9

Обратная сторона медали

Раннее утро. Я сижу в ярко освещенном бело-розовом павильончике, посреди небольшой скучной студии в Филадельфии. Майк Дуглас тоже тут, он не сводит глаз со своих гостий – сестер Эндрюс, музыкальных (и сексуальных) кумиров времен Второй мировой войны, которые наяривают слитными голосами один из своих хитов в стиле буги-вуги. Не совсем то, что хочется услышать в одиннадцать утра, но наша публика – пышные седовласые матроны – готова молиться на эту херню. Рядом с Майком сидит Джимми Дин, еще один идол, символ здорового белого хлеба и традиционных ценностей, а по другую руку от него – Джордж Карлин, соведущий Майка.

Когда средняя сестра Максин берет особенно высокую ноту, Джимми чуть склоняется ко мне и говорит сквозь зубы: «Спорим, у этой карги Максин манда болтается как носок».

«Шоу Майка Дугласа» в Филадельфии было своего рода приятным бонусом к «Шоу Мерва Гриффина». Попав к Мерву, вы оказывались и у Майка. Майк Дуглас делал одну из самых рейтинговых дневных программ. Оба эти шоу были синдицированы корпорацией «Вестингауз» и выходили в эфир по свободному графику, плюс-минус неделя в зависимости от города. Так что на раскрутку не жаловались.

Парнем Майк был довольно симпатичным; как и Мерв, раньше он пел в биг-бэнде. И поскольку дамы, спешившие из пригородов, чтобы успеть на шоу перед обедом, обожали его, кого бы он ни приглашал – зрительницы были довольны. Впрочем, они охотно ахали бы: «О, это тоже очень хороший мальчик!» – в адрес любого умного и подкованного ведущего, который умел располагать к себе.

И все-таки основной моей эмоцией на этом шоу был страх. Хотелось бы мне думать, что виноват в этом Роджер Эйлс, продюсер Майка, толстый, шумный, наглый, двадцати-с-чем-то-летний парень, который хохотал, что бы вы ни сказали, даже если это совсем несмешно. Но, как я быстро усвоил, страх вообще был движущей силой телевидения. Особенно развлекательного.

Садясь в поезд из Нью-Йорка в Филадельфию, всю дорогу я прокручивал в голове идеи, над которыми работал, пробовал тасовать слова и так и эдак, пытался придумывать новые шутки. И постоянно боялся, что все может пойти коту под хвост.

Меня пригласили соведущим в шоу Мерва только после восьми эфиров. Майк Дуглас сажал вас в павильон, откуда руководил процессом, с первого же съемочного дня. И с первой же минуты я возненавидел эту манеру общения – строго по сценарию – сидящих рядом людей, делающих вид, что они что-то такое друг о друге знают, этот показушный шоубизовый треп, в который выливаются все разговоры.

Особенно тяжело это давалось комикам. Их задача – заставлять людей смеяться. Но в ситуации, когда все неестественно, они бессильны. Вот у вас есть заготовленные шутки, и вы ждете, что ведущий задаст нужный вопрос, вы в ответ удачно пошутите – и всех порвете. Но сколько уходит нервов, когда вы понимаете, что ведущего занесло совсем не туда – а так чаще всего и бывало – и все ваши старания улетают коту под хвост.

То, что шоу Дугласа выходило днем, создавало дополнительные трудности. Приходилось чем-то занимать себя в кадре: поддерживать женщин-физкультурниц, изображать жонглера или кулинара. Однажды, когда я был соведущим, Эйлс насел на меня: «Завтра будем готовить, с тебя рецепт. Ингредиенты мы обеспечим, а ты расскажешь Майку, что с ними делать».

У меня родилась идея – омлет с желе. «Боже, разве бывают более несовместимые вещи? – подумал я. – Это же РЕАЛЬНО смешно». На следующий день Майк смотрит, как я вожусь со взбитыми яйцами, и кивает с самым серьезным видом. Я объявляю: «А теперь наша начинка – ЖЕЛЕ!» И жду его заразительного смеха, чтобы в ответ блеснуть остроумием. А Майк продолжает кивать, поглощенный желейным омлетом. Пытается запомнить, чтобы потом повторить самому. Опять все коту под хвост.

Как я это ненавидел – эти уступки, унижения, дурацкие ситуации. Когда теряешь контроль и собственное достоинство.

Но, хе-хе, это всего лишь второй этап: улыбайся и терпи!

И вот наконец все завертелось. В октябре 1965 года я выступил в клубе «Бейсин стрит ист», о чем еще полгода назад мог только мечтать. В таком крутом ночном клубе я впервые показывал свой сольный номер, причем весьма успешно. Я открывал вечер перед Tijuana Brass – они как раз входили в моду, и народ на них ломился. Должен сказать, это удивительное чувство, когда забитый до отказа зал, собравшийся ради Герба Альперта и его ансамбля, замолкает при твоем появлении, с интересом слушает и даже смеется. Я очень старался. И номер у меня был хороший. И хотя публика пришла не на меня, я расположил ее к себе.

В «Бейсин стрит ист» меня нашел Боб Беннер. Это был простоватый парень из Техаса, тощий и долговязый, который изловчился стать нью-йоркским продюсером. Среди прочего он продюсировал шоу «Скрытая камера», открыл Кэрол Бернетт и Дома ДеЛуизу. Он пригласил меня на «Эй-Би-Си» в «Шоу Джимми Дина», выходившее в прайм-тайм, тоже его продюсерское детище. У Дина я появился в январе 1966 года и так всем понравился, что меня тут же пригласили на следующий эфир.

Потом меня занесло в чикагский отель «Дрейк» – разительный контраст с тем Чикаго, который я знал, городом одержимых фолком хиппи с Уэллс-стрит. Очень фешенебельное, пронизанное снобизмом место, где даже комикам положено было являться в смокинге. В первый вечер, пока я стоял за колонной посреди зала и ждал, когда меня объявят, какая-то дородная дама, увешанная бриллиантами, тронула меня за рукав и попросила принести воды. «Обязательно, – ответил я, – сразу, как только выступлю».

Вскоре на горизонте снова возник Боб Беннер и предложил пост сценариста и постоянного ведущего программы «Летний мьюзик-холл Крафта», летней замены «Шоу Энди Уильямса». Звездой шоу должен был стать новый кумир американских буржуа Джон Дэвидсон. Съемки начинались в апреле, поэтому уже в марте 1966 года меня ждали в Лос-Анджелесе. Мы закрыли нашу крошечную квартирку на шестом этаже, отдали ключ моей матери и втроем отправились в Калифорнию. Там нам предстояло прожить больше тридцати лет.

В «Летнем мьюзик-холле Крафта» я был «домашним комиком». Ни один выпуск не обходился без меня. Среди постоянных гостей могу назвать группу King Cousins, специальный проект King Family и вокальный дуэт Джеки и Гейл из New Christy Minstrels. Джеки в конце концов вышла замуж за Джона Дэвидсона. Шоу было «молодое», поэтому в гости заходили Ричи Праер и Флип Уилсон, такие певцы, как Нэнси Синатра и Ноэль Харрисон (сын Рекса Харрисона), группы Everly Brothers и Chad & Jeremy.

Джон Дэвидсон, сын баптистского священника, был добродушнейшим созданием. Угодить ему не составляло труда, а расстроить казалось невозможным. Одной из причин этого, как признался он мне через много лет (и это признание поразило меня), могло быть то, что в шоу не осталось ни одной девушки, которую бы он не трахнул. Но в то время мне это даже в голову не приходило.

Я занимался своей работой, писал диалоги. Это было несложно, потому что вначале всегда шло: «Спасибо, Гейл, спасибо, Джон», – и уже от этих двух реплик я танцевал дальше. Если не считать белых брюк, желтых рубашек, полосатых пиджаков и канотье – видимо, так Энди Уильямс представлял родную Айову летом 1890 года, – шоу было довольно приятное. Хотелось верить, что из этого что-то получится.

И в то же время два эти шоу, Джимми Дина и Джона Дэвидсона, мой первый серьезный опыт на сетевом телевидении, открыли мне и другую сторону процесса – все эти многочасовые ожидания, просиживания в пустых телестудиях, пока вокруг все живет своей жизнью, которая вас не касается. В которой вы ничего не понимаете да и не хотите понимать. Время от времени где-то среди софитов голос обращается к кому-то на сцене: «Давай еще раз… Теперь выйдешь справа… Сейчас стой там…» Тягомотина – еще одна движущая сила телевидения.

Это не означало, что страх исчез. Какими бы приятными ни были люди, с каждым новым прогоном страх возвращался. Это очень выматывало, потому что понравиться нужно было всем – актерам, гостям, начальству и персоналу. А потом снова успешно сыграть номер на генеральной репетиции перед теми же людьми (которые один раз все это уже видели), вкупе с техниками и операторами. А впереди еще эфир. Ты уже растратил кураж и энергию, но еще не сделал того, ради чего здесь находишься. Страх и тягомотина. Тягомотина и страх.

Но кое-какую личную выгоду я извлек. Именно в «Летнем мюзик-холле Крафта» дебютировал укуренный почтальон Ал Пауч, в будущем – укуренный метеоролог Ал Слит.

В таком беззубом, пресном, безобидном шоу главный плюс Слита, в моем понимании – а ведь я ибыл Слитом, – состоял в том, что он – нарик. Как и я, он был вечно под кайфом. Именно поэтому он так странно все воспринимал. Конечно, его неотесанность тоже сыграла свою роль. Но конопля все только усугубляла.

Кто знает, чем объясняла странности Ала команда Джона Дэвидсона и огромная зрительская аудитория (в основном консервативный средний класс) – тем, что ему в голову ударяет вино или что он просто тупой как пробка, эдакая ранняя версия Форреста Гампа.

Ноя-то знал, что шутки Ала рождаются в марихуановом угаре. В мозгу того, кто курит траву не переставая, изо дня в день. Я чувствовал себя диверсантом. Убежденным радикалом я не был, и борьба на баррикадах – тоже не мое. Поэтому я радовался всякий раз, когда мой внутренний подрывной элемент был удовлетворен. Хвала небесам, мне удалось вырастить этого зверька.

Эййййййййййй, детка, что случилось? Эни проблемс? Чувак, это Ал Слит, твой укуренный метеоролог со своей укуренной погодой! Начну с концентрации пыльцы в воздухе, по данным Еврейской больницы Лонг-Айленда: одиндватричетырепять, бу-га-га. В аэропорту температура сейчас двадцать градусов. Какой идиотизм! Я не знаю ни одного человека, который живет в аэропорту. В центре города намного жарче. Там ПЕКЛО, чувак.

Подозреваю, что многих удивила погода на выходных. Особенно тех, кто смотрел меня в пятницу. Хотел бы лично извиниться перед бывшими жителями Роджерса, штат Иллинойс. Для них это было как снег на голову!

А теперь посмотрим на наш радар. Ого, радар поймал Митча Миллера! Поем вместе с Митчем, пацаны! (поет) «Бейби… Ответь, ответь мне! Я схожу с ума…» Ой, куда это меня занесло? Ах да, радар уловил полосу грозовой активности, которая начинается в пятнадцати километрах на северо-северо-восток от Секокуса, штат Нью-Джерси, и тянется аж до Висконсина, иссякая в десяти километрах к юго-юго-западу от Фон-дю-Лак. Ну и, кроме того, радар зафиксировал приближение эскадрильи российских МБР, так что кого теперь волнует эта гроза!

Прогноз на сегодняшний вечер: ТЬМА! Ночью будет преимущественно темно, а утром, ребятки, все зальет СВЕТ – и тьма отступит.

С вами был Ал Слит. Не забывайте, народ: даже после самого светлого дня наступает ночь!

На телевидении я появлялся все чаще: «Голливудский дворец», «Вечернее шоу», шоу Перри Комо, Джимми Роджерса и Роджера Миллера, снова съемки у Дугласа и прочая мелочь, благополучно вылетевшая из памяти, – и чем дальше, тем яснее я понимал, что за возможность делать то, что вам хочется, приходится платить. Зритель должен был верить, что вас на самом деле волнует вся эта шоубизовая кухня, что вы тут свой человек, разделяете эти ценности и искренне интересуетесь светскими сплетнями.

Я жил в двух измерениях. Стремясь к респектабельности и мейнстриму, я при этом совершенно не уважал то, чем занимались звезды, что они обсуждали, что восхваляли (или якобы восхваляли) и что приносило им славу. Я наблюдал за другими гостями шоу, сменявшими меня: то же глупое бла-бла-бла, тот же пустой треп, то же заискивание и имитация интереса, которого не было и в помине.

Но именно тут нарисовался главный шанс. Весь этот отстой привел меня к моей конечной цели, к Святому Граалю. Третий этап: я впервые снялся как настоящий актер!

Начать я решил скромно – с маленькой роли в «Этой девушке». Из кожи вон лезть не нужно. Знай получай удовольствие. Меня утвердили на роль агента Марло. Я был уверен, что легко справлюсь. На сцене я был как рыба в воде. Съемки – просто еще одна ступень в освоении актерского мастерства. А озвучивание роли – по сути, продолжение моих реприз. Вы запоминаете реплики и произносите их, жестикулируя, когда нужно. В конце концов, это все то же телевидение. Проще простого.

Были и другие бонусы – например, настоящая работа с режиссерами. В развлекательных телешоу режиссеры, как правило, озабочены только работой камер. А здесь на площадке меня инструктировали Билл Перски и Сэм Денофф, продюсеры Марло Томас, успешные телесценаристы, быстро продвигавшиеся вверх по пищевой цепочке и знавшие, чего хотят.

«Окей, что нужно помнить: ты хотел бы заполучить этого клиента. В прошлом у тебя были проблемы с людьми такого типа, чем и объясняется твоя осторожность, но, как ни крути, счета нужно оплачивать, да еще и жена от тебя ушла. Наверху звонит телефон, но ты не спешишь отвечать, потому что знаешь, что трубку снимет горничная. А в подвальном этаже вспыхивает пожар. Кстати, ты румын по национальности, поэтому ко всему относишься как восточный европеец…»

Вы все это перевариваете, репетируете, а потом наступает ступор.

«Так, попробуй чуть сойти вниз и взять левее, потом спустишься до конца лестницы, поиграешь со светом, но так, чтоб оставаться чуть в тени, и после этого подойдешь к окну. Понятно? Давай еще раз».

И – мотор!

Я пытаюсь не забыть слова, и при этом из головы вылетает все, что стоит за словами и придает образу достоверность: мотивация, характер и так далее. Я следую режиссерским указаниям, но начинаю тормозить, прикидывая, нельзя ли использовать одного из своих персонажей. Но тогда мой герой заговорит чужими словами, а значит, прощай естественность, потому что это не его фразы и их надо как-то обыграть…

Это и естьактерское мастерство.

И у меня НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧАЛОСЬ! Я потерялся в этом огромном океане. Весь мой опыт как ветром сдуло. Я путался и забывал слова. Пытался одновременно выполнять все инструкции. И облажался! Попав впросак, начинаешь сам себя накручивать. Уверенность тает на глазах. Плюс ко всему в мозгу стучит: «Они же меня наняли! И сейчас, наверное, сидят и думают: нам с ним еще три дня работать! Да уж, я реально подкачал. Так опозориться! И это еще не конец позора. Все это покажут по телевидению!»

Я наседал на своего агента насчет кастингов, и предложения поступали одно за другим.

Проходил я кинопробы и в сериал «Мэнли и мафия». Мафию представлял Энтони Карузо, обладатель мгновенно узнаваемого лица, сыгравший миллион гангстеров. Состав актеров был прекрасный. Я пробовался на роль Мэнли, частного детектива-недотепы – такого американского Жака Клузо. Комический персонаж, которого совсем несложно сыграть. Не бог весть какая задача. Этот сериал должен был все решить. Стать моим трамплином. Моим билетом к славе.

Но я и тут провалился. Как и во всех остальных случаях. Все пробы заканчивались полной неудачей, каждый раз – одно позорище. «Эта девушка» была только первой в череде нервных потрясений. Я оказался махровым профаном. Какой уж тут «Оскар»?.. Какой Голливуд у твоих ног, надрывающий животы от смеха?.. Второй Дэнни Кей? Второй Джек Леммон? Забудь. Тебе до них как до Луны.

Было такое чувство, будто я попал в аварию и мне оторвало обе ноги. То, о чем я мечтал с детства, чего хотел, когда сидел затаив дыхание в затрапезном темном кинотеатре на окраине Гарлема; то будущее, которое я считал своим неотъемлемым правом, растаяло в воздухе как утренний туман.

Между тем второй этап, который должен был завершиться, выполнив свою миссию, эта ракета носитель, обреченная рухнуть на землю, когда моя кинокарьера взлетит в космос, – вот она-то, наоборот, уверенно шла в гору, крепла и набирала обороты. Для всех вокруг я был комиком на взлете карьеры, достигшим всех мыслимых профессиональных вершин. А на самом деле мне было страшно, я был растерян. Появилось чувство неудовлетворенности, которое постепенно станет невыносимым.

Объективно 1967 год был очень успешным. В феврале вышел мой первый альбом «Карикатуры и пародии», который стал золотым. Его номинировали на «Грэмми», с небольшим перевесом он уступил Биллу Косби, очень достойному сопернику. Я выступал в лучших ночных клубах страны. Меня начали приглашать в Вегас. Летом я снялся еще в одном шоу под названием «Поехали!» – это была летняя замена «Шоу Джеки Глисона», включавшая четырнадцать эпизодов. (С тех пор «Поехали!» стало фирменной фразой Глисона. Вариант «На Луну, Алиса!» оказался не таким удачным.) Тем летом я был звездой шоу. Вместе с Бадди Ричем и Бадди Греко.

Становилась все заметнее и моя неадекватность. Каждый день я приходил в студию с ниткой индейских бус из ракушек и новым значком. Однажды я надел значок с надписью: «Морская пехота клепает Освальдов», что очень возмутило Бадди Греко. (Впоследствии он станет совсем другим и будет смотреть сквозь пальцы на человеческие слабости, но в те времена он был очень непростым человеком, весьма консервативным.)

В шоу «Поехали» мне приходилось и петь – втроем с обоими Бадди мы исполняли «Это был очень хороший год». От реприз и подводок к ним разило нафталином, мы делали банальные номера в пошлых костюмчиках. Уровень фальши и лицемерия начинал меня напрягать. Унылые развлечения со скучными людьми, которые кое-как влачили свою жизнь. Безликое стандартное шоубизовое смотрилово для американского среднего класса. Чем острее я это ощущал, тем болезненнее воспринимал свои актерские неудачи, тем глубже осознавал, что происходит что-то совсем не то. Что я оказался не в том месте, не с теми людьми и решаю не те задачи.

Потом было «Шоу Эда Салливана». Это ужасное, ужасное шоу Салливана, камера пыток для комиков. Я очень долго сопротивлялся, но они предлагали все более соблазнительные условия, обещали не резать мой материал, как проделывали со всеми комиками, невзирая на их статус. И вот в 1967 году я наконец пришел к Салливану. Как я думал, на своих условиях.

Самая изощренная пытка в «Шоу Эда Салливана» состояла в том, что оно выходило в прямом эфире. Вторых дублей здесь не было. Если вы облажались, это видела вся Америка. Если мистер Пейстри ронял тарелки или Джеки Мейсон показывал Эду средний палец, уже ничего нельзя было переснять, вырезать или перемонтировать. Извиняться было бесполезно.

Что еще очень напрягало: зрители в студии тоже знали, что шоу идет в прямом эфире. Знали, что это шанс попасть в телевизор, оказаться в одном кадре с Джо Луисом, Джеймсом Кэгни или одной из тех знаменитостей, о которых Эд писал в своей дурацкой колонке. Половина зрителей приходила по специальным приглашениям. Привилегированная публика. Если вы дилер «Линкольн-Меркюри» на Лонг-Айленде, то получаете десять билетов и приглашаете людей, которым хотите пустить пыль в глаза. Все одевались в самое лучшее. Не только вы, но и публика были как на витрине.

Под прицелом камер зрители очень зажаты. Они не позволяют себе расслабиться и стараются удержаться от смеха – этой естественной спонтанной реакции. Каждый думает: «Я лучше подожду, пока все начнут смеяться, и тогда дам себе волю. Буду как все. А то если прысну: „Ха-ха-ха, оххха-хааа-хааа, господи-твою-мать-оборжаться“, а никто и не пискнет, то облажаюсь по полной». Для комика хуже не придумаешь.

Ну и, наконец, чтобы мало не показалось, сам Салливан. Во время вашего номера Эд стоит с правой стороны сцены. Он остается за кадром, но сцену не покидает. На комика зрители почти не смотрят, их взгляды прикованы к Салливану – все ждут, рассмеется ли он. А он не смеялся никогда.

Сложите все это – и получите кладбище смеха. Нести юмор в массы в таких условиях – сродни агонии. Больше шансов рассмешить мавзолей.

В том, что касается сцены, я человек левополушарного склада, я всегда любил порядок. Я был одержим идеей, что все должно быть продумано до мелочей и быть строго на своем месте. И никогда не нервничал. А вот у Салливана нервы у меня зашкаливали. Поначалу я считал, что дело в непредсказуемости, невозможности все контролировать. Но очень быстро понял: причина в том, что шоу культивировало (казалось, даже преднамеренно) движущую силу сетевого телевидения – страх.

Я останавливался в отеле «Американа» (сейчас «Шератон») на углу 52-й улицы и Седьмой авеню. Прогуливался пешком – мой «последний километр» – по Бродвею до служебного входа в театр на 53-й улице. Прямо у входа был гастроном, где я покупал две банки «Рейнголда», четко зная свою норму. Заметно не будет, но поможет немного расслабиться. Однако от нервозности это не спасало.

Сейчас здесь, в Театре Эда Салливана, снимают шоу Леттермана. Иногда, попадая в Нью-Йорк, я специально прогуливаюсь по этим местам, прохожу «последний километр» до служебного входа на 53-й улице. И даже через сорок лет я испытываю страх и нервничаю до рвотных позывов.

Бывали моменты и похуже. Шоу выходило по воскресеньям в восемь вечера. Поскольку генеральная репетиция начиналась примерно с часу до двух, приходить полагалось рано утром – как раз в то время, когда нормальные люди идут в церковь. Приходилось выбирать: церковь или Салливан. В итоге вы просиживали часов десять-двенадцать, чуть не накладывая в штаны от страха, пока вас не выпускали в прямой эфир перед пятьюдесятью миллионами отрыгивающих, пердящих, полусонных американцев, которые только что проглотили обильный воскресный обед. Самая скучная часть страха и тягомотины.

Но и тут был свой маленький лучик света. Эд узнал, что я ирландец из Нью-Йорка и католик. От физических мучений, переживаемых на шоу, это меня не избавило, но дало мне некоторое преимущество: мои номера не кромсали и уж тем более не выкидывали после прогона, что случалось даже с самыми большими звездами комедийного жанра. Близкие к Салливану люди говорили моему агенту – уж не знаю, правда это или нет, – что я был его любимым комиком.

Однажды во время шоу, едва я закончил номер, он подозвал меня к себе, в правый угол сцены. Это считалось большой честью. Мы обменялись дежурными фразами, а потом он ни с того ни с сего заявляет: «Вы католик!» И обращается к зрителям, указывая жестом на диковинного клопа, стоящего рядом: «Поприветствуем его! Он католик!»

Эд любил представлять гостей как-нибудь эдак. Однажды перед выходом моего друга, испаноязычного певца Хосе Фелисиано (еще одного воспитанника клуба «Оу гоу гоу»), он произнес: «Хочу, чтобы вы как следует поприветствовали нашего следующего гостя – Хосе Фелисиано! Он слепой, и он пуэрториканец!»

Но настоящей вехой моей карьеры в «Шоу Эда Салливана» стал эфир, в котором я догонял шимпанзе, катавшихся на роликах. Воспоминаний хватит до конца жизни: «Шимпанзе разъезжали на роликах, а я за ними гонялся».

Невзирая на страх, у Салливана я позволял себе вещи дерзкие и отчаянные. Обычно комики обкатывали свои номера в клубах, проверяя, как их принимают, а потом показывали у Салливана. Я же сначала пробовал материал на съемках, а в случае успеха выходил с ним в клубе.

Случались и неудачи. Однажды я пришел вместе с братом. Пэт ни разу в жизни не выступал перед публикой. Человек с хорошо подвешенным языком, по жизни так и сыплющий шутками, он понятия не имел, как смешить людей за деньги. Я набросал сценку, реанимировав старого персонажа времен дуэта Бернса и Карлина – продажного сенатора по имени Фребиш. Пэт изображал журналиста, который берет у меня интервью. Мы сели за стол так, чтобы он мог подсмотреть вопросы, если вдруг забудет.

План был следующий: после вступительного слова Эда лидер оркестра Рэй Блок сыграет короткую мелодию, а потом вступит Пэт: «Добрый вечер, с вами… (какое-нибудь стебное имя для шоу), сегодня у меня в гостях сенатор Фребиш…»

И вот Эд произносит свой текст, и… Рэй Блок забывает, что должен играть. А мы с Пэтом сидим в прямом эфире перед пятьюдесятью миллионами зрителей, и пауза затягивается, кажется, месяца на два. Я шиплю: «Давай! Не молчи!» Пэт в полной прострации: а где же музыка? Проходит еще месяц – и наконец он открывает рот. Конечно, номер с треском провалился. Скажу честно, смешного было мало.

С другой стороны, в Вегасе все проходило тип-топ. У меня была программа – фактически весь альбом 1967 года, – причем уже обкатанная, так что проблем никаких. Все, что от меня требовалось, – это «включиться» и отработать свое. Я был привлекательным, умным, умел себя показать, носил красивый двубортный пиджак. Симпатичный, но не какой-то неотразимый красавец, аккуратная стрижка, поджарая фигура. Плюс умение говорить. Я рассказывал то, что у меня хорошо получалось. Умел пародировать разных людей – радиоведущих, всяких телевизионных дам, – говорить их голосами. Я был товаром в красивой упаковке, легким и забавным. Умел давать зрителям то, чего они хотели, и столько, сколько им было угодно.

Хотя, пожалуй, не совсем так. Когда я впервые выступал в Вегасе в 1966 году, это было в клубе «Фламинго» на разогреве у Джека Джонса, в контракте очень строго оговаривалось время моего пребывания на сцене: девятнадцать минут. Я подумал: «Что за херня, девятнадцать минут! Я первый раз в Вегасе. Такое важное событие. Если все пойдет хорошо, я не уйду, пока не отработаю до конца!»

Зал фантастический, и в общей сложности я провожу на сцене двадцать две минуты, на три минуты нарушая контракт. Я возвращаюсь в гримерку, а там меня уже ждет человек-гора с недвусмысленной выпуклостью под пиджаком. Очень медленно и спокойно он объясняет мне, что три мои лишние минуты обошлись владельцу «Фламинго», мистеру Икс (имя вылетело из головы), в какую-то охуенную шестизначную сумму (сейчас это было бы в десять-пятнадцать раз больше). Они целыми днями подсчитывали до копейки, сколько казино зарабатывает каждую минуту. Человек-гора дает понять, что впредь мне лучше не разочаровывать мистера Икс. Я не питаю иллюзий насчет того, что это значит. Должностные обязанности этого волосатого мамонта – устранять артистов на разогреве, которые выступают дольше девятнадцати минут, и вывозить их куда-нибудь в пустыню. Хотя я c детства был знаком с суровой жизнью улиц, так страшно мне не было еще никогда. С тех пор я ни разу даже на наносекунду не превысил лимит в девятнадцать минут.

Фактически я мог выступать ровно девятнадцать минут, ровно двадцать девять минут или ровно тридцать девять. К тому времени я был уже суперпрофессионалом. Я мог выполнить любую прихоть. На раз-два.

Просматривая списки моих выступлений в 1966–1967 годах, натыкаюсь на такие названия, как «Фламинго», «Кокосовая роща», «Голливудский дворец», «Шоу Перри Комо», «Шоу Джеки Глисона», «Озеро Тахо», «Шоу Дина Мартина» и так далее. По плану следующая остановка на этом маршруте: я меняю имя на Джеки Карлин, покупаю белые туфли, золотые цепочки и кольца на мизинец – и вуаля, я устроился в жизни.

Но в глубине души сомнение не просто посеяло свои семена – оно уже дало побеги. Сомнение вызывало все: мое актерство, мои цели, сам выбор пути – не такого уж легкого, постоянное ожидание вознаграждения за то, что я такой славный, умный и веселый. Но не за то, что я Джордж Карлин.

Было еще кое-что, чего я не мог не замечать, но не знал, как это изменить. Это было напрямую связано с выбором пути, по которому я летел вперед, с теми сомнениями и неудовлетворенностью, которые он у меня вызывал.

После того как распался дуэт Бернса и Карлина, мы с Брендой все время проводили вместе. Она посвятила себя мне и моей карьере. Она вникала во все детали, занималась логистикой, бронировала поездки, вела бухгалтерию, предлагала свои идеи. Она была моей референтной группой, все вечера проводила в клубах, где я выступал, независимо от того, сидел ли в зале один человек или все было забито. Она радовалась моим успехам, была рядом и держала меня за руку, когда все шло хуже некуда. Мы вообще часто держались за руки.

Во время гастролей в нашей жизни мало что менялось. Вставали мы не раньше одиннадцати-двенадцати, завтракали, вместе смотрели телевизор. Если хотелось посмотреть город, выбирались ненадолго прогуляться. Мы были несколько стеснены в средствах – денег у нас водилось не так много. Но мы были беззаботны, совершали безумные поступки и оставались на одной волне, как и в самом начале.

Накануне родов меня не было рядом с Брендой в Дейтоне. Когда я прилетел, Келли уже появилась на свет, и, стоя на лестнице, я фотографировал ее, когда ей было всего несколько минут от роду. К сожалению, мне пришлось тут же уехать и вернуться к гастролям. Я понимал, что Бренда очень расстроилась.

Но она на этом не зацикливалась. Келли было всего два с половиной месяца – к этому времени они уже вернулись в Нью-Йорк, – когда Бренда собрала вещи и они приехали ко мне во Флориду. Это было первое путешествие Келли. И следующие три года мы прожили почти так же, как раньше, за исключением того, что теперь нас было трое. Мы все время были вместе, в дороге или дома, в Нью-Йорке. И, как и раньше, Бренда была моим менеджером и бухгалтером, соавтором и утешителем.

Однажды в марте 1966 года, на следующий день после нашего приезда в Лос-Анджелес, я был занят работой по подготовке «Летнего мюзик-холла Крафта». Бренда осталась одна с Келли, которой тогда не было и трех лет. Внезапно она ощутила себя не у дел. Она никого не знала. Ей некуда было пойти. И она напилась.

У нее начались ужасные мигрени – явный признак стресса и напряжения. Но я пропустил этот звоночек. Да и Бренда не сидела сложа руки. Она пошла волонтером в больницу и тут, в Лос-Анджелесе, решилась на один серьезный шаг – стала брать уроки пилотирования. Она всегда мечтала попробовать, но раньше мы не могли себе этого позволить. Она сдала экзамены, стала профи. Но она привыкла делиться со мной своими достижениями, а тут делиться было не с кем – меня не было рядом. Я был слишком занят. И вместо ожидаемого повышения самооценки она только глубже застряла в обидах. И снова напилась.

В первом доме, где мы купили квартиру, жила одна женщина, модель. Работала она время от времени, а больше сидела дома. Она стала заходить к Бренде, они много общались и выпивали. Я узнал об этом далеко не сразу, я тогда многого не знал или не осознавал. Я как-то стремительно оказался слишком занят. Возможно, я и не хотел ничего знать и особо не вникал. Марихуана этому способствует.

Бренда привыкла повсюду со мной ездить, делать все вместе со мной и для меня. А теперь у меня был менеджер, были агенты и помощники, которые занимались организацией выступлений, бронированием и финансами. Они заняли ее место. Позже она как-то призналась, что в 1967 году был момент, когда она не смогла поставить свою подпись. Просто не смогла написать слова «Бренда Карлин». Она теряла свою личность. И пила.

Пока я разъезжал или просиживал целыми днями в какой-нибудь долбаной телестудии, ей приходилось быть для Келли и матерью, и отцом. Потом я появлялся дома с кучей подарков: «Папочка дома! Готова играть?» А Бренда оказывалась в роли домашнего тирана, того, кто говорит «нет». Пора спать. Пора в школу. Она ненавидела эту роль. Поэтому пила.

Я не помню, когда привычка Бренды выпивать превратилась в нечто большее, чем просто привычка. Но помню, что мы начали ругаться. Она говорила, что чувствует себя мебелью, что я прохожу мимо нее, как будто ее не существует. Я не понимал, о чем она. Просто проглатывал это. Сначала нужно осознать свои чувства, а уж потом можно отрицать их или вытеснять. Было много ситуаций, когда я в силу разных причин не понимал, что со мной происходит. Мне казалось невероятным, что есть люди, которые умеют раскладывать все по полочкам.

Мы замечали за Келли некоторые странности. Иногда по утрам она спала на полу, а не в своей кровати. Для нас оставалось загадкой, в чем дело. А еще Келли не хотела видеть меня по телевизору. Она опускала глаза, чтобы не смотреть на экран. Почему-то для нее это было невыносимо. Причин мы не понимали.

Между мной и Брендой существовала особая связь, и нам не нужно было уговаривать себя: «Ради ребенка мы всё выдержим, у нас всё получится». Мы чувствовали себя одним целым. И никуда нам было от этого не деться, что бы с нами ни происходило. Когда все как-то утихомиривалось, нам по-прежнему было очень хорошо. На трезвую голову, что случалось, как правило, по утрам, она вела себя вполне адекватно. Обещала мне: «О, я приду посмотреть». И все это были только цветочки. Я бесконечно курил траву. Она пила, чтобы не отставать, и не мне было обвинять ее в этом.

Вот такой расклад: успешная молодая пара, куча денег, красивый дом в Беверли-Хиллз. Травы сколько хочешь. Море алкоголя. И прекрасная дочь, которая не может смотреть на то, чем занимается и чем зарабатывает ее отец.

Я всегда говорил, что у Келли старая душа. Может быть, уже тогда, четырех лет от роду, ей хватило мудрости почувствовать, что моя беговая дорожка ведет в никуда. И я понятия не имею, как с нее соскочить.