Войти в систему
Войти с помощью соц. сетей:
«Война в своем буквальном значении, – писал Клаузевиц (1780–1831, немецкий военный теоретик и историк, генерал-майор прусской армии. Участвовал в войнах с Францией в 1806–1807, 1812–1815 гг. (в 1812–1814 гг. на русской службе). – Ред.) в труде „О войне“, – это бой… Необходимость воевать очень скоро привела людей к специальным изобретениям, чтобы обратить заложенные в них преимущества в свою пользу: в результате способ ведения войны претерпел огромные изменения; но как бы она ни велась, ее концепция остается неизменной, а сражение – это то, что составляет войну… Сражение определяло все, что относится к оружию и снаряжению, а они, в свою очередь, изменяли способ ведения военных действий; поэтому между этими двумя элементами существует взаимосвязь».
Здесь включена вся технология войны: с одной стороны, инструменты, а с другой – их использование. Первое охватывает вооружения и их организацию, второе – операции и политику. Куинси Райт (1890–1970, американский политолог, исследователь войн. – Ред.) описывает технологию войны как «искусство подготовки военных инструментов для того, чтобы справиться, причем наименьшей ценой, со всеми возможными врагами и использовать имеющиеся военные инструменты в самых эффективных сочетаниях против фактического врага». И к этому он добавляет: «С точки зрения подготовки технология – это проблема типа оружия, материала и организации. С точки зрения использования – это проблема мобилизации, стратегии и тактики».
Хотя в самом обширном смысле слово «оружие» включает в себя все принадлежности войны – морские, сухопутные и воздушные вооруженные силы нации, – в этой работе я собираюсь придерживаться его более ограниченного значения – а именно вооружений и вспомогательных средств, с помощью которых ведутся сражения и войны. «Военный инструмент, – дает определение Куинси Райт, – это материал или социальная общность, используемые государством для уничтожения или контроля путем угрозы или насилия над другим государством или для того, чтобы отразить подобное разрушение или контроль». А контр-адмирал Брэдли А. Фиске (1854–1942, видный теоретик развития ВМС США. – Ред.) пишет так: «При использовании для защиты или нападения любое средство становится оружием – оружие есть просто инструмент для военной цели». Лично я предпочитаю даже более ограниченное определение – а именно инструмент с ударной мощью. Так что щит или шлем – не оружие, несмотря на то что являются средствами защиты; точно так же корабль, танк или самолет сами по себе – не оружие, потому что они – не более чем суда или движущие средства для перемещения оружия. Тем не менее разграничительные линии между ударом, защитой и перемещением очень расплывчатые, и поскольку механизация ударной мощи оружия продолжается, то и эти границы становятся все более слабыми.
Для того чтобы проследить развитие вооружений, проще всего будет начать с начала, с боя между двоими невооруженными людьми – то есть между бойцами, чье единственное оружие – их руки, ноги и зубы. Сразу же станет видно, что защита, удар, удержание и передвижение – это тактические элементы боя. К ним можно добавить моральные элементы (волю, стойкость и способность запугать), а позднее, когда бойцы примутся бросать камни, – экономический элемент снабжения: вначале снабжение метательными средствами (боеприпасы), потом людьми и, наконец, продовольствием.
В свою очередь, эти элементы можно наделить «ударной мощью»; потому что дух врага можно подорвать криками, вызовом и актами рассчитанной жестокости, а его желудок – разрушениями, опустошением и блокадой.
Имея это в виду, интересно отметить, что, например, в XI в. анафема, отлучение от церкви и запрет на причащение – все это виды морального оружия – были по своей «ударной мощи» куда более страшными, чем оружие общепринятого типа, и что в войне 1914–1918 гг. организованная Антантой блокада была самым мощным из всех использовавшихся «вооружений», приведших к коллапсу Германию и ее союзников.
Безоружный человек тактически куда хуже оснащен, чем многие из животных, будь то травоядные или плотоядные. У него нет ни силы быка, ни шкуры носорога, ни зубов и челюстей тигра. И все-таки он победил их, потому что более разумен. Как показала борьба с животным миром, как только человек принялся делать оружие, он своей ловкостью и умением превзошел даже самых свирепых из диких животных; на конец оставим плодовитых – кролика, крысу, кровососущих и бактерий, – а не могучих, как его самые страшные враги. Даже сегодня наука, созданная человеком, все еще не может справиться с ними. Так что по-своему воспроизводство (плодовитость) – это тоже оружие, и притом такое, которое обладает самой высокой способностью к выживанию.
Принимать ли библейскую историю или теорию Дарвина о происхождении человека – большой разницы нет, ибо, Адам ли проживал в Эдеме или человекообразная обезьяна в джунглях – в любом случае они были невооруженными, – без своего превосходящего разума – его высшего оружия – человек мог не выжить. В свою очередь, его тактическая слабость должна была стимулировать его хитрость, заставляя развиваться, пока из оборонительного существования жертвы человек не смог перейти к наступательной жизни охотника. Как заметил Томас Карлейль (1795–1881, британский публицист, историк и философ, выдвинул концепцию «культа героев» – единственных творцов истории. – Ред.): «Дикий анимализм – ничто, изобретательный спиритуализм – все». Поэтому я считаю, что Анри Бергсон (1859–1941, французский философ, представитель «интуитивизма и философии жизни». – Ред.) был прав, приписывая появление человека – человеческого существа – «к периоду, когда было изготовлено первое оружие, первые инструменты». И Карлейль придерживается того же мнения, когда в Sartor Resartus вкладывает в уста воображаемого профессора такие слова: «Человек – это животное, пользующееся инструментами… самое слабое из двуногих! Для него сокрушителен вес в три квинтала (мера веса, метрический квинтал равен 100 кг, неметрический британский квинтал равен 45,36 кг (100 английских фунтов) и др. – Ред.); молодой бычок на лугу швырнет его в небо, как какую-нибудь тряпку. Тем не менее он может использовать инструменты, может изобретать инструменты: с их помощью гранитная скала превращается перед ним в легкую пыль; он придает форму расплавленному железу, как будто это какая-то мягкая паста; моря – это его гладкая скоростная дорога, ветер и огонь – его неутомимые боевые кони. Нигде не найдешь его без инструментов в руках; без инструментов он – ничто, с инструментами он – все».
Так что же тогда было его первым инструментом и оружием? – ибо вначале индустрия и война были одним целым, как и сегодня, когда снова склоняются к единству. Как Льюис Мамфорд (1895–1990, американский историк, социолог и философ техники. – Ред.) утверждает в своем труде «Техника и цивилизация», многие полагают, что «первым эффективным инструментом… должен быть камень в человеческой руке, выполняющий функцию молотка». Однако есть и возможная альтернатива. Предшествовало ли появление огня ручному каменному молотку? И еще, не спускались ли Тор и Прометей с небес рука об руку? – потому что соударение нескольких камней друг о друга – это самый простой способ извлечения искры. Как пишет доктор Николаи: «Не домашние животные, а огонь – вот что делает человека властелином мира. Когда человек впервые заставил солнечную энергию, хранящуюся в растениях, взорваться и зажечь огонь, он открыл для себя новый источник мощи, и это придало ему такой головокружительный толчок к превращению энергии, что мы вполне имеем право говорить о том, что дела приняли новый оборот, и датировать обретение власти над природой моментом овладения первым огнем». Мамфорд пишет во многом то же самое: «Прометей – тот, кто принес огонь, – стоит у начала человеческих завоеваний: ибо огонь не облегчил переваривание пищи, но его пламя отгоняло хищных животных, а в тепле, окружавшем огонь в холодные времена года, стала возможной активная социальная жизнь вместо скучивания в стадо и безделья в зимнюю спячку».
Есть и альтернатива. В течение десятков тысяч лет первобытный человек наверняка наблюдал таких землеройных животных, как зайцы, выскакивающих и прячущихся в свои норы. Это могло привести к выкапыванию нор своими руками или с помощью морских раковин, камней и кусков костей либо обломков дерева для того, чтобы поймать в ловушку дичь.
Таким образом, имеем три возможных источника происхождения инструмента или оружия – молоток, огонь и лопата. Нельзя сказать, что именно из них может претендовать на приоритет, и все же все три их функции – ударять, жечь и устраивать ловушки – со времени своего появления неуклонно и ускоренно развивались в войне.
Как только появились инструменты и оружие, невозможно представить себе, чтобы какое-либо племя или народ долгое время оставались невооруженными, ибо без оружия члены этих сообществ были бы очень скоро истреблены. Это означает, что быть вооруженным значило быть наделенным способностью к выживанию – условие, которое до сих пор остается в силе и которое, как мы увидим, глубоко повлияло на историю.
Далее, как только племена вооружились – то есть завладели инструментами, – уже можно было поддерживать внутри их закон и порядок. Как писал Макиавелли (1469–1527, итальянский мыслитель, историк и писатель. Наиболее известный труд – «Государь», его основная идея – сильная власть в государстве, для упрочения которой допустимы любые необходимые меры, в частности: «Если элита враждебна народу, надо заменить ее элитой, преданной своему народу, ибо элиту заменить можно, а народ заменить нельзя». – Ред.): «Не может быть хороших законов, если нет хорошего оружия, и там, где есть хорошее оружие, там должны быть хорошие законы». Иными словами, оружие стало прародителем полицейской силы, и, чтобы не дать полицейскому повода восстать против порядка, который он защищал, законы, на которых базировался этот порядок, должны быть приемлемы для этого полицейского. Таким образом, скорее с помощью вооруженной силы, чем благодаря сельскому хозяйству, мы уже видим, как человек ступил на путь цивилизации – в направлении установления общества законопослушного, а не только производящего продовольствие.
Веками сельскохозяйственные орудия и военное оружие должны были оставаться идентичными. Эта идентичность не ограничивалась самыми примитивными условиями культуры, ибо в Первой книге Царств (13: 19–21) мы читаем: «Кузнецов не было во всей земле Израильской, ибо Филистимляне опасались, чтобы евреи не сделали меча или копья. И должны были ходить все Израильтяне к Филистимлянам оттачивать свои сошники, и свои заступы, и свои топоры, и свои кирки, когда сделается щербина на острие у сошников, и у заступов, и у вил, и у топоров, или нужно рожон поправить». Так что израильская армия Саула и Ионафана была вооружена плохо: «Поэтому во время войны не было ни меча, ни копья у всего народа, бывшего с Саулом и Ионафаном, а только нашлись они у Саула и Ионафана, сына его» (Там же, 13: 22).
И позже можно найти много параллелей этому событию, потому что в 1940 г., когда великий страх перед вторжением охватил Англию, на его ранней стадии фермерские работники и прочие вооружились вилами, топорами и гаками для обламывания ветвей, чтобы сразиться с германскими парашютистами, коли те спустятся с небес.
Типичный пример вооружения народа в ходе восстания – кратковременное, но весьма драматичное восстание Мазаньелло против испанских властей Неаполя в 1647 г. О нем мы читаем следующее: «Солдаты шли со своими вынутыми из ножен мечами, мушкеты и аркебузы их были взведены, и шли те, кто были вооружен подобным образом пиками и флажками… деревенский народ стремился в город в огромных количествах… вооруженный сошниками, вилами, лопатами, пиками и другими инструментами… Не было там женщин… отставших в своем рвении и пыле: они собрались в огромных количествах, вооружившись кочегарными лопатами, железными клещами, вертелами и другим семейным инвентарем… Можно было увидеть даже самых малых детей с палками и дубинками в руках, угрожающих благородным людям и призывающих своих отцов к битве». (Мазаньелло был убит наемными убийцами, подосланными испанским вице-королем Аркосом, и позже (1648) испанцы подавили восстание. – Ред.)
Из этого можно разглядеть, что многообразие видов потенциального оружия было неисчислимо, потому что в бою можно было использовать все, чем можно было бить, и все, что можно было метать и бросать во врага. Невзирая на это, в практических целях массу всего оружия можно сгруппировать в два главных класса – а именно ударное и метательное (включая метательные устройства), причем первое использовалось для ближнего боя, а позднее и для боев на дальних подступах. Из первого класса наиболее распространенными были дубина (палица), булава, копье, меч, топор, пика и штык, а из второго – праща, метательное копье (дротик и др.), стрела, стрела арбалета, ядро, пуля, бомба и артиллерийский снаряд. Одно можно называть индивидуальным или одиночным оружием, оружием, чья ударная сила происходит от человеческих мускулов; другое есть дуалистическое оружие, которое приводится в движение механической или химической энергией – натяжением, скручиванием и взрывом. Хотя есть некоторые виды оружия, которые не попадают ни в один из этих классов, например лассо, болас (приспособление для ловли скота) и трубка для запуска отравленных стрел, две главные вторичные группы таковы: 1) огонь, удушающие вещества и яды; 2) капканы, западни, силки, сети и подкопы. Грубо говоря, одни можно называть «химическим оружием», а другие – «оружием военной хитрости».
Мощь и ограничения, присущие большинству из этих инструментов войны и, более конкретно, одиночному и дуалистическому оружию, можно классифицировать под следующими заголовками: 1) радиус действия; 2) ударная мощь; 3) точность прицеливания; 4) плотность огня; 5) портативность. Эти термины можно охарактеризовать следующим образом:
1. Радиус действия. Чем больше досягаемость или диапазон воздействия оружия, тем быстрее можно ввести в дело его ударную мощь.
2. Ударная мощь. Чем больше ударная мощь оружия, тем более эффективным будет наносимый удар.
3. Точность прицеливания. Чем точнее можно нацелить оружие – то есть бросить или запустить, – тем вероятнее будет поражение цели.
4. Плотность огня. Чем больше число наносимых ударов, запущенных снарядов или ракет в данный отрезок времени, тем большим должен быть эффект.
5. Портативность. Чем легче переносить, буксировать или перемещать оружие или орудовать им, тем быстрее оно будет приведено в действие.
Из них первую можно назвать доминантной характеристикой – то есть характеристикой, которая доминирует в бою. Поэтому роли, которые играют все другие виды оружия, следует привязывать к доминирующему виду. Иными словами, оружие с наивысшим радиусом действия должно рассматриваться как центральный фактор в комбинированной тактике. Таким образом, если группа воинов вооружена луками, копьями и мечами, то ее тактика должна формироваться вокруг стрелы; если пушкой, мушкетами и пиками, тогда вокруг пушки; а если самолетами, артиллерией и винтовками, то вокруг самолета.
Доминирующее оружие не обязательно должно быть более мощным, более точным, более смертоносным или более портативным. Это оружие, которое за счет его превосходящего радиуса действия может быть приведено в действие первым и под защитным прикрытием которого все другие виды оружия в согласии с их, соответственно, мощью и ограничениями могу быть введены в бой. Далее, чем выше ударная мощь, точность наведения, плотность огня и портативность, тем более доминирующим становится это оружие. Так, поскольку сегодня из всех видов оружия бомбардировщик обладает наибольшим радиусом действия и потому, что его ударная мощь огромна, а портативность велика, он является доминирующим оружием. Обозначим против этих достоинств следующие ограничения: низкая точность прицеливания и низкая плотность огня самолета как защитника этого оружия. Второй фактор возникает из-за предела бомбовой нагрузки, потому что самолет, как только его бомбы сброшены, должен возвращаться на свою базу для перезагрузки. Если преодолеть эти недостатки, тогда самолет стал бы тем, что мы именуем «главным оружием» – то есть оружием, обладающим монополией на боевую мощь. Время от времени такое оружие появлялось, но его эффективное царствование обычно было коротким. Так, мы увидим, что «греческий огонь», пушка, броненосец и винтовка в некоторых обстоятельствах либо достигли, либо почти подошли к своему идеалу.
Эти характеристики мощи оружия необходимо держать в уме, когда дело касается тактики – то есть комбинированного применения оружия. Это использование привносит проблему защиты, удержания – способности стоять твердо или остановить врага, а также проблему передвижения.
Будучи безволосым и практически не имея шкуры, из всех животных человек – наименее защищенное существо, и, поскольку в течение очень продолжительного времени он был объектом охоты, а не охотником, его проблема защиты намного старше эры изобретения оружия.
Делая себя невидимым, добывая свою пищу в ночное время, живя в пещерах и на деревьях, развивая голос, а затем и слова как моральное оружие и одеваясь в шкуры, человек тем самым использовал все эти приемы как свои первые защитные средства.
Поскольку он жил в состоянии непрерывной войны, ему приходилось постоянно быть в готовности к бою, а жизнь проходила в режиме постоянной обороны. Поэтому его первой деревней было защищенное поселение, построенное на болоте, на острове, на краю озера или на вершине холма. Позднее человек стал окружать свои поселения стенами, строить замки, крепости, Великие Китайские стены и линии Мажино. Он делал это ради того, чтобы прочно стоять и тем самым отражать своего врага до тех пор, пока не кончится запас продовольствия или пока он сам не будет готов воевать за пределами укреплений. Таким образом, недоступная деревня, обнесенное рвом поселение, город за стенами и, наконец, укрепленная страна стали не только военными базами, но и центрами цивилизации.
Эта защитная идея переносится и на поле брани: поначалу, несомненно, в форме палки или свежей шкуры, использовавшихся для того, чтобы отражать удары, а позднее, когда появляются разные инструменты – при изготовлении щитов, шлемов и, наконец, доспехов, пока мы не дойдем до средневекового воина, покрытого броней с головы до ног (cap-à-pie) – некий человеческий аналог южноамериканского броненосца или океанического ракообразного лобстера, – и еще позже – до танка.
Вряд ли стоит доказывать, что при равенстве всех других параметров человек, вооруженный только мечом, не может соперничать с человеком, вооруженным мечом и щитом. Это просто значит, что защищенная наступательная мощь превосходит незащищенную наступательную мощь. Только необходимо перенести этот трюизм на шаг вперед, чтобы понять, что, когда отряд людей заменяет одинокого бойца, если он будет разбит на две группы – одна наступательная, а другая – оборонительная, последнюю можно организовать в оборонительную базу для первой, чтобы было откуда действовать – то есть своего рода «гавань», из которой можно отправляться и в которую можно возвращаться. Таким образом, устанавливается первичное тактическое деление между бойцами: они делятся на тех, кто может лучше наносить удары, и на тех, кто может лучше отражать их. Одна группа бьет, а другая защищается; одна перемещается, а другая отстаивает свои позиции.
Как досягаемость или радиус действия – доминирующие характеристики наступательного оружия, так скорость и мобильность в нападении являются доминирующими параметрами самого наступления. Процитируем генерала Ллойда:
«Первая проблема тактики должна быть в следующем: как можно расставить заданное количество солдат, чтобы они могли передвигаться и действовать с наибольшей скоростью; ибо от этого, главным образом, зависит успех всех военных операций.
Любой армейский командир в бою может всегда предчувствовать передвижения менее быстрого противника и вводить в бой большее количество солдат, чем может иметь в данном месте противник, хотя и уступая в численности. Это в целом должно принести решительный и гарантированный успех».
Первое радикальное изменение в мобильности пришло с приручением лошади и ее использованием в войне либо в качестве тягловой силы в боевых колесницах и снабженческих повозках, либо в качестве ездовых лошадей в кавалерии. Как мы увидим далее, эта инновация совершила революцию в военном деле, ибо вручила военачальнику две различные группы бойцов: подвижную силу для оказания давления на противника и стабильную силу, чтобы оказать сопротивление противнику. Из этого события фактически проистекает и другое: мобильная сила разделилась на два отряда: поисковый и ударный, а стабильная сила – тоже на два отряда: сдерживания и защиты. До недавних пор эти группы были представлены легкой кавалерией, тяжелой кавалерией, пехотой и артиллерией; сегодня это – авиация, танки, пехота и артиллерия, включая «летающую артиллерию», то есть бомбардировщики.
Движение названо «душой войны», что есть правда, ибо движение так же связано с организацией, как радиус действия с мощью, – это основополагающий элемент. Таким образом, когда энергия, благодаря которой совершались военные передвижения, вырабатывалась мускульной силой, потому что мускульная энергия лошади больше, чем человека, тактическая организация строилась вокруг этого животного. Это оставалось аксиомой в течение всего того времени, пока радиус действия и плотность огня были ограничены, и только с введением нарезной винтовки сдерживающая мощь пехоты стала настолько большой, что кавалерийские атаки прекратились, потеряв смысл. Когда это произошло, что имело место в XIX в. (в ХХ в. вплоть до Второй мировой войны конница ограниченно применялась, но в основном для развития успеха после прорыва обороны противника. – Ред.), тактическая организация стала затухать. Она была основана не на мощи ради движения, а на способности ударить; поэтому плотность огня для военного организатора стала всем и вся.
Приход двигателей внутреннего сгорания ввел в практику новый источник энергии, во много раз более мощный, чем та, которой обладали человек и лошадь. И с военной точки зрения столь же важным стало изобретение замкнутой гусеничной ленты, потому что это позволило транспортному средству с двигателем внутреннего сгорания перемещаться во всех направлениях по сравнительно гладкой земной поверхности. В совокупности со способностью нести броню была создана «пуленепробиваемая лошадь», называемая танком, и так как его мощь движения была намного больше, чем у пехотинца, вся существовавшая военная организация должна была моделироваться вокруг него, танка. Таким образом, если бы военный организатор следовал этой жизненно важной идее задолго до того, как разразилась Вторая мировая война, он бы сконструировал не только танки – боевые пуленепробиваемые вездеходные машины, – но также и вездеходные машины для снабжения. Он бы не просто подумал о том, чтобы таскать артиллерию с помощью бронированных или небронированных тракторов, но и установил бы свои пушки на пуленепробиваемые гусеничные машины. Далее, он бы пересадил в подобные машины свою пехоту. Короче, он создал бы свою новую модель армии вокруг двигателя внутреннего сгорания, брони и гусениц, как армии мускульного века войн создавались с ориентиром на лошадь, доспехи и колесо.
Как мы увидим дальше, этого сделано не было, потому что люди еще не догадывались, что движение – это главный элемент организации.
Таковы в нескольких словах ингредиенты оружия – мощь и ограничения оружия и организаций, в которых они выражаются. Поэтому от них я теперь перейду к общему влиянию оружия на историю.
В этой проблеме самым первым надо признать, что цивилизации имеют циклический и повторяющийся характер. Поэтому от них я перейду к главному влиянию оружия на историю. Хотя каждая из цивилизаций обладает индивидуальностью, все они проходят через схожие фазы рождения, роста, упадка и дезинтеграции, в каждой из которых война играет доминирующую роль. Как отметил Куинси Райт, «в то время как животная война потребовала сотни тысяч лет, чтобы породить важные эволюционные изменения, цивилизованная война породила заметные перемены в течение веков – изменения, которые были зафиксированы на этапах цивилизации. Эти вызванные войной изменения были прежде всего связаны с этапами цивилизаций, в рамках которых они имели место быть. Все цивилизации не отказывали себе в войнах, находясь в молодом, зрелом и старом возрасте. Главной функцией войны, очевидно, было обеспечить эти чередования в жизни цивилизации».
Поначалу война объединяет народ, но в итоге она людей разъединяет. До тех пор пока является инструментом перемен, она, как плуг, вспахивает социальную почву и тем самым создает более плодородное поле для перемен, которые в нем прорастут. Поэтому чем продолжительнее и чем деструктивнее война, тем масштабнее перемены, которые следуют за ней. Но когда за каждым изменением следует война, то в конечном итоге возникает военное царство, в котором господствует военный образ мысли. Тогда политика становится инструментом войны, ибо, как отмечает Мамфорд, «в процессе своего превращения в хозяина солдат помогает создать расу рабов». Перемена – то есть рост – это в конце – на завершающей стадии устанавливается упадок, за которым следует дезинтеграция. Такова основа, на которой плетется ткань вооружения.
От циклов цивилизации я обращусь к истории, к непрерывной и бесконечной истории, в которой эти циклы – всего лишь главы, и, изучив ее, попытаюсь продемонстрировать влияние, которое оказывало оружие в ходе исторического развития.
При просмотре истории как единого целого или любого исторического периода первое, что замечаешь, – это тот факт, что события объединяются двойственным лейтмотивом – мира и войны. Далее, за немногими исключениями, мир – это чуть больше, нежели период зарождения и приготовления к войне. Это было замечено многими историками и философами, и, в частности, Уильямом Джемсом (1842–1910, американский философ и психолог, один из основателей прагматизма. – Ред.). «Каждый современный словарь, – пишет он, – должен извещать, что понятия „мир“ и „война“ означают один и тот же предмет, то потенциальный, то действующий. Можно даже справедливо утверждать, что интенсивная, резкая, агрессивная подготовка какой-то нации к войне есть настоящая война, постоянная, непрекращающаяся; и что битвы – это только вид общественной проверки мастерства, обретенного в течение „мирных“ интервалов».
Второе, что поражает нас, – это характер изменений войны при гражданском прогрессе и убеждениях, развивавшихся из основополагающей идеи в каждом культурном цикле. Так, во времена Средневековья война предписывалась и обозначалась религией, в основе которой был духовный мир, в то время как сегодня она определяется наукой, в основе которой лежит материальный мир.
И третье, что нас удивляет, хотя поначалу не столь очевидно, – это то, что как война изменяется через прогресс в гражданской сфере, так и гражданский прогресс также меняется под влиянием войны – между ними существует взаимная связь. Далее, война – это один постоянный фактор в своих изменениях, потому что будет ли изучаемый период преимущественно религиозным, коммерческим или индустриальным, какой бы ни была его политическая и социальная система, война в нем всегда присутствует. Можно иметь перед собой все возможные общества – теократическое, атеистическое, плутократическое, коммунистическое, демократическое, автократическое и т. д., но до сих пор не удалось отыскать ни единого общества без войн. И опять, в то время как религиозные, политические, экономические и моральные системы не только изменяются, но и временами полностью исчезают (хотя меняется и военная система), война не исчезает никогда. За исключением коротких периодов истощения сил, эволюция оружия и средств ведения войны была непрерывной и прогрессивной, то есть не стояла на месте. Кроме того, изобретательность, всегда стимулировавшаяся войной, дошла до того, что стала воспитывать культуру. По этому поводу Мамфорд сказал: «Как далеко мы зайдем, демонстрируя факт, что война стала главным распространителем машин?»
Если мы взглянем на свидетельства деятельности человека, периоды мира и войны идут один за другим быстрой и закономерной чередой. Обычно они выглядят как бурные всплески и затишье на поверхности социального океана, и все-таки время от времени внезапный торнадо конфликта сталкивается с мировым кризисом, революционным по своим результатам. Эти всемирные штормы возникают не только благодаря рождению какой-нибудь новой религиозной, экономической или социальной идеи, но временами также благодаря какому-нибудь свежему приобретению в области вооружений. Так, как утверждают Пик и Флер, по всей вероятности, великий кризис в Европе, разразившийся между XV и XIII столетиями до н. э., был вызван приходом из Центральной Азии лошади и меча.
Как заявляют эти два историка, в начале 2-го тысячелетия до н. э. кинжал из меди, использовавшийся в Эгейском регионе, дал начало короткому мечу наподобие кортика, более длинному оружию, и из бассейна Эгейского моря он распространился по всей Центральной Европе. «Кортик имел очевидную ценность для пеших воинов, но верхом на коне рубящее оружие было более полезным, и мы считаем, что у всадников позднего бронзового века кортик уступил место мечу».
Что стало причиной этого огромного потока воинов (индоевропейцев. – Ред.), хлынувших из степей Евразии в Индию, Европу, Месопотамию, Египет и, возможно, Китай, – неизвестно. Согласно одной гипотезе, это произошло из-за климатических изменений, а другая предполагает, что эти воины «научились пользоваться конем, и, когда они объединили это со знанием металла, их мощь в завоевании и организации труда оседлых земледельцев возросла в огромной степени… В поддержку второго предположения говорит подтверждение распространения в это время лошади в Индии, Месопотамии, Египте и Европе… (Индоевропейские (арийские) племена первыми в 4000–2500 гг. до н. э. приручили лошадь в степях и лесостепях между Днепром и Алтаем. Это способствовало их мобильности и дало решающее превосходство над соседними народами, что и привело к быстрому изменению этнического облика Европы, Ближнего и Среднего Востока, Индии, Центральной Азии и др. – Ред.)
Приход лошади в Египет, видимо, был связан с изменением характера этой страны, ее переходом от самодостаточной, автономной экономики к экономике обширной империи с сильными военными и торговыми операциями, которые отличали правление царицы Хатшепсут и фараона Тутмоса III. Соответствующий обмен идеями привел, вероятно, к знаменитой попытке Эхнатона (Аменхотепа IV) основать универсальную религию…
Рост числа конных копьеносцев и меченосцев в Центральной Европе привел к вытеснению молота или боевого топора, являвшихся типичным оружием степняков, доминировавших в горнодобывающем районе Словакии в течение значительного времени. Новое оружие, использовавшееся всадниками, вероятно, представило более широкие возможности для завоеваний и организации, а Венгерский бассейн Дуная стал настоящей плавильной печью ряда культур…»
Хотя многое из сказанного в основном зиждется все-таки на археологических открытиях, но остается гипотетическим, если сравнить с убеждением, что оно несет с собой аналогичный мировой кризис. Так, как мы увидим далее, оружие македонцев вкупе с гением Александра Великого, сокрушив в IV в. до н. э. Персидскую империю Ахеменидов, привело к возникновению эллинского культурного периода и, когда Рим завоевал то, что сегодня представляет Ближний Восток, глубоко повлияло на его судьбу. И к тому же, как мы увидим спустя пять столетий, именно вооружение готов стало одним из главных факторов в гибели старой Западной Европы (Западной Римской империи). Еще позднее именно вооружение Восточной (Византийской) Европы (Восточной Римской империи) обеспечило ее существование вплоть до 1453 г., когда другое новое оружие (скорее подавляющее численное превосходство турок-османов. – Ред.) не только провозгласило ее конец, но также и конец средневековой цивилизации во всей Европе. Наконец, когда мы шагнем в нынешний век, то увидим, что вновь и вновь именно изменения в вооружении радикально революционизировали военное искусство, а в данный момент создают социальные, политические и экономические проблемы, способные трансформировать всю существующую цивилизацию.
Тогда, если война, которая по своей сути есть проблема вооружений, была огромным катализатором в истории, можно задать вопрос: существуют ли такие вещи, как законы, принципы или общие правила, которые руководят развитием мощи оружия? Этот вопрос я и собираюсь сейчас исследовать.
Поскольку вооружение – это материальная субстанция, его развитие, по существу, – это промышленная и научная проблема, проблема как количества, так и качества. Так, например, если две противостоящие силы будут вооружены идентичным оружием, тогда при равенстве других вещей более многочисленная победит менее многочисленную. Этот математический принцип, как мы увидим, соответствовал демократическому веку – веку, последовавшему за Французской революцией, – и был главным фактором роста массовых армий. Это было выражено господином Ланчестером в его книге N-Square Law («Закон n-ной степени»). «Боевая мощь двух противоборствующих сил, – пишет он, – равна, когда равны квадраты количественной силы, умноженные на боеспособность их индивидуальных подразделений». Поэтому «…боевая мощь вооруженной силы может в широком смысле считаться пропорциональной ее численной мощи, умноженной на боеспособность ее индивидуальных подразделений…».
«В качестве примера сказанному выше, – пишет он, – представим себе армию в 50 000 человек, сражающуюся по очереди с двумя армиями численностью соответственно 40 000 и 30 000, к тому же одинаково вооруженных; в этом случае их силы будут равны, так как (50 000)2 = (40 000)2 + (30 000)2. Если, с другой стороны, две меньшие армии получат возможность соединиться, тогда армия в 50 000 станет слабее, ибо боевая мощь противоборствующей стороны, 70 000, уже не будет равной, а фактически станет сильнее почти в два раза – а именно в пропорции 39 к 25».
Вторая часть проблемы, видимо, впервые была четко сформулирована Фридрихом Энгельсом, и, несмотря на его социализм, характер его определения аристократичен; потому что, согласно его утверждению, качество побеждает количество, а не простое большее количество побеждает меньшее – это определение очень хорошо подходит для аристократического века. Энгельс стремился показать, что «сила – это не просто акт воли, но и требование весьма реальных условий перед тем, как она начнет работать, в частности инструментов, из которых совершенный превосходит несовершенный; что, кроме того, эти инструменты надо создать, а это означает в то же самое время, что производитель более совершенных инструментов, обычных вооружений, побеждает изготовителя менее совершенных».
Этот трюизм проистекает напрямую из пяти характеристик вооружений, перечисленных ранее в этой книге; все же, насколько мне известно, Энгельс первым изложил это как фундаментальный принцип в производстве оружия. Хотя очевидно, что мысль, что хорошее оружие предпочтительнее плохого, столь же старая, как и история применения оружия. Прогресс же в производстве оружия широко зависел от случая или отдельного гения – скорее гражданского, чем военного, – значительно больше, чем от коллективной научной работы. «Похоже, – писал лорд Бэкон, – что до настоящего времени люди полагались больше на бородатого козла в хирургии, или на соловья в музыке, или на птицу ибис в некоторых областях физики, или на крышку котелка, которая открывается для артиллерии, или в целом на шанс, или на что-то еще, чем на логику изобретений с помощью науки и искусства».
Если бы это было не по причине отсутствия прогресса у человека, было бы невозможно объяснить, что, хотя такое важное военное изобретение, как уздечка, относится еще к началу бронзового века, тем не менее седла не были известны в Европе до IV в. н. э., а потом оставались без стремян до правления императора Маврикия (582–602). (Седло со стременами изобрели ок. 300 г. до н. э. китайцы, поскольку были плохими наездниками, а с гуннами и другими бороться было надо. Гунны восприняли это изобретение и принесли его после 375 г. в Европу. Наличие стремян давало возможность наносить мощный удар копьем (не считая других преимуществ). – Ред.)
Вообще, только в военное время трудность, которую вполне можно было бы предвидеть, пробуждает изобретательский гений солдата. А потом, как часто бывает, как только опасность миновала, это изобретение забывается. Вот вам пример: в 54 г. до н. э. бритты применяли горячие глиняные ядра для того, чтобы поджечь лагерь Цезаря. В 69 г. н. э. зажигательные снаряды применялись при штурме Плаценции; в 630 г., когда Магомет устроил осаду Таифа (Эт-Таиф. – Ред.), защитники прибегли к помощи нагретых снарядов; в 1579 г. Стефан Баторий, король Польши (Речи Посполитой), ввел в практику раскаленные пушечные ядра, а в 1782 г. плавучие батареи д’Аркона и большая часть испанского флота были уничтожены раскаленными снарядами, которыми их обстреливали батареи Гибралтара. Тем не менее, насколько мне известно, зажигательные снаряды не признавались постоянным оружием войны вплоть до появления авиации.
В Первую мировую войну подобный бессистемный и не продуманный заранее процесс настолько сильно меня поразил, что я изложил свои взгляды на ход развития оружия в официальном документе, озаглавленном «Секрет победы». В нем я писал:
«Орудия или вооружения, если подобрать правильные, формируют победу на 99 %… Стратегия, командование, руководство, мужество, дисциплина, снабжение, организация и все сопутствующие моральные и физические элементы войны – ничто в сравнении с превосходством оружия – в лучшем случае на их долю падает один процент, что делает все возможным…
В войне, особенно в современных войнах, войнах, в которых оружие меняется очень быстро, можно быть уверенным в одном: никакая армия 50 лет назад в любой конкретный момент времени не имела бы ни малейшего шанса против армии, существующей на сегодняшний день… Обратите внимание на следующие примеры:
1. Наполеон был неизмеримо более великим полководцем, чем лорд Реглан; и все-таки лорд Реглан в 1855 г. разбил бы любую армию, которую повел бы против него Наполеон, потому что солдаты лорда Реглана были вооружены штуцерами с пулями Минье.
2. Через одиннадцать лет после Инкермана (в Инкерманском сражении 24.10 (5.11) 1854 г., несмотря на беспримерные мужество и героизм русской армии, превосходство союзников (англичан и французов) в вооружении (штуцера) привело к срыву намеченной цели и большим потерям русских: свыше 10 тыс. против ок. 6 тыс. у союзников. – Ред.) Мольтке разбил бы армию лорда Реглана наголову, но не потому, что был более великим полководцем, чем лорд Реглан, а потому, что его солдаты были вооружены игольчатым ружьем. (Игольчатое ружье (у пруссаков системы Дрейзе) не требовало раздельного заряжания (унитарный бумажный патрон). Это позволяло быстро перезаряжать ружье, в т. ч. лежа. Применение игольчатых ружей Дрейзе в прусской армии в австро-прусской войне 1866 г. явилось одной из главных причин поражения австрийской армии (имевшей штуцера с раздельным заряжанием.). – Ред.)
В нынешнюю войну перед нами был ряд ярких картин, промчавшихся перед нашим носом одна за другой так быстро, что весьма сомнительно, многие ли из нас прочли правильно, что они собой предвещали – а именно что войну выигрывает как раз машинная сила, а не человеческая… что война – это прежде всего вопрос вооружения и что сторона, которая сможет усовершенствовать свое оружие быстрее, – это сторона, которая, скорее всего, и выиграет войну».
Несмотря на этот трюизм, англичане и французы настолько не были расположены мыслить по-научному, что между 1919 и 1939 гг. было сделано очень мало для того, чтобы формировать их армии следуя этой простой истине. В 1940 г. результатом этого стали Дюнкерк и падение Франции.
Даже если бы британцы обладали небольшой качественной армией в треть от того количества, которое было отправлено во Францию, была бы вероятность не получить никакого Дюнкерка и были бы неплохие возможности устроить немцам Седан. (Автор имеет в виду окружение и капитуляцию французской армии Наполеона III в районе Седана в 1870 г. – Ред.) Но если бы у британцев была более крупная армия, в несколько раз превышающая ту, что они высадили, разгром во Франции можно было бы оттянуть, но маловероятно, что его можно было предотвратить в принципе.
Причина этого отсутствия предвидения состояла в том, что между двумя войнами развитие французской и британской военной мощи было ненаучным: 1) потому что не было понято, что война в западной цивилизации эндемична; и 2) так как, очевидно, французский и английский Генеральные штабы забыли о том, что на протяжении всей истории эволюция вооружений подчинялась закону, который я назову законом военного развития.
Общеизвестно, что человек находится под влиянием своего окружения и что если бы он сознательно не стал к нему приспосабливаться, то оно приспособило бы его под себя без его на то ведома. Это понятие обобщено в законе эволюции, который, попросту говоря, означает, что тем, кто быстрее и идеальнее приспосабливается к материальным, интеллектуальным, моральным и физическим переменам, легче выжить. То же самое применимо к истории военных организаций, являющихся коллективными формациями: цивилизация – это их окружение, и армии обязаны приспосабливаться к ее изменяющимся фазам, чтобы оставаться готовыми к войне.
Когда цивилизация больше зависела от грабежа соседей, нежели от торговли, как это происходило во времена Средневековья, когда дорог мало и к тому же они были не пригодны для колесного транспорта, военная мощь зиждилась на коннице. Когда эту эпоху сменила более стабильная сельскохозяйственная эра, доминирующим родом войск стала пехота. Наконец, после прихода индустриальной революции, когда производство росло и росло и было основано на научных знаниях и изобретательстве, стало заранее известно, что для того, чтобы выжить в войне, армии должны следовать примеру и становиться все более и более механизированными. Но этого с ними не произошло по причине летаргии и рутины.
Из этого закона можно вывести принцип, который я буду именовать постоянным тактическим фактором, суть которого в следующем: всякое повышение мощи оружия нацелено на уменьшение опасности для одной стороны с увеличением такой опасности для другой. Поэтому любое усовершенствование вооружений в конечном итоге сталкивается с контрусовершенствованием, которое нейтрализует данное улучшение: эволюционный маятник боевой мощи, медленно или быстро, колеблется от атаки к защите и назад в гармонии с темпами гражданского прогресса; каждый цикл колебаний в измеримой степени исключал опасность. Таким образом, в дни каменного века, когда прогресс просто застыл на месте, развитие оружия тоже было медленным и, можно сказать, соответствовало времени. Сегодня условия изменились диаметрально, ибо гражданский прогресс настолько интенсивен, что существует не только опасность, но и уверенность в том, что никакая армия в мирное время не может полностью чувствовать себя по-современному оснащенной. Это значит, что в военное время эволюция будет исключительно быстрой, и поэтому армия, которая морально лучше подготовлена отвечать тактико-техническим изменениям, будет обладать огромным преимуществом перед всеми другими.
В качестве примера необходимо лишь упомянуть удивительные германские кампании, которые предшествовали вторжению в Россию в 1941 г. Они были выиграны не массовыми армиями, а, напротив, сравнительно малыми силами высокомобильных, обладающих большой ударной мощью войск. Так, в самой решающей из этих кампаний – а именно против Франции – немцы, оказалось, использовали десять танковых (а также 7 моторизованных. – Ред.) дивизий, и нечего сомневаться в том, что они и стали главной причиной падения Франции. Это отчасти согласуется с незначительным количеством германских потерь в живой силе, которые, как сообщалось, составили 27 074 человека убитыми, 111 034 человека ранеными и 18 384 пропавшими без вести: в целом 156 492 человека, или меньше двух третей (ошибка автора – несколько больше одной трети. – Ред.) от числа британских потерь во время битвы на Сомме в 1916 г. (Всего в битве на Сомме англичане и французы потеряли 794 тыс. убитыми и ранеными (из них англичане 453 тыс., французы 341 тыс.). В кампании же 1940 г. потери союзников были огромными. Только французы потеряли 84 тыс. человек убитыми и 1 млн 547 тыс. пленными. Британские экспедиционные силы потеряли убитыми, пропавшими без вести и пленными свыше 68 тыс. человек, капитулировали и были пленены армии Нидерландов (10 дивизий) и Бельгии (23 дивизии). – Ред.)
От наступления к обороне, а затем обратно в наступление – это нормальный ритм тактического развития, и именно такой ритм всегда оказывал глубочайшее влияние на формирование исторических событий. Как отмечали Куинси Райт и другие авторы, превосходство наступления над обороной оказывало благоприятное воздействие на политическое воссоединение, в то время как превосходство обороны над атакой приводило к политическому расколу. Кроме того, затягивая войну, оборона способствовала увеличению объема разрушений не только физических, но и моральных. И наконец, «важность успеха в войне за выживание государств заставляла повсеместно вводить воинскую дисциплину и организацию во всей цивилизации», пока в конце концов не воцарялось состояние тотальной войны, в котором главный продукт индустрии – это оружие. Когда достигается такое финальное состояние дел, война из средства для завершения становится самим завершением. Ценность выживания становится стоимостью смерти; и морально и политически победитель и побежденный приносят в жертву друг друга на том же самом алтаре, взывая к одному и тому же богу.
Войти с помощью соц. сетей: