Последствия расправ

Убийства имели большой резонанс. Так, «злые языки» по поводу преследований членов Учредительного собрания говорили: «Ленин начал, Колчак кончил». Ведь в результате белые тем самым уравняли себя с матросами, бессудно убившими «учредиловца» Ф.Ф. Кокошкина 7 января 1918 г.

Трагедия негативно отразилась и на имидже белогвардейской власти. Так, старший адъютант коменданта Ставки штабс-капитан Б.Г. Четыркин указал ЧСК Висковатова: «…23 декабря… приезжий казак доложил о трупах за Иртышом, у которых собирается публика и агитирует против Правительства. Приняты меры к их погребению…»

«Учредиловец» же Колосов писал: убийства «…положили грань между правительством Колчака и прогрессивными общественными элементами… Даже представители умеренной демократии (включая либералов – ред.), считавшие Колчака чуть-что не «русским Вашингтоном», чувствовали себя смущенными».

И расплачиваться за расправы пришлось очень скоро. Сразу после них начались восстания в оплотах эсеров – Алтайской, Енисейской, Иркутской, Томской губерниях, Амурской области, и т. д. И это неслучайно: на востоке России их поддерживали больше, чем в общем по стране, о чем свидетельствуют итоги выборов в Учредительное Собрание.

По словам Колосова, представителя Енисейской губернии в Учредительном Собрании, «гибель Фомина произвела в Сибири потрясающее впечатление».

Причем именно Енисейская губерния, от которой избирался Н.В. Фомин, очень скоро стала одной из самых проблемных для Колчака из-за распространения там партизан. Что не случайно: вспомним, как он свергал Советскую власть в Сибири. И убийство Фомина по сути означало расправу и с его избирателями.

Также убийство его, видного кооператора, ввергло Колчака в войну со средним бизнесом, во многом определявшим настроения зажиточных сибиряков. В результате колчаковцы уподобились выпоровшей себя унтер-офицерской вдове, срубив финансово-экономический сук, на котором они сидели.

Что сыграло важную роль в крахе Колчака. С этого момента кооператоры стали переходить в оппозицию, чему способствовало, как мы видели по делу Фомина, оказываемое на них давление. Благодаря чему они на своей «шкуре» убедились, что произошедшее с ним не было случайным. В результате они стали финансировать антиколчаковских подпольщиков и партизан.

Кроме того, большинство социалистов, эсеров и меньшевиков объявили Колчаку войну. Причем многие отказались и от борьбы против красных. Колчака признали лишь немногие правые эсеры, не отражавшие мнения большинства сибиряков. Среди них 12 «учредиловцев», включая Павлова и Лотошникова, воспротивившихся пробольшевистскому развороту своих коллег во главе с Вольским.

Расправа вызвала большой резонанс и за границей. Используя случившееся, «учредиловцы» нанесли непоправимый урон зарубежному имиджу Колчака, агитируя против него перед иностранцами, и немало в этом преуспели. И расправы вернулись ему бумерангом сразу в нескольких «измерениях».

Гутман – Ган констатитрует: «этот материал печатали все противобольшевистские органы печати Соединённых Штатов и на Дальнем Востоке и т. д.». Историк П.Н. Зырянов пишет: «Общественность была потрясена, иностранные дипломаты немедленно довели случившееся до сведения своих правительств» Колосов писал: расправа так всколыхнула общественные круги, что русский посол в Париже В.А. Маклаков вопрошал: «правда ли, что в Омске произошла варфоломеевская ночь» над «учредиловцами»?

В частности, он направил «Секретную доверительную телеграмму послу в Париже министру иностранных дел И. Сукину 18 января 1919 г. № 99 Левые партии в агитации против Колчака широко пользуются слухом о расстреле левых членов Учредительного Собрания. Между тем, об этом мы ничего не знаем. Благоволите сообщить, в чем правда и имена погибших».

На это последовал быстрый ответ через МИД… Гинса с изложением уже известной официальной версии. И утверждением: «часть офицерства и казачества реагируют на большевизм склонностью к самочинным расправам». Однако он признал: «По сравнению с большевистским террором правонарушения ничтожны, однако могут подрывать доверие власти».

Также Гинс извещал Париж: «Учреждена следственная комиссия, чтобы выяснить виновных, с коими будет поступлено по строгости закона. Произошедшее не отразилось на полном единении правительства с блоком общественности». (Хотя, как мы знаем, всё было ровно наоборот. Зачем тогда Гинс лгал, ставя Маклакова в еще более неудобное положение? – ред.)

Адмирал принимает меры укрепления законности в военных кругах. Совет Министров для той же цели усиливает гражданскую власть, увеличивает кадры милиции и восстанавливает органы сельского управления». Однако в ответ на эти заверения Гинса Маклаков продолжал сообщать об усилении левой агитации из-за декабрьских расстрелов.

И 23 января 1919 г. министр юстиции телеграфировал в Париж о «вредности» случившегося «для авторитета и устойчивости власти». Что говорило и о степени единства самого правительства с учетом приведенного выше мнения Гинса.

При этом Старынкевич не исключал в переписке с МИД возможность осуществления мести военных членам Учредительного Собрания.

Что же касается резонанса от случившегося, то избранные российским населением парламентарии с точки зрения иностранцев считались легитимными представителями власти в России. Соответственно, убийства выглядели попыткой избавиться от опасных конкурентов.

В результате произошедшее ухудшению отношения иностранцев к Колчаку. Тем более, что Фомин имел наработанные связи с чехословацким руководством в Сибири, и был другом будущего сибирского командарма Р. Гайды. Который вступил с Колчаком в конфликт и возглавил против него ноябрьский мятеж 1919 г. во Владивостоке, опираясь и на друзей Фомина. Разумеется, дружба с ним не была основным мотивом его действий, но, «подпитывала» их.

Также Фомина хорошо знали и другие иностранцы. Так, «17 июля Фомин посетил в Иркутске консулов (стран Антанты – ред.), передав им официальное приветствие Временного Сибирского правительства, заверяя, что оно «решило в единстве с союзниками продолжать борьбу до победного конца с общим врагом Германией».

Причем «кумулятивный» эффект от его убийства усилился после проведенного Колосовым расследования, частично напечатанного газетами. И он лично распространил их среди высокопоставленных иностранных представителей в Сибири. Так, Колосов с этой целью встречался «с американским консулом Гаррисом… беспомощными оказались русские граждане перед бесчинствовавшими русскими же властями. Когда кто-либо из нас чувствовал, что совершается злое дело и нужно предпринять срочные меры, дабы предотвратить его, то прежде всего являлась мысль броситься за помощью к иностранцам.

Обычно из этого ничего не получалось, кроме унижения, но беспомощность представлялась столь вопиющей, что за содействием к ним, особенно к чехам, обращались постоянно. К иностранцам ходили и протестовать против творимых на их же глазах и при их попустительстве безобразий. С этой целью попал и я (январь 1919 г.) к Гаррису, по убеждениям правому, крупному финансовому дельцу, имеющему в Омске торговую контору, связанному с местными торгово-промышленными кругами. Меня просила пойти к нему жена Девятова, желавшая апеллировать к американскому общественному мнению.

Этот визит казался задевающим чувство национального достоинства, но я не счел возможным отказать Девятовой, стремившейся огласить шире весть о трагедии.

Гаррис принял радушно.… я развернул перед ним картину массового избиения невинных людей и не жалел слов и красок, чтобы охарактеризовать поведение генералов, особенно Иванова-Ринова. Гаррис слушал меня сочувственно и сокрушенно качал головой… Он хотел сказать, что это ужасно, что перед убийствами содрогнется Америка, что он доведет до американского правительства и общественного мнения обо всем сейчас услышанном, и о роли командования, но он желает знать, произошло ли это по приказу Колчака».

Колосов «указал ему, что это не делалось личным распоряжением Колчака, хотя… центральным лицом являлись не «колчаковцы», а сам верховный правитель».

Данное посещение Колосов считал неудачным. Гаррис сочувствовал адмиралу, но своими обвинениями он, будучи избранным народом членом Учредительного Собрания, бросил на него тень, развенчивая имидж Колчака как «русского Вашингтона».

И Колосов внес свою лепту в изменение американской позиции к гражданской войне в России – от участия в боях против Красной армии на севере до выражения «сочувствия» оппозиции Колчаку. Чему способствовали убийства в Омске.

И личная роль Колчака в этом была для иностранцев уже не столь важна – главное, что он демонстрировал неспособность контролировать ситуацию даже среди своих генералов.

При таких условиях поддерживать его США, а с ними и другие иностранцы, не могли. Тем более, что дальнейшие действия Колчака и его соратников, бесчинства последних, столкновения с ними американцев (об этом автор расскажет в последующих публикациях) лишь подтверждали необходимость пересмотра к ним отношения США и их союзников.

А 29 апреля 1919 г. Колосов сообщил подробности трагедии членам британской правительственно-парламентской комиссии во главе с «профессором Персом. На встрече присутствовали представители гражданского управления и представители политических партий Енисейской губернии.

Колосов решил «воспользоваться присутствием посланника демократической Англии, как его рекомендовали, чтобы развернуть перед ним картину творящихся ужасов и указать на их виновников, а также показать, какую роль играли сами союзники. Помог мне управляющий губернией (Троицкий), написавший профессору мою характеристику, что я – депутат Учредительного Собрания, заставившую его быть ко мне внимательным».

(это важный момент, свидетельствующий, что представители гражданской власти не были настроены к Колосову лично и «учредиловцам» вообще враждебно – ред.)

…я рассказал профессору о судьбе моих товарищей (депутатов – ред.), включая Фомина, одного из организаторов переворота (антисоветского) и уполномоченного премьер-министра Вологодского, убитого лицами, с которыми он совершал переворот».

И чтобы он не верил, что убийство было «самосудом». Виновники его гибели и его убийцы – в Омске на высоких постах – генералы Иванов-Ринов и Матковский».

И Колосов сравнил их действия с репрессиями красных против членов Учредительного Собрания. Тем самым он низвел «белых рыцарей» на уровень большевиков, против которых боролась Великобритания. Одновременно это демонстрировало иностранцам чистоту «учредиловцев» по сравнению с их врагами слева и справа.

И на основании данной трагедии Колосов заявил, что белый террор «у нас это обычное явление и люди гибнут массами по приказу власть имущих. Я привел целый ряд фактов усмирения повстанцев генералом Розановым…» и о бессудной расправе Красильникова с городским головой Канска эсером Степановым по ложному обвинению в организации восстания и при отсутствии на него обвинительных документов.

Причем Колосов сделал акцент на том, что «Перед тем как на Степанова набросили петлю, он крикнул: «Да здравствует Учредительное Собрание». Что для колчаковцев служило дополнительным доказательством его вины.

Единственной возможностью для Колчака реабилитироваться было проведение объективного следствия и наказания виновных. Однако он ее упустил. Расследование затянулось почти на восемь месяцев и в итоге «гора не смогла родить даже мышь», поскольку никто перед судом не предстал.

Были и другие не менее пагубные для Верховного Правителя последствия данной истории: такие результаты следствия в сибирской столице давали карт-бланш на повторение подобного по всей Колчакии.

Кроме того, убийства Фомина и Ко перечеркнули один из любимых тезисов белогвардейской пропаганды относительно того, что белый террор был лишь ответом на террор красный. Как мы знаем, в репрессиях против белых, которыми бы те могли хоть как-то оправдать произошедшее, эсеры в 1918 г. не отметились.