. Но сейчас она не могла перестать плакать.

Рихард. Каспар. Желание иметь детей.

Теперь не оставалось ни тени сомнения в том, что она — та самая женщина, которую разыскивают за чудовищное преступление.

Чёрт.

Она вытерла глаза рукавом, захлопнула тетрадь и заметила, что та чуть топорщится в середине. Она перелистала к середине и обнаружила вложенную между страницами газетную вырезку.

ЛИЦА БЕРЛИНА — гласил заголовок.

Сегодня: Ханна Херст, эксперт по мимической резонансии из Лихтенраде

Вокруг лестного фото, на котором она стояла на причале у замёрзшего озера, была напечатана большая статья. Она начиналась со вступительных слов редактора:

Каждую неделю мы просим интересных людей нашего замечательного города рассказать нам, что их мотивирует, движет ими или, как в сегодняшнем случае, привело к выбору особой профессии. На этот раз д-р Ханна Херст, 38 лет, написала свой материал в форме рассказа. Эксперт по языку тела обычно избегает публичности — не в последнюю очередь с тех пор, как пять лет назад таблоиды прославили её как героиню, которой удалось с помощью одной лишь невербальной коммуникации остановить захват заложников в детском саду и освободить всех находившихся там детей, включая собственного сына Пауля, из рук душевнобольного сотрудника.

Последние строки придали Ханне некоторую уверенность. Значит, она была матерью, которая однажды уже спасла сына от смертельной опасности. И вид игрового уголка в судебно-медицинском институте должен был побудить её годы спустя собственноручно лишить его жизни?

Лихорадочно она принялась читать написанные ею самой строки статьи — в надежде найти новые зацепки, подтверждающие то, что она чувствовала в глубине души: я невиновна.

Не подозревая, какая внутренняя пропасть разверзнется перед ней во время чтения.

---

МИМИКА — ИЛИ ПОЧЕМУ МЕНЯ ИНТЕРЕСУЕТ ЕДИНСТВЕННЫЙ ЯЗЫК, НА КОТОРОМ МЫ ВСЕ ГОВОРИМ, НЕ ВЫУЧИВ ЕГО НИКОГДА!

«Я же строго запретил тебе это!»

Именно эта фраза, к сожалению, связана с моим первым воспоминанием о выборе профессии. Отец произнёс её вскоре после моего двенадцатого дня рождения — и с тех пор она сопровождает меня. Неслышная и вместе с тем вездесущая, как космический фоновый шум моего душевного большого взрыва. Чем тише становится мир вокруг меня, тем громче я её слышу.

Я не планировала нарушать папин запрет. Я просто хотела выйти в сад, и обычно шла туда через гостиную и террасу. По сей день не могу объяснить, что побудило меня спуститься по лестнице в цокольный этаж и воспользоваться там выходом в подвал. Светлый уютный коридор вёл мимо психотерапевтических кабинетов моего отца, и я слишком поздно заметила, что он принимает пациентов. Дверь в кабинет была закрыта, перед ней сидела примерно моя ровесница и смотрела на балетки у себя на ногах.

— Привет, я Ханна, — представилась я.

Она была хорошенькой — на меланхоличный лад. Будь она песней, она была бы балладой в миноре, подумала я.

Сначала реакции не последовало, потом она покачала головой — словно отгоняя назойливые мысли — и улыбнулась в ответ. Своего имени она мне не назвала, зато озадачила наблюдением.

— В этом доме нет зеркал, — сказала она.

Это было не совсем верно. В верхних ванных они висели, но я предположила, что странная девочка не видела всех наших комнат. А даже если и видела, то могла не заметить — зеркала были спрятаны за деревянными ставнями.

— Это из-за моей спектрофобии, — сказала я и сама удивилась собственной откровенности. Кроме отца, я никогда ни с кем не говорила о своём иррациональном страхе перед собственным отражением.

— Ты не можешь видеть себя? — спросила она, и снова я удивилась — теперь тому, что ей известно об этом редком тревожном расстройстве.

Да. Это связано с моей мамой, — подумала я, но не смогла произнести вслух, потому что она опередила меня вопросом.

— Ты поэтому здесь лечишься?

Я исправила недоразумение.

— Я здесь живу.

— Значит, ты Ханна, дочь психиатра, — констатировала она.

Я кивнула.

— Папа говорит, это потому, что у меня слишком много эмпатии. Иногда я понимаю людей, не разговаривая с ними. Когда смотрю им в глаза, это как будто я смотрю в их душу.

— И поэтому ты боишься смотреть на себя? Ты боишься тайн, которые можешь обнаружить в собственной душе.

Я кивнула, поражённая тем, как эта незнакомая девочка за несколько минут запросто подытожила выводы нескольких сеансов с моим отцом.

Затем она сказала кое-что, что испугало меня почти так же, как собственное отражение:

— Тогда тебе лучше не смотреть мне долго в глаза.

У меня пересохло во рту.

— Почему?

— Потому что ты могла бы увидеть в них что-то бездонно злое.

У меня возникло ощущение, будто температура в коридоре мгновенно упала на несколько градусов. И свет словно стал тусклее.

— Ты разве сделала что-то плохое?

— Ещё нет.

Я указала на кабинет.

— Твои родители здесь из-за тебя?

— Да.

И всё равно они оставили тебя здесь одну? — подумала я, но это вскоре разъяснилось само собой.

— Я часто думаю о плохих вещах, которые хочу сделать. Надеюсь, твой папа сможет мне помочь.

— О каких плохих вещах?

— Не хочу говорить.

Хм, а кто начал? — хотела было сказать я, но тут открылась дверь туалета для пациентов, и вышла очень высокая, очень стройная женщина — с похожими высокими скулами и почти одинаковым цветом волос, что и у девочки. Несомненно, её мать. Дочь тут же потянулась к ней и прижалась, когда та села рядом.

— Добрый день. — Женщина кивнула мне, но больше не удостоила взглядом. Как люди, которые на самом деле не любят детей — что показалось мне странным, ведь она сама родила ребёнка.

Дочь прижималась к ней — обычная любящая картинка матери и ребёнка, если бы я не проигнорировала предупреждение девочки и всё же взглянула ей в глаза. По сей день я часто вспоминаю то выражение, с которым она провожала меня взглядом, пока я шла к выходу в сад.

Мне казалось, что я вижу в них угасающую звезду. Словно что-то гасло. И тут, пожалуй, впервые я с полной ясностью поняла, что значит, когда слова и мимика не совпадают. Её объятие было нежным, голова любовно прижата к маминому плечу, но взгляд говорил на другом языке — полном страха и совершенно безнадёжном.

Не оставляй меня одну — мне казалось, я слышу её шёпот. Но именно это я и сделала.

Ещё спустя несколько часов, когда папа позвал к ужину, я всё ещё думала о странной встрече и за столом заговорила о ней.

Тут-то и прозвучала папина фраза:

— Я же строго запретил тебе это!

— Знаю, мне нельзя разговаривать с пациентами, — извинилась я. — Но я не знала, что девочка лечится у тебя. Я думала, она ждёт родителей.

— Откуда ты знаешь, что я должен её лечить? — спросил папа и застыл с вилкой на полпути ко рту.

— Она мне сказала.

Это был момент в моей жизни, когда я со всей ясностью осознала, каким особым талантом обладаю.

— Она сказала? — переспросил отец. Я явно выбила его из равновесия. — Как она звучала? — добавил он — и вопрос показался мне странным.

Но я задумалась и обнаружила, что, как ни странно, не могу вспомнить её голос. Только подёргивание бровей и уголков рта, крошечные сокращения мышц лица. Тёмный, глубокий как колодец провал, который я мельком видела в её глазах.

— Почему ты спрашиваешь, папа?

— Потому что то, что ты мне сейчас рассказала, невозможно, Ханна.

— Я не понимаю.

И тогда он объяснил мне.

— Доченька, девочка страдает мутизмом. Она немая. Какая-то травма лишила её речи, но мы не знаем какая — потому что она никому не открывается. Она не произносит ни слова уже год. Ни с кем.

За одним исключением. Со мной она разговаривала. Мне она открылась — возможно, послала призыв о помощи.

Сегодня я знаю, что девочка с мутизмом на самом деле не произнесла мне ни единого слова — и всё же мы разговаривали. Что было бы, если бы я лучше слушала и не ушла?

Природный дар — так называли это мои последующие учителя и наставники в области мимической резонансии. Проклятие — называю это иногда я сама, когда лежу без сна ночью и думаю о том, что стало с девочкой, которую я так и не увидела снова. Сделала ли она что-нибудь плохое? И если да — что именно она имела в виду? Разумеется, очевидно, почему меня так интересует безмолвный язык нашего тела.

Потому что я никогда, никогда больше не хочу оказаться в ситуации, когда могу услышать призыв о помощи, но не ответить на него. Потому что я никогда больше не хочу оставлять кого-то в одиночестве.

И кстати: по сей день я страдаю спектрофобией. Стоит мне взглянуть на собственное отражение, как меня охватывает страх. Одышка, тревога. Все попытки терапии — медикаментозная коррекция, индивидуальные беседы, сеансы самопомощи и даже гипноз — до сих пор были безуспешны. Хуже того: чем лучше я становилась в том, чтобы читать других людей, тем больше терпела неудачу с собой. По сей день я отшатываюсь от отражений в стеклянных витринах — именно поэтому все наши окна матовые. Есть и зеркала, которые можно закрыть и которыми пользуются муж и дети, — но я обхожу их стороной.

---

 

Отправить