46

Назначенный судом адвокат за тринадцать лет никогда особо мне не помогал, но во время пандемии я задалась вопросом, можно ли все же использовать его в своих интересах. Я говорила с ним два раза в неделю и твердила ему, словно мантру, чтобы мы обдумали все варианты избавления от опекунства. В конце концов он работал на меня или на моего отца и Лу?

Пока он тянул кота за хвост, я подумала: «Похоже, ты не понимаешь, к чему я стремлюсь. Но я сделаю все возможное, чтобы положить этому конец. И могу с уверенностью сказать, что ты в этом деле бесполезен».

Наконец наступил поворотный момент. Назначенный адвокат больше ничего не мог для меня сделать. Я должна была взять дело в свои руки.

Вслух я ничего не говорила, но мысленно молилась, чтобы это закончилось. Я по-настоящему молилась…

* * *

И вот ночью 22 июня 2021 года я позвонила в службу 911 из своего дома в Калифорнии, чтобы сообщить о злоупотреблениях со стороны моего отца во время опеки.

Период моей активной борьбы за прекращение опекунства и его окончания был тяжелым, я все время находилась в подвешенном состоянии. Я не знала, чем все в итоге обернется. Я все еще не имела права отказывать отцу или принимать решения самостоятельно. Мне казалось, что каждый день на очередном стриминговом сервисе обо мне выходит еще один документальный фильм. Тогда я узнала, что моя сестра собирается выпустить книгу.

Я все еще находилась под контролем отца и ничего не могла сказать в свою защиту. Но меня распирало.

Было непросто смотреть документалки о себе. Я знаю, что все, кто принимал участие в их создании, хорошие люди, но меня обидело, что некоторые старые друзья согласились на интервью, предварительно не посоветовавшись со мной. Меня шокировало то, что люди, которым я доверяла, откровенничали на камеру. Я не понимала, как можно обсуждать меня за спиной. Я бы на их месте сначала позвонила подруге и спросила, могу ли я рассказать о ней в интервью.

В итоге я увидела парад догадок о том, что я думала или чувствовала.

47

«Госпожа Спирс? Не стесняйтесь и говорите все как есть».

Ее голос потрескивал в трубке. Я сидела у себя в гостиной. Это был обычный летний день в Лос-Анджелесе.

23 июня 2021 года я наконец обратилась в суд по наследственным делам Лос-Анджелеса по вопросу опеки. Вселенная меня услышала. Я пыталась уже несколько дней, и теперь, когда момент настал, ставки были огромными. В том числе потому, что раз уж я просила, чтобы слушания по моему делу проходили в форме открытого судебного заседания, миллионы людей услышат мою речь.

Мой голос. Он звучал повсюду, во всех уголках мира: по радио, по телевидению, в интернете, но я о многом умолчала. Мой голос столько раз использовали как за, так и против меня, что было страшно, что никто поверит, если я буду говорить откровенно. А если меня сочтут сумасшедшей? Что, если все решат, что я лгу? Вдруг скажу что-то не то, и все пойдет наперекосяк? Я написала много вариантов своей речи. Испробовала миллион способов преподнести все правильно, сказать то, что нужно, но я жутко нервничала.

А потом, невзирая на страх, вспомнила, что у меня есть главный источник сил. Отчаянное желание, чтобы люди узнали, через что мне пришлось пройти. Надежда на изменения. Вера в то, что я имею право на радость. Уверенность в том, что я заслужила свою свободу.

Мной управляло чувство, глубокое и осознанное, что женщина во мне достаточно сильна, чтобы бороться за правое дело.

Я посмотрела на Хесама, который сидел на диване рядом со мной. Он сжал мою руку.

И вот, впервые за целую вечность я начала рассказывать свою историю.

Я сказала судье: «Я лгала миру, убеждая других, что со мной все в порядке и я счастлива. Это ложь. Я думала, что, если буду это без конца повторять, возможно, смогу стать счастливой. Но на самом деле я не хотела признавать очевидное… Но сейчас я скажу вам правду, хорошо? Я несчастна. Я не могу спать. Я страшно зла. И я в депрессии. Я плачу каждый день».

Я продолжала: «Я даже не пью алкоголь. А мне бы следовало, учитывая, через что меня заставили пройти».

Я сказала: «Мне бы хотелось, чтобы наш телефонный разговор не заканчивался, потому что, как только я положу трубку, все, что я буду слышать в свой адрес, это сплошные “нет”. Начинает казаться, что все против меня ополчились, я чувствую себя запуганной, брошенной и одинокой. А я устала от этого. Я заслуживаю тех же прав, что и любой другой человек, – родить ребенка, завести семью и многое другое. Это все, что я хотела вам сказать. Большое спасибо за то, что позволили мне сегодня поговорить с вами».

Я едва дышала. Впервые за такой долгий срок я получила шанс выговориться публично, и меня как прорвало. Я ждала, как отреагирует судья, в надежде получить хотя бы малейшее представление о том, что она думает.

«Я хочу заверить вас, что внимательно вас слушала, и всерьез отношусь к вашим чувствам, – сказала она. – Я знаю, что вам потребовалось много мужества, чтобы сказать сегодня все, что вы хотели. Суд очень признателен за то, что вы вышли на связь и поделились своими переживаниями».

С облегчением вздохнув, я осознала, что спустя тринадцать лет меня наконец-то выслушали.

Я всегда очень много работала и даже смирилась с тем, что меня во всем ограничивали. Но поместив меня в это учреждение, семья зашла слишком далеко.

Со мной обращались, как с преступницей. Меня убедили в том, что я это заслужила. Заставили забыть о самооценке и собственной ценности.

Из всего, что родные сделали, худшим стало принуждение усомниться в своей вере. У меня никогда не было строгих представлений о религии. Я просто знала, что есть нечто большее, чем я. Под контролем родителей я на какое-то время перестала верить в Бога. Но когда пришло время заканчивать опеку, поняла одну простую вещь: не связывайся с женщиной, которая сильна верой. Истинной верой. А я только и делала, что молилась.