45

Первое, что нужно было сделать на пути к свободе, – дать понять людям, что я все еще реальный человек. Я знала, что смогу это донести, делясь большей частью своей жизни в социальных сетях. Я начала примерять наряды и демонстрировать их в Instagram. Это оказалось невероятно весело. Некоторые в интернете считали подобное странным, но меня это не волновало. Когда тебя всю жизнь делали объектом вожделения, было приятно наконец самой контролировать свой гардероб и съемки.

Я попыталась вернуться к творчеству и подписалась на художников и музыкантов. Я наткнулась на парня, который снимал психоделические видеоролики: в одном из них на нежно-розовом фоне шел белый тигр с розовыми полосами. Увидев это, я тоже захотела создать что-нибудь и стала экспериментировать с музыкой. В начало одной песни я добавила звук детского смеха. Мне казалось, это необычно.

Хесам сказал: «Не вставляй сюда смех ребенка!»

Я послушалась его совета и удалила вставку, но потом наткнулась на другой творческий аккаунт, где опубликовали видео со смеющимся ребенком. Мне стало завидно. Нужно было это сделать! Этот жутковатый смех должен был быть моей фишкой!

Творческие люди странные, понимаете?

В то время в индустрии было много тех, кто решил, что я сошла с ума. Но на каком-то этапе лучше быть «сумасшедшей» и делать, что хочется, чем быть умницей и выполнять то, что скажут, не имея возможности самовыразиться. В соцсетях мне хотелось показать, что я существую.

Я стала больше смеяться – мне помогал контент комиков, среди которых были Эми Шумер, Кевин Харт, Себастьян Манискалько и Джо Кой. Я уважала их остроумие и сообразительность, то, как они используют язык, чтобы проникнуть в душу и рассмешить человека. Это настоящий дар. Слыша, как они используют свой голос и при этом сохраняют уникальность, я поняла, что тоже так могу – с помощью видео или простых подписей к фоткам. Юмор позволил мне не раствориться в горечи.

Я всегда восхищалась остроумными людьми в индустрии развлечений. Смех – лекарство от всего.

Люди могут от души посмеяться над моими постами потому, что они невинны или необычны. Или потому, что я теперь могу спокойно съязвить о тех, кто причинил мне боль. Возможно, это пробуждение феминизма. Никто не знает, кто же я на самом деле, и это мне на руку!

Сыновья иногда смеются надо мной, а я и не против.

Они всегда помогали изменить мой взгляд на мир. С детства они смотрели на все иначе, а еще они оба супертворческие. Шон Престон – гений в школе, он очень, очень умный. У Джейдена невероятный дар игры на фортепиано – по мне бегают мурашки, когда я его слушаю.

До пандемии мы пару раз в неделю собирались с мальчиками за вкусными ужинами. Они рассказывали мне об удивительных вещах, которые создали, и делились тем, что их волновало.

«Мама, посмотри, какую картину я нарисовал», – сказал бы кто-нибудь из них. Я делилась тем, что на ней видела, а они отвечали: «Да, но если посмотреть на это под другим углом…» В их творчестве мне открывалось гораздо больше. Я люблю их за глубину и характер, за талант и доброту.

Когда мы вступили в новое десятилетие, все снова начало обретать смысл. Затем по всем ударил коронавирус.

За первые месяцы самоизоляции я стала еще большим домоседом, чем раньше. Целыми днями и неделями торчала в своей комнате и умирала от скуки, слушая аудиокниги, глядя в стену или мастеря украшения. Прослушав целую тонну аудиокниг по саморазвитию, я перешла на художественную литературу – на все, что попадалось в разделе «Воображение», особенно на произведения, которые читал актер с британским акцентом.

Служба безопасности, приставленная ко мне отцом, продолжала следить за соблюдением правил. Однажды на пляже я сняла маску. Тут же подбежали агенты и отчитали меня. Мне сделали выговор и заперли дома на несколько недель. Из-за карантина и графика работы Хесама не было рядом.

Мне было настолько одиноко, что я даже стала скучать по своей семье.

Я позвонила маме и сказала: «Я хочу увидеть вас, ребята».

Она ответила: «Мы сейчас ходим по магазинам. Мне надо идти! Я тебе перезвоню».

Но я так и не дождалась их звонка.

В Луизиане правила изоляции были другими, там можно было спокойно перемещаться.

В конце концов я устала ждать, пока они мне позвонят, и поехала в Луизиану, чтобы повидаться. У людей там было столько свободы!

Почему я продолжала с ними общаться? Не могу сказать. Почему мы остаемся в неблагополучных отношениях? Во-первых, я все еще боялась их и хотела радовать. Отец по закону все еще отвечал за мои решения и мою жизнь, о чем он никогда не стеснялся напоминать, хотя я надеялась, что это продлится недолго.

Во время той поездки к семье выяснилось, что, пока я находилась в психиатрической больнице, они выбросили многое из того, что я хранила в доме у мамы. Например, куклы от Madame Alexander, которые я собирала в детстве, и папку с важными для меня стихами – три года моего литературного творчества. Все исчезло.

Когда я увидела пустые полки, мне стало невыносимо грустно. Я вспоминала о страницах, исписанных в слезах. Я никогда не планировала публиковать эти стихи, но они были значимы для меня. А моя семья выбросила их – так же, как и меня.

Я взяла себя в руки и подумала: «Я могу завести новую тетрадь и начать все сначала. Я через многое прошла. Причина, по которой я сегодня жива, в том, что я познала радость».

Пришло время снова отыскать Бога.

Я примирилась со своей семьей – я поняла, что никогда больше не хочу их видеть, и привыкла к этой мысли.