Глава 4

В поисках насилия

Любопытно пронаблюдать на примере нашей цивилизации, как на пару срабатывают четвертый и шестой законы эволюции – Назаретяна и Седова. С одной стороны, люди по всему миру становятся все более стандартными горожанами в кроссовках и бейсболках, практически полностью потеряв цветастые перья этничности, национальные песни-пляски и во многом национальную кухню, перейдя на пиццу, гамбургеры и все прочее, что дарит людям глобальный мир (то есть не ограничиваются исключительно национальной кухней). С другой стороны, современный человек по своему внутреннему психологическому устройству, накопленным знаниями, количеству прочитанных книг и числу освоенных профессий гораздо богаче и разнообразнее своих предков.

Люди стали сложнее – не действуют импульсивно, по-детски поддаваясь первым эмоциональным порывам, могут просчитать ситуацию на несколько ходов вперед, меньше стремятся натянуть свои представления о правильности на других. А главное – если раньше они работали «под внешним управлением», то есть руководствовались религиозными установками и общественной моралью («а что соседи-то скажут?!»), то теперь ограничители переместились внутрь – человек во многом сдерживает себя сам, чтобы не причинять неприятностей другим людям, потому что «ну, неудобно как-то». Раньше человека пугала религиозная палка: согрешишь – попадешь в ад на вечные муки. Теперь же он ограничивает себя сам – его поведение определяют совесть, светский гуманизм, сочувствие к другим людям и то самое «неудобство».

Кто по-настоящему благороден – тот, кто не совершает преступления из страха быть наказанным (Богом или законом), или тот, кто не хочет причинить боли другим людям по внутренним соображениям? Первый – это человек традиции с деревенским, полудикарским сознанием. Второй – гуманистический человек с современным городским сознанием. Это и есть усложнение внутреннего мира. Его эволюция прошла путь от животного разума – эгоистичного и импульсивного – до разума высокочеловеческого, обладающего сложной системой внутренних сдержек и противовесов.

При этом надо понимать, что так пока далеко не везде. Мы живем внутри пробегающей по образцу ударной волны. Какие-то места волна уже прошла, до каких-то еще не долетела. Срок ее пробегания по историческим и уж тем более космическим меркам мгновенен. Но наша жизнь еще короче, и внутри этой вспышки уместилась жизнь нескольких поколений.

То, что насилие в обществе по мере прогресса снижается, давно стало общим местом. Это и невооруженных глазом видно, и многочисленными исследованиями подтверждается. Сей факт отмечал в своих работах не только Назаретян, но и другие авторы. Однако самыми известными книгами, которые с цифрами и графиками доказывают тотальное снижение насилия в мире, стали книги Стивена Пинкера, гарвардского профессора. Причем Пинкер рассматривает не только бытовые убийства, но и войны, пытки, геноцидные практики и прочие формы насилия. Его труды довели идею падения насилия до широких масс, популяризировав ее. Именно поэтому, то есть исключительно в силу своей известности, Пинкер и подвергся самой массовой критике со стороны угрюмых пессимистов.

Пинкера усиленно ругали и ругают! С ним не соглашались и не соглашаются. Говорят: нет-нет-нет, насилие не снижается, как можно!.. Причем критика была как бы дуальной, одна ее часть касалась математического аппарата и самих данных, которые использовал Пинкер, и эта критика Пинкера осталась широкой публикой не сильно замеченной, потому что была специальной и мало кому понятной. Вторая часть критики касалась попыток Пинкера ответить на вопрос, отчего же в обществе падает насилие.

Здесь Пинкер и правда оказался послабее в коленках. Обнаружив, наряду с другими исследователями, эффект падения внутривидовой агрессивности, он сделал попытку его объяснить. И на мой взгляд попытка оказалась не самой удачной. Не нужно было даже пытаться. Констатировал факт – иди на диван отдыхать! К чему тужиться, насасывая объяснения из пальца? Надо придерживаться правила великого Исаака Ньютона – когда того спросили, чем объясняется открытый им закон всемирного тяготения, Ньютон пожал плечами: «Гипотез не измышляю». Мол, есть и есть, а почему есть, бог весть. Вот формула, вот цифры, считайте, проверяйте.

И потому сначала о цифрах…

Основываясь на раскопках доколумбовых индейских захоронений в Колорадо и Массачусетсе, раскопках захоронений в Британской Колумбии и в Швеции, а также на архивных документах о статистике убийств в Англии, Амстердаме и в Риме, ученые узнали много интересного о нравах тогдашних дикарей. Оказалось, что в доисторических поселениях от 50 до 75 % людей погибало насильственной смертью. Чаще всего им пробивали голову. В средние века уровень убийств был в среднем на уровне 55 трупов на каждые 100 000 жителей. Разброс был таким: в Англии – 100 убийств на 100 тысяч, в Амстердаме и Риме – по 50. Для сравнения: сейчас в Риме – одно убийство на каждые 100 000 населения, в Англии и Норвегии – два. Из чего Пинкер и другие делают простой и незамысловатый вывод о том, что в современной развитой стране у человека шанс быть убитым в пятьдесят раз меньше, чел полтысячи лет назад.

Обычно критики возражают против гуманизации нравов от века к веку, приводя в пример ХХ век, который принес на алтарь бога войны десятки миллионов жертв, мол, о каком же сокращении насилия можно говорить!?

Отвечу: об относительном! ХХ век удался в этом смысле только потому, что у гитлеров, сталиных и прочих пол потов были другие инструментальные возможности, совершенно не сравнимые со средневековыми. Но и народу на Земле в ХХ веке были больше! Поэтому в относительных единицах, то есть на 100 тысяч населения, вероятность погибнуть насильственной смертью у человека ХХ века была сильно ниже, чем когда бы то ни было раньше в человеческой истории.

Вспомним глубокую древность и книгу книг – Библию – которая откровенно прославляет геноцид – тотальные убийства стариков, женщин и детей, полагая это делом не только нормальным, но и богоугодным. А вот в ХХ веке даже фашисты старались не афишировать то, что творили в своих концлагерях. И советские чекисты, не уступавшие в зверствах фашистам, во время расстрелов заводили грузовик, чтобы городские обыватели не слышали выстрелов и криков, а на сталинских автомобилях-душегубках, которые еще до всяких гитлеровцев в 1930 году изобрел начальник административно-хозяйственного отдела УНКВД Московской области Исай Берг, было целомудренно написано «Хлеб».

Если в современной войне двух относительно цивилизованных стран вдруг возникает какая-то подозрительная буча, если вспыхивает скандал с какими-нибудь зверствами, попаданием чьей-то ракеты в подъезд жилого дома или детскую больницу, обвиняемая сторона начинает яростно отрицать свою причастность, переваливая всю вину на другую сторону конфликта. Потому что в нынешнем мире ни одно приличное государство просто не может взять на себя что-то, хотя бы отдаленно похожее на геноцид или бомбардировки мирного населения. Чай, не 1945 год! Мы люди культурные!.. В прежние эпохи никто бы даже не понял: а в чем проблема, ну, вырезали половину города, другую изнасиловали, так ведь город взяли! Сейчас же будут отрицать эксцессы исполнителя до последнего. Потому что в ХХ и уж тем более в ХХI веке публично геноцидить уже как-то неловко: вон и теорема Пифагора давно доказана, и Вагнер музыку написал, и Пинкер книгу выпустил…

Насчет Вагнера и Пифагора, это, кстати, не шутка. Облагораживание нравов, то есть снижение жестокости и уровня насилия начинается именно с благородных слоев населения – с читающей аристократии и образованных богачей, тогда как диковатое простонародье оставалось таковым еще какое-то время, пока не переплавилось в нормальных людей. Именно в образованных слоях населения происходит первое отмеченное историками снижение частоты убийств. Так что теорема Пифагора и теория относительности имеют не меньший гуманистический заряд, нежели лирика Пушкина, который «чувства добрые лирой пробуждал», как он сам нескромно, но верно написал о себе, а потом зарядил волыну и пошел убивать на дуэли человека во имя дикарской средневековой чести.

Этот моральный разрыв между образованным дворянством и необразованной деревенской массой был интеллигенцией отрефлексирован. Вот, например, как описывает французский маркиз, писатель, философ и экономист XVIII века Виктор Рикети Мирабо своих соотечественников, которые во время праздника потянулись из своих деревень в город:

«С гор, точно лавина, хлынули вниз толпы дикарей. Мы все сидим в отеле и не показываемся на улице. Для соблюдения порядка в город введены военные патрули с саблями наголо, за порядком наблюдают также священник в полном облачении и судья в напудренном парике. Заиграла волынка, начались танцы, но не проходит и четверти часа, как они прерваны начавшейся дракой – плач и крик детей, кто-то из толпы подзадоривает дерущихся, точно собак. Страшен вид этих людей, так и хочется сказать – зверей: рослые, они кажутся еще выше из-за деревянных башмаков на высоких каблуках; одеты они в грубошерстные кафтаны, подпоясанные широкими кожаными поясами, которые для красоты обиты медными гвоздиками. Чтобы лучше разглядеть драку, они приподнимаются на носки, расталкивая друг друга локтями; кто-то топает в такт ногами. Длинные сальные волосы, худые, изможденные лица, которые искажены злобой и зверским хохотом».

Проходит сто с лишним лет, а картина не меняется. Коллега Мирабо по перу, писатель Максим Горький в статье «О русском крестьянстве» констатирует: «Жестокость форм революции я объясняю исключительной жестокостью русского народа… Он не скоро задумается над теорией Эйнштейна и научится понимать значение Шекспира или Леонардо да Винчи». Дворянин Ленин был согласен с Горьким и говорил, что Россия – это сплошной океан невероятной крестьянской дикости; со своей университетской высоты он видел разницу, хотя сам дедушка Ленин, между нами говоря, недалеко ушел от в сторону гуманизма. Пистолетов, как Пушкин, он не заряжал, а просто писал записки со словами «повесить» и «расстрелять».

И все-таки по мере огорожанивания и распространения образования люди постепенно пришли к минимальному насилию за всю историю. Это факт.

Но почему все-таки пришли?

Прекраснодушный Пинкер пытаясь ответить на этот вопрос, вываливает целую кучу причин разного калибра и веса, не избегнув при этом обязательной для западного общества политкорректности. Например, в число причин он, помимо появления современных государств, монополизировавших насилие, помимо глобализации и расширения торговли, включает также «рост уважения к интересам и ценностям женщин», что выглядит довольно смешно. А вот с торговлей Пинкер не промахнулся. Торговля – прямая антитеза насилию, поскольку у человечества есть только два способа получить желаемое – отнять и купить. То есть применить насилие или договориться полюбовно. Кнут или пряник. Доллар или пуля. Чем плотнее торговые связи, тем меньше насилия.

Тем не менее простые обыватели с тезисом о сокращении насилия в мире часто не соглашаются. Но их заполошные интеллигентские крики о том, что мир катится в тартарары и погряз в насилии и жестокости, сопровождаемые многочисленными газетными примерами всяких гадостей, свидетельствуют как раз об обратном – о резкой морализации мира. Современный мир с большей нетерпимостью относится к любой жестокости, которую раньше люди вообще не замечали, считая нормой жизни. Иными словами, такие крики – лучший маркер благополучия.

Как бы сейчас отреагировали газеты на случаи порки ученика в школе за неуспеваемость? Да взорвались бы! А когда-то это было нормой.

В 2024 году Турцию охватило всеобщее негодование. Причиной тому было жестокое убийство бездомного кота, которое совершил один житель Стамбула. Убийство попало на камеры, преступник был арестован, приговорен к пятнадцати месяцам тюрьмы условно, поэтому в зале суда вышел на свободу. Вот тут-то страна и взорвалась! Возмущенные люди, в том числе знаменитости, выходили с плакатами на улицы. Да что это такое! Куда катится мир! Как подобное можно терпеть вообще! Это ведь жестокость!

Дошло до того, что президент страны Эрдоган ночью позвонил министру юстиции с вопросом: «Как такое возможно в нашей стране, эфенди?» Широкие общественные протесты привели к тому, что дело было пересмотрено, и срок преступнику был увеличен до двух с половиной лет тюремного заключения. А общественность еще долго потом бурлила, вспоминая, что последний преступник, убивший свою собаку, получил в Турции «всего» год и восемь месяцев тюремного заключения.

После этого примера я даже не предлагаю читателю мысленно отъехать из нашей эпохи, в которой страны одна за другой запрещают смертную казнь, куда-нибудь в сторону Средневековья с его религиозными кострами и пыточно-христианской инквизицией.

В общем, в современную эпоху жизнь человека дорога, а нравы мягче, и во многом благодаря как раз тому, что жизнь стала стоить дороже в долларах: рождаемость падает, а учить специалиста приходится долго, ибо объем знаний, накопленных человечеством, огромен. Соответственно, и цена человека взлетела. Современный мегаполис это вам не деревня, где куча голозадых детей бегает по двору, половина из которых вскорости помрет от дизентерии и дифтерии, а остальные с восьми лет начнут помогать родителям по хозяйству. В городе бабы еще не нарожают!

Помимо Пинкера, феномен снижения насилия отметили другие ученые. А Назаретян так даже и объяснил его лучше, чем Пинкер, введя в научный оборон свой закон техно-гуманитарного баланса. Причем, что поразительно, культурные запреты оказались даже сильнее инстинктивных! Мы знаем, что в хищников матушка эволюция встроила тормоза на убийство себе подобных в виде предустановленного популяциоцентрического инстинкта. В нас такого инстинкта нет. И вот что по этому поводу пишет тот же Назаретян (пардон за длинноватую цитату, но она показательна):

«…серия сравнительно-антропологических исследований внутривидовой агрессии [Wilson E., 1978] [показала], что в расчете на единицу популяции львы (а также гиены и прочие сильные хищники) убивают друг друга чаще, чем современные люди. Этот результат прозвучал сенсационно не только для моралистов, объявляющих человека самым злобным и кровожадным из зверей. Он требует серьезного осмысления, так как контрастирует с рядом хорошо известных обстоятельств.

Во-первых, лев действительно обладает гораздо более мощным инстинктивным тормозом на убийство особей своего вида, чем человек; к тому же палеопсихологи зафиксировали, а нейрофизиологи объяснили механизм подавления большинства природных инстинктов уже на ранней стадии антропогенеза [Поршнев Б. Ф.,1974], [Гримак Л. П., 2001].

Во-вторых, плотность проживания животных в природе несравнима с плотностью проживания людей в обществе <…>

Наконец, в‐третьих <…> в распоряжении людей гораздо более разрушительное оружие.

Удивительные результаты демонстрируют и сравнительно-исторические исследования. Например, австралийские этнографы сопоставили войны между аборигенами со Второй мировой войной. Как выяснилось, из всех стран-участниц только в СССР соотношение между количеством человеческих потерь и численностью населения превысило обычные показатели для первобытных племен [Blainay G., 1975]. (Это не удивительно, поскольку социализм есть откат в архаику. –А. П.)

По нашим подсчетам, во всех международных и гражданских войнах ХХ века погибло от 100 до 120 млн. человек (ср. [Мироненко Н. С., 2002]). Эти чудовищные числа, включающие и косвенные жертвы войн, составляют около 1 % живших на планете людей (не менее 10,5 млрд. в трех поколениях). Приблизительно такое же соотношение имело место в XIX веке (около 35 млн. жертв на 3 млрд. населения) и, по-видимому, в XVIII веке, но в XVI–XVII веках процент жертв был выше.

Трудности исследования связаны с противоречивостью данных и с отсутствием согласованных методик расчета (ср. [Wright Q., 1942], [Урланис Б. Ц., 1994]). Но и самые осторожные оценки обнаруживают парадоксальное обстоятельство. С прогрессирующим ростом убойной силы оружия и плотности проживания людей процент военных жертв от общей численности населения на протяжении тысячелетий не возрастал. Судя по всему, он даже медленно и неустойчиво сокращался, колеблясь между 4 % и 1 % за столетие.

Более выражена данная тенденция при сравнении жертв бытового насилия. Ретроспективно рассчитывать их еще труднее, чем количество погибших в войнах, но, поскольку здесь нас интересует только порядок величин, воспользуемся косвенными свидетельствами.

В ХХ веке войны унесли не меньше жизней, чем бытовые преступления, а также «мирные» политические репрессии (так что в общей сложности от всех форм социального насилия погибли, вероятно, около 3 % жителей Земли)[Rummel R. J., 1990, p. XI]. Но в прошлом удельный вес бытовых жертв по сравнению с военными был иным. Особенно отчетливо это видно при сопоставлении далеких друг от друга культурно-исторических эпох.

Так, авторитетный американский этнограф Дж. Даймонд, обобщив свои многолетние наблюдения и критически осмыслив данные коллег, резюмировал: «В обществах с племенным укладом… большинство людей умирают не своей смертью, а в результате преднамеренных убийств» [Diamond J., 1999, p. 277].

При этом следует иметь в виду и повсеместно распространенный инфантицид, и обычное стремление убивать незнакомцев, и войны между племенами, и внутриплеменные конфликты. В качестве иллюстрации автор приводит выдержки из протоколов бесед, которые проводила его сотрудница с туземками Новой Гвинеи. В ответ на просьбу рассказать о своем муже ни одна из женщин (!) не назвала единственного мужчину. Каждая повествовала, кто и как убил ее первого мужа, потом второго, третьего…»

И знаете, что…

Вот не удержусь и расскажу вам одну историю! Просто каждый раз, когда я гляжу на вертикаль Снукса-Панова в большом масштабе или на кривую роста населения в таком же большом масштабе, меня поражает ее Г‐образная форма. Ну, просто палку переломили! При таком резком переломе изменения в людской нравственности и даже в физических свойствах населения можно пронаблюдать на примере жизни всего лишь пары-тройки поколений. И сейчас мы это сделаем – не в порядке доказательства, но в качестве иллюстрации.

Вы смотрели шикарный фильм «Банды Нью-Йорка»? Действие происходит в середине XIX века. Помните одного из главных героев – предводителя банды со стеклянным глазом? Который постукивал лезвием ножа по своему стеклянному глазу, символизируя тем самым решимость побеждать и одновременно демонстрируя цену, которую он заплатил когда-то за свое верховенство в банде – и ниже этой цены он не опустится… В фильме есть живописная и кровавая сцена битвы двух банд Нью-Йорка не на жизнь, а на смерть. А где-то там, вдалеке от Нью-Йорка идет большая война Севера и Юга.

Так вот, я расскажу вам реальную историю «банд нью-йорка», которая перешагнула девятнадцатый век и жила своей жизнью в нашей стране со всеми своими типажами. Это история моего отца, который родился в 1929 году в деревне Медведиха Калининской области (ныне Тверская), и войну встретил и пережил уже вполне сознательным мальчонкой. Но война войной, а русское крестьянство при этом живет своей обычной жизнью – работает в поле, варит пиво, гонит самогон и… ожесточенно воюет друг с другом всем, что под руку попадется.

Деревня на деревню! С немыслимым остервенением! Убивая друг друга в этой внутренней войне с не меньшей ожесточенностью, чем их отцы – немцев на фронте.

В основном, в дело шло холодное оружие – самодельные ножи, топоры, пики, дубины… Если вы читали мрачные книги Чарльза Диккенса о диком капитализме XIX века, например, «Оливера Твиста», то наверняка вспомните жуткую атмосферу Англии того времени, олицетворением которой была окровавленная дубинка с прилипшими к ней волосами. В описываемых мною баталиях в качестве дубин использовались колы, собственно дубины и песты. Пест – это огромная «толкушка» для дробления зерен льна. Пест сделан в виде большой дубины и его рабочая часть обита металлом. (Эти песты двигались вверх-вниз в высоких ступах, приводимые в движение ходящими по кругу лошадьми, и толкли зерна, извлекая из них льняное масло. Оставался жмых, именуемый дурандой, которую деревенские дети ели как козинаки.) Вот эти обитые металлом песты и использовались в боях.

В качестве еще одного экзотического холодного оружия упомяну рапиру. Кому-то из деревенских удалось где-то достать учебную рапиру с шариком на конце, шарик был, естественно, спилен, а кончик тщательно заточен…

Из-за чего же дрались? Почему ходили деревня на деревню? Что не поделили?

«Да вот почему-то все окрестные села ненавидели нас, медведихинских и объединялись против нас – Трубичиха, Рязанчиха, Семунино, Сорокино, Лысиха, Железово, Баскаки, Шемнино. С Ивицы приходили, с Собакино. И даже с Бакшеихи, – рассказывал отец. Не знаю, почему они нас так ненавидели…»

Медведиха и вправду была большой богатой деревней, раскинувшейся на берегу полноводной (когда-то) реки Медведицы. И я знаю, почему их ненавидели. По той причине, по которой болельщики одного клуба ненавидят болельщиков другого.

«Сейчас я хожу по этим деревням, и там уже порой ни осталось ни одного человека, – сказал отец. – Бурьян…»

А я подумал: ну, и хорошо, что не осталось, потому что Деревня – это дикость.

В общем, собирались молодежно-подростковые банды, совершали набеги, бились не на жизнь, а насмерть. Это была настоящая война, с набегами, засадами, боями…

И вот однажды успевший повоевать с немцами и быстро комиссованный по причине контузии фронтовик Филиппов, то есть уже относительно взрослый дядя, вернувшийся в деревню в самом начале войны, недовольный тем, что чужое племя приходило с набегом на Медведиху, собрал медведихинских ребят и повел в ответный поход в сторону Семунино. Там походников уже ждали: разведка донесла. Впереди банды семунинских стоял Макан.

«С Маканом этим я до четвертого класса в школе учился», – пояснил отец.

Макану в ту пору было лет четырнадцать, наверное. И они там все действительно учились вместе – мой отец, Макан, Балда и Херота. А вот теперь жизнь развела, понимаешь по разные стороны «фронта».

Банды сблизились. На секунду замерли – строй перед строем, и Макан, размахивая топором, побежал на Филиппова. Фронтовик Филиппов не сробел, конечно, при виде несущегося на него с топором Макана, махнул пестом и срезал подростка ударом в голову. Тот рухнул как сноп. Но не умер. Головой только потом скорбел всю свою оставшуюся не очень долгую жизнь – болела голова у него сильно.

«У Макана сын, кстати, еще жив, в Медведихе живет, – говорил отец, возвращаясь из прошлого в день сегодняшний. – Я его иногда вижу. Здороваемся. Не говорю ему, правда, отчего его отец так рано умер…»

После этой первой стычки медведихинского Пересвета с семунинским Челубеем началась битва, во время которой парень рядом с контуженым Филипповым, который вышел на бой с рапирой, ловко проткнул насквозь одного из нападающих. И в тот день победа досталась медведихинским.

В этот момент повествования моя сестра задала отцу смешной вопрос. Дело в том, что по многочисленным рассказам она помнила, насколько тяжелой была тогда жизнь – после окончания учебного года и начала страды одноногий председатель колхоза с утра стучал в окошко и выгонял на сталинскую барщину всех, включая детей. Работали от зари и до зари. Потому сестра и спросила:

– Да когда же вы находили время на войну, если днем приходилось работать в поле от зари до зари?

Отец даже слегка подрастерялся:

– Вечерами и в праздники.

А в другой раз медведихинское войско повел на врага атаман Леха по кличке Сибря. Он собрал войско, чтобы идти походом, кажется, на Собакино… И тут пару слов нужно, наверное, сказать про этого атамана. Сибря был весь в отца – тот был хулиган, и Леха в него. Драчуны были оба, отец Лехи сел в тюрьму, потом сел и Леха. Леха все время ходил с ножом, поэтому не сесть он не мог, так как пырнул кого-то. И случайно в тюрьме оказался в одной камере со своим отцом, где они быстро установили в камере свои порядки… А поскольку пырнул не до смерти, отсидев, вернулся на родину, окруженную врагами – в Медведиху.

Едва вернувшись, Сибря снова сделал себе длинный нож и с этим ножом повел молодежную ватагу в поход. Причем по пути Сибря зарезал сына кирпичника – своего же, медведихинского! Сына кирпичника вызвали во двор, чтобы взять с собой в поход. Но тот идти отказался, видать, слово матери дал больше не драться, а за ум взяться, потому развернулся и пошел в дом. Такого предательства и поругания своего авторитета атаман Сибря не стерпел, сунул сыну кирпичника нож в спину, развернулся и пошел. Убил наповал.

Битва состоялась где-то на окраине деревни. Во время боя Сибре саданули по голове отточенным топором, но удар получился скользящим, Сибре только ухо срезало, да и то не до конца. Ухо повисло на мочке. Сибря своим длинным окровавленным ножом отрезал болтающееся ухо и завопил: «Погром!»

После чего его банда разгромила все Собакино, побив окна и поувечив множество жителей.

Темнело. И вечером, вернувшись после этой славной победы домой, Сибря, понимая, что его опять возьмут за убийство и посадят теперь уже надолго, достал ружье, сел в лодку и произнес слова, которые запомнил мой отец, запомнил я и которые благодаря этому остались в истории: «Застрелюсь теперь. Как услышите выстрел, знайте, меня больше нет».

И уплыл в темноту. Вскоре со стороны реки раздался гулкий в ночи выстрел, отразившийся эхом от стены леса за рекой. И тело мертвого викинга унесло вниз на лодке по течению куда-то в сторону Валгаллы…

Но самое поразительное, что роднит эту реальную историю из детства моего отца с выдуманным американским фильмом, так это исторический антураж вокруг. Описанные деревенские микровойны проходили в 1941 году, на фоне большой войны. Немец уже взял Калинин и стоял в сорока километрах от Медведихи. И ни у кого не было сомнений, что через несколько дней немцы войдут в деревню, потому что толпы оборванных, растерянных, голодных красноармейцев без винтовок и командиров, просящие хлеба, пробрели неорганизованной толпой через деревню, отступая на восток. А еще через день над деревней прошел на бреющем немецкий самолет-разведчик, высматривая советские войска. Он прошел так низко, что деревенские пацаны видели защитные очки летчика. Интересно, как его звали, этого немца, который увидел босоногим пацаном моего отца, задравшего голову вверх вместе с другими мальчишками?..

Ну, а дальше вся эта деревенская жуть перетекла в города, неся с собой деревенские привычки на переплавку. Помните у Высоцкого – «рукоятки легкие, трехцветные, наборные»?

Этот диковатый мир, олицетворенный моим отцом, отучившись в сельской школе, уходил после войны из деревни в большую жизнь, неся в себе деревню. Уходил босиком, закинув сапоги на спину: а чего зря подметки-то снашивать, чай, не казенные! В городе наденем, там-то по приличному надо. Эта картинка, которую я никогда не видел, но хорошо себе представляю, стоит у меня перед глазами – отец и несколько его одноклассников уходят в будущее из прошлого навсегда. А выйдя за пределы деревни, они у разрушенной большевиками колокольни еще раз оборачиваются в точке невозврата, чтобы принять последнее решение.

«Помню, оглянулись мы, – рассказывал отец. – Защемило: а стоит ли уходить из дома? Мать там. И вроде бы жизнь налаживается в деревне. Может, остаться? Развернулись и пошли».

И хорошо, что ушли…

Я рос в Москве 70-х. И у нас уже не было никаких тебе драк район на район и районных подростковых банд, а было какое-то почти открыточное советское детство, если вы советские открытки видели. Но по всей стране они еще были, все эти районные банды! Ударная волна гуманизации, начавшись в мегаполисах, уже полетела от мегаполисов по стране. Кое-где хватило одного поколения, чтобы все перевернулось. Кривая дикости сломалась. Вот возьмем городок Александров в ста двадцати километрах от столицы. Есть у меня там один знакомый на полтора десятка лет меня младше, то есть его детство пришлось на конец 80-х.

«Помню перевели меня в другую школу, и меня, естественно, тут же страшно избили, потому что новенький. Обычное дело, я же не ихний, а чужой. Сейчас, конечно, времена изменились, я уже второй раз сына в другую школу перевожу, так теперь даже намека нет ни на какую агрессию. Наоборот, все обнимаются почему-то».

Агрессия к новичку, к новому человеку – типичная черта дикаря и вообще многих человекообразных приматов. Недаром в примитивных языках два разных понятия – «враг» и «чужой» – обозначаются одним словом. Тот же Пинкер, ссылаясь на этнографов, приводит в пример сохранившиеся по сию пору дикие племена, где пришельцев встречают копьями и стрелами, не задавая никаких предварительных вопросов. Чужой = Враг.

Так что прекраснодушные левые либералы, рассказывающие друг другу сказки о природной доброте дикарей, сразу могут отправляться к черту. А лучше – к таким дикарям. Только нужно поторопиться, потому что ударная волна гуманизации продолжает лететь по миру, и уже в этом веке захватит весь образец.

Вообще же, подчеркнутое уважение к культуре дикарей, столь ревностно декларируемое леволиберальной политкорректной шушерой, является на мой взгляд одной из форм расизма. Что означает призыв левых к бережному сохранению туземной культуры? Вы и правда хотите, чтобы туземцы оставались в рамках своей культуры в то время, как вы будете летать на самолетах и пользоваться белым унитазом? В чем смысл этой консервации отсталости? Чтобы дети этих туземцев не имели возможности ерзать пальцем по смартфону, как ваши дети? Отнять у дикарей цивилизацию ради культуры? Зачем? Да и невозможно уже: если вы им принесете медицину, вместе с ней придут и смартфоны.