28

Однажды в январе 2008 года мальчики гостили у меня, потом их должен был забрать охранник, который когда-то работал на меня, а теперь был в штате у Кевина.

Сначала он посадил в машину Престона. Когда он вошел за Джейденом, меня пронзила мысль: «Возможно, я больше никогда не увижу своих сыновей». Учитывая, как обстояли дела с борьбой за опеку, я испугалась, что, если позволю увезти детей, больше мне их никогда не отдадут.

Я побежала наверх и заперлась в ванной с Джейденом – я просто не могла его выпустить. Я не хотела, чтобы моего ребенка кто-то забирал. Со мной был друг, он подошел к двери ванной и сказал, что охранник подождет, сколько потребуется. Я обнимала Джейдена и очень горько плакала. Но никто не собирался ждать. Я опомниться не успела, как дверь выбила группа спецназа в черных костюмах, будто из-за меня мог кто-то пострадать. Единственное, в чем я была виновна, – в том, что отчаянно хотела оставить детей у себя еще на несколько часов и удостовериться в том, что не лишусь их навсегда. Я посмотрела на приятеля и сказала: «Ты же говорил, что он подождет…»

Как только Джейдена забрали, меня привязали к каталке и отвезли в больницу.

Я и трех дней там не провела, но было поздно, ущерб уже нанесен. Все внимание папарацци снова сосредоточилось на мне. Состоялось новое слушание по вопросу опеки, и мне заявили, что отныне, поскольку я запаниковала из-за страха потерять детей, мне позволят видеться с ними еще меньше.

Я чувствовала, что у меня нет никакой поддержки. Даже мою семью, похоже, я не волновала. Прямо перед праздниками из эксклюзивного материала в таблоидах я узнала о беременности своей шестнадцатилетней сестры. Родные скрывали от меня эту новость. Это произошло примерно в то же время, когда Джейми Линн требовала выхода из-под опеки наших родителей. Среди прочего она обвиняла мать и отца в том, что они отобрали у нее мобильный. В итоге ей пришлось поддерживать связь с внешним миром через одноразовые телефоны, которые она прятала.

Теперь я понимаю, что, если у кого-то дела идут плохо (а у меня все было просто ужасно), нужно обязательно поддержать этого человека. Кевин забрал у меня мой мир. Он выбил почву из-под моих ног. И моя семья не стала мне опорой.

Я начала подозревать, что они втайне радуются, что я прохожу через худший период своей жизни. Но ведь этого не может быть, верно? Конечно, я все придумала.

Ведь правда?

29

В Лос-Анджелесе тепло и солнечно круглый год. Проезжая по городу, иногда сложно определить, какой сейчас сезон. Куда ни глянь, люди в темных очках пьют холодные напитки через трубочки, улыбаются и смеются под ясным голубым небом. Но в январе 2008 года даже в Калифорнии зима походила на зиму, потому что мне было одиноко и холодно. А еще меня госпитализировали.

Наверное, мне не следует в этом признаваться, но я совсем потеряла рассудок. Я принимала очень много адде-ралла.

Мое поведение стало невыносимым, не стану скрывать, что натворила много плохого. Я была так зла на то, что произошло у нас с Кевином. Я так старалась в этих отношениях. Отдавала всю себя.

А он отвернулся от меня.

Я начала встречаться с фотографом. Я им сильно увлеклась. Он был папарацци, и я прекрасно понимала, что люди не ждали от него ничего хорошего, но мне в то время он казался рыцарем и помогал, когда другие становились слишком агрессивными.

В тот период, если мне что-то не нравилось, я не молчала. Без всяких раздумий озвучивала все, что меня не устраивает. (Если бы меня ударили по лицу, как это произошло в Вегасе в июле 2023 года, я бы 100 % дала сдачи.) Страх был мне неведом.

Нас постоянно преследовали папарацци. Погони и правда были безумными – иногда агрессивными, а иногда веселыми. Многие репортеры пытались выставить меня в дурном свете, заработать деньги, чтобы показать всем: «О, она проиграла суд и выглядит как обезумевшая». Но иногда они старались, чтобы я хорошо вышла на снимках.

Я никогда не забуду одно преследование. Мы с парнем неслись вдоль обрыва, и, сама не знаю почему, я решила прямо там сделать полицейский разворот на 360 градусов. Честно говоря, я даже не знала, что вообще способна на такое, это слишком круто для меня, поэтому, думаю, мной управлял Бог. Но я заглохла: задние колеса машины остановились практически у самого края обрыва, еще пара оборотов, и мы бы сорвались со скалы. Мы переглянулись.

«Мы могли разбиться», – сказала я. И в тот момент я почувствовала себя по-настоящему живой.

Мы, родители, всегда говорим нашим детям: «Берегите себя. Не делайте то, не делайте это». И несмотря на то что безопасность первостепенна, я считаю, что важно пробудиться и бросить себе вызов, почувствовать свободу и бесстрашно пройти все, что может предложить тебе мир.

Я тогда понятия не имела, что фотограф женат. Не знала, что, по сути, я – его любовница. Это выяснилось уже после нашего расставания. Нам вместе было очень весело, а еще он был очень страстным и старше меня на десять лет.

Куда бы я ни пошла – какое-то время я часто выбиралась из дома, – везде были папарацци. Несмотря на все заявления о том, что я отбилась от рук, не думаю, что когда-либо срывалась настолько, чтобы оправдать произошедшее дальше. Правда в том, что мне было неимоверно грустно, я скучала по детям, когда они были у Кевина.

Тот фотограф помог мне справиться с депрессией. Я жаждала внимания, и он мне его уделял. Между нами были просто похоть и страсть. Моей семье он не нравился, но и я была от них не в восторге.

Фотограф призвал меня восстать. Он позволил мне перебеситься и любил, несмотря ни на что. Безоговорочно. Он не устраивал мне выволочек из-за вечеринок, как делала моя мать. Вместо этого я слышала: «Вперед, девочка, иди, ты свое дело знаешь!» Он не ставил невыполнимых условий для своей любви, как отец.

Благодаря его поддержке я жила на полную катушку. Эта дикость казалась радикальной. А ведь все хотели меня видеть совершенно другой. Я разговаривала так, будто была не в себе, и везде вела себя очень громко, даже в ресторанах. Люди ходили со мной обедать, а я могла лечь на стол. Любому, кто вставал у меня на пути, я давала понять: «Пошел ты!» Я готова признать: я вела себя ужасно.

Но, возможно, я была не столько плохой, сколько очень, очень злой.

Я хотела сбежать. Детей у меня не было, мне нужно было скрыться от СМИ и папарацци. Я решила уехать из Лос-Анджелеса, и мы с фотографом отправились в Мексику.

Я как будто укрылась в убежище. В любом другом месте у меня за дверью бы толпился миллион людей. Но, покинув Лос-Анджелес, пусть и ненадолго, я наконец почувствовала, насколько далека от скандалов. Поездка помогла: на какое-то время мое состояние улучшилось. И этим нужно было воспользоваться.

Стало казаться, что наши отношения с фотографом становятся более серьезными, – тогда я почувствовала, что моя семья пытается сблизиться со мной, и забеспокоилась. Однажды мама позвонила и сказала:

– Бритни, мы чувствуем, что что-то происходит. Мы слышали, что тебя ищут полицейские. Давай поедем в наш дом на пляже.

«Меня преследуют копы? За что?» Я не сделала ничего противозаконного. Это я знала точно. Разные моменты случались. Я могла выкинуть что-то сумасбродное. Под аддераллом вела себя как сумасшедшая. Но никакого криминала. Мама прекрасно знала, что предыдущие пару дней я провела с подружками и кузиной Алли, она постоянно была с нами. «Зайди в дом! – сказала она. – Мы хотим поговорить с тобой».

Я прошла в дом. Фотограф тоже там был.

Мать вела себя подозрительно.

Он спросил: «Что-то не так, да?»

«Да, – ответила я. – Что-то и правда не так».

Внезапно вокруг дома закружили вертолеты.

«Это по мою душу? – спросила я мать. – Это что, шутка?»

Но все было по-настоящему.

Внезапно в дом ворвалась группа захвата примерно из двадцати полицейских.

«Что, черт возьми, я натворила? – я не переставала кричать. – Я ничего не сделала!»

Знаю, что порой вела себя дико, но ничто не оправдывало такого обращения, словно я ограбила банк. Ничто не давало им право разрушать мою жизнь.

Позже я пришла к выводу, что после моего обследования в больнице что-то изменилось. Мой отец завел близкую дружбу с Луизой «Лу» Тейлор, которую боготворил. Она играла главную роль в получении опеки надо мной, что позволило родителям контролировать всю мою карьеру. Лу, недавно основавшая компанию под названием Tri Star Sports & Entertainment Group, руководила процессом прямо перед тем, как мне назначили опекунство. В то время у нее почти не было настоящих клиентов. По сути, она использовала мое имя и мое трудолюбие, чтобы учредить свою компанию.

Опекунство, в том числе принятие финансовых и медицинских решений за другого, обычно предназначается для людей с нарушением умственной трудоспособности, недееспособных. Я прекрасно соображала. Я только что записала лучший альбом за всю свою карьеру. Я зарабатывала огромные деньги, обеспечивая многих людей, включая отца, который, как я потом узнала, получал гораздо больше, чем платил мне. Его зарплата составила в итоге более 6 миллионов долларов, плюс он заплатил еще десятки миллионов своим приближенным.

Суть в том, что опекунство может длиться два месяца, затем человек встанет на правильный путь, и ему снова позволяют контролировать свою жизнь, но моему отцу этого было мало. Он пошел дальше.

Ему удалось назначить сразу и «опекунство над лицом», и «над имуществом». Опекун должен контролировать жизнь своего подопечного: следить, где он живет, что ест, может ли водить машину и чем будет заниматься изо дня в день. Несмотря на мои мольбы назначить буквально кого угодно (уверяю вас, любой прохожий оказался бы куда лучшим вариантом), эту работу поручили моему отцу. Тому, кто доводил меня в детстве до истерик, когда приходилось садиться к нему в машину, потому что он разговаривал сам с собой. Но в суде решили, что я умалишенная, и даже не позволили выбрать себе адвоката.

Опекуна над имуществом (в моем случае поместья, стоимость которого оценивается в десятки миллионов долларов) назначают, чтобы он не допустил «неправомерного воздействия или мошенничества». Эту роль также взял на себя мой отец вместе с адвокатом по имени Эндрю Уол-лет, которому платили 426 000 долларов в год за то, что он не подпускал меня к моим же деньгам. Я была вынуждена платить более 500 000 долларов в год назначенному судом адвокату, которого мне не разрешали заменить.

Отец и одна из сотрудников Лу, Робин Гринхилл, управляли моей жизнью и контролировали каждый мой шаг. Я – поп-певица ростом чуть больше полутора метров, которая ко всем обращается на «сэр» и «мэм». Они же вели себя со мной, как с преступницей или диким зверем.

Были периоды, когда я нуждалась в отце, когда я протягивала к нему руки, а он не отзывался и отталкивал меня. Но когда пришло время стать опекуном, он, конечно же, взялся за дело! Его всегда волновали лишь деньги.

Не могу сказать, что мать чем-то лучше. Она казалась такой невинной, когда жила две ночи со мной и моими подругами в том доме. И все это время она знала, что меня собираются забрать. Я убеждена, что все было тщательно спланировано и в этом были замешаны и родители, и Лу Тейлор. Tri Star даже планировали стать моим соопекуном. Позже я узнала, что, когда меня поместили под опеку, отец был банкротом и задолжал Лу 40000 долларов, что было для него немаленькой суммой. Именно это мой новый адвокат Мэтью Розенгарт позже назвал в суде конфликтом интересов.

Когда я против своей воли оказалась в больнице, мне сообщили, что подано ходатайство о помещении меня под медицинскую опеку.