— Мне холодно, мама.

— Это пройдёт.

Шестилетняя девочка дрожала. Надо было надеть колготки, но дома было так тепло. Почему перед выходом никогда не удаётся представить, как быстро станет холодно — стоит лишь на несколько минут оказаться на улице?

Особенно если долго лежишь без движения.

— Можно домой?

— Тебе не нравится наша прогулка?

— На камнях так жёстко.

— Это пройдёт, — сказала мать, но девочка сомневалась. Завтра наверняка всё тело будет в синяках.

— Просто лежи.

— А сколько ещё?

— Пока я не скажу.

Мамин голос подрагивал — словно она и сама мёрзла, но не хотела в этом признаваться. Впрочем, весь день она говорила как-то странно. Может, снова ездила в больницу и получила дурные новости. В первый раз, когда мама исчезла на несколько недель и у неё стали выпадать волосы, она звучала точно так же — будто злилась и горевала одновременно. А может, она тоже чувствовала эту вибрацию, которая поднималась из-под земли, отдавалась в грудной клетке и перехватывала голос?

— Мама? — позвала девочка, когда убедилась, что дрожь, охватившая тело, — не выдумка.

— Да?

— Я слышу какой-то странный звук.

— Не обращай внимания.

Но почему? За полчаса ничего не произошло — только руки и ноги становились всё более чужими, немыми от холода. Девочка подождала ещё немного, потом сказала:

— Этот звук. Он становится громче.

— Не бойся. Просто лежи.

Мама взяла её за руку. Но не так, как раньше. Не так, как берут ребёнка. Скорее так, как берут вещь. Властно. По-хозяйски.

Девочка повернулась в темноте к матери, и та тоже смотрела на неё. Лунный свет падал маме в глаза, и девочке показалось, что она видит в них собственное отражение — крохотное, искажённое, словно тонущее. В первое мгновение она не смогла бы сказать, что пугает её больше: то, что она прочла на лице матери, — или то, что мать произнесла.

— Одну вещь ты не должна забыть никогда.

— Какую, мама?

— Ты вышла из меня. Ты — моя плоть и кровь.

Ночной холод слился с инеем в маминых глазах в единое пугающее целое. Девочка хотела отвести взгляд, но не могла — зрачки матери притягивали, как магниты, и не отпускали.

«Куда делась твоя любовь? — хотела она спросить. — Та, с которой ты раньше на меня смотрела?» Теперь мамины глаза напоминали замёрзшее озеро — мутное, непроницаемое, мёртвое.

Вибрация отвлекла её. Она расходилась уже по всему телу, когда мать приказала:

— Закрой глаза! И что бы ни случилось — не открывай их, пока я не разрешу.

Девочка послушалась, объятая страхом. Потому что увидела в материнском взгляде нечто такое, от чего будет отворачиваться всю оставшуюся жизнь.

Они лежали рядом молча, а звук нарастал, и вибрация становилась всё нестерпимее.

Внезапно мать выкрикнула приказным тоном:

— Но запомни навсегда: ты и я — мы одно! Один и тот же человек!

Она кричала, хотя они лежали совсем близко друг к другу, — но рёв и дрожь земли вынуждали её. Всё вокруг гремело уже так грозно, что девочка ослушалась и открыла глаза. Над ней было небо — гораздо светлее, чем несколько минут назад, когда они только легли.

— Мама? — Она повернулась, но лица уже не разглядеть: слепящий свет заливал всё.

Ей хотелось закричать, вскочить, убежать, заплакать — всё разом.

Но почти для всего было уже поздно.

Тело не слушалось — не подняться.

Холод рельсового ложа, на котором она лежала, сковал руки и ноги. А прожекторы товарного поезда, летящего на неё сквозь темноту, были уже слишком, слишком близко.

---

 

Отправить