Итоги работы ЧСК

Несмотря на свою медлительность и избирательную активность в отношении фигурантов дела, ЧСК Висковатова спустя полгода после ее создания завершила расследование.

26 июня и 6 июля 1919 г. «стрелочников» Барташевского и Черченко, официально обвинили в убийстве. Заметим, что их ЧСК допрашивала так, словно давая ей время обдумать показания. Например, Черченко впервые дал показания лишь 24 февраля 1919 г. И его допрашивал весь состав ЧВК, включая Висковатова.

Возможно, подобное нерациональное использование времени и вообще ресурсов не позволило ЧСК за семь месяцев своего существования «пообщаться» с Сейфуллиным и найти свидетеля Гульдбиновича, упомянутого Черченко. Показательно, что следователи не провели ни одной очной ставки для выяснения истины, требуемой при наличии противоречивых показаний.

По сути, комиссия, получив достаточно материалов, остановилась в одном шаге от предъявления обвинений Бобову, Иванову, Сабельникову и Бржезовскому, допустивших вопиющие нарушения закона.

Чего не произошло. ЧСК продолжала доказывать «самосуд», «вешая» его на «стрелочников», хотя по мере хода следствия эта версия фактически была опровергнута. Так, она постановила: «…Барташевский по собственному усмотрению (явное выгораживание его начальников – ред.) взяв из тюрьмы восемь арестантов…, привел их к Гарнизонному собранию и присоединил к судимым военно-полевым судом лицам, всех 13 человек отвел на левый берег Иртыша, где умышленно, при содействии бывшей под его начальством команды, лишили их жизни выстрелами из винтовок и ударами штыков».

Заметим, что в документ не попали зафиксированные на трупах сабельные следы. Вероятно, потому, что тогда пришлось бы искать еще одного убийцу, способного потянуть за собой более высокопоставленных лиц.

ЧСК отмела «оправдания» Барташевского относительно вынужденности расстрела, указав: они «опровергаются Черченко, удостоверившим, что он не направлялся к тюрьме, а сразу повел арестантов по другой дороге к Иртышу, попытки их побега не было… в деянии Барташевского заключаются признаки умышленного убийства по 1-й части 1455 статьи Уложения о наказаниях…»

Барташевский же свою вину не признал. Впрочем, делать в столь громком деле виновным одного офицера-мальчишку было мелко, и, видимо, чтобы снизить впечатление, что колчаковская ЧСК «родила мышь», ответственными решили сделать двух «стрелочников».

Ч.С.К. определила: Черченко «участовал в расстреле, будучи один вооружен револьвером. Осмотром трупа Фомина установлен факт причинения ему ран револьверными выстрелами. Также Черченко… стрелял в расстрелянных, удостоверяясь в их смерти. Причем из 13 арестантов только троих приговорили к смертной казни, и он не мог не знать об отсутствии надлежащего распоряжения об исполнении им приговора, еще не утвержденного…

Ч. С. К. ПОСТАНОВИЛА: Привлечь Н. А. Черченко обвиняемым в предумышленном убийстве Руденко и 13 других лиц… Получив от коменданта города приказ присутствовать на заседании военно-полевого суда,. вывел с Барташевским и его командой осужденных арестантов с заведомо не приговоренными к смертной казни Маевским, Маковым, и заведомо для него не судимыми Фоминым, Брудерером, Мароковецким, Локтевым, Саровым, Барсовым, Лиссау и фон Мекк он умышленно, с целью лишить их жизни, участвовал в их расстреле».

После этого Барташевского арестовали, подвергнув унизительному медицинскому освидетельствованию подобно тому, как это делали с уголовниками, в присутствии понятых раздев его и описав: «Среднего роста, удовлетворительного питания, телосложение, костная и мышечная системы развиты правильно… Растительность на верхней губе и подбородке развита слабо, на половых органах – нормально».

Документов об аналогичном освидетельствовании Черченко не имеется, хотя 23 июня 1919 г. его также распорядились арестовать. Возможно потому, что в отличие от Барташевского он доказал свое дворянство.

Однако на 24 июля 1919 г. он уже находился на свободе, поскольку ЧСК неожиданно посчитала, что он никакой опасности, находясь на свободе, представлять не может.

Впрочем, на 1 августа 1919 г. его, снова арестованного за неуказанный «проступок удалили из конвоя Колчака». Причем директор его канцелярии генерал-майор Мартьянов указал: «применяя эту кару к подпоручику Черченко, Верховный Правитель ПРИКАЗАЛ оставить рядового Черченко на гауптвахте до окончания о нем дела в производстве Ч.С.К.».

Чем это было вызвано, не указано, но, видимо, речь идет о проступке во время его службы в конвое Колчака. Так, например, начальник Иркутского военного округа генерал Артемьев разжаловал офицеров за пьяные дебоши и совершение уголовных преступлений.

Почему же в судьбе исполнителей убийств наблюдались столь странные повороты? Возможно, это были лишь временные решения, чтобы продемонстрировать иностранцам главенство в Колчакии «закона и порядка» на фоне неподсудности высокого начальства. В пользу возможности подобного говорит то, что в итоге Черченко передали «под надзор начальства» (начальника охраны Верховного Правителя или даже последнего – ред.).

Аналогичным образом ЧСК поступила и с Барташевским. В своем «Постановлении» 6 мая 1919 г. она определила:

«…оснований предполагать уклонение его от следствия и суда нет, т. к. по первому вызову Барташевский явился на допрос его к допросу по сему делу исполняющего обязанности начальника Главного военно-судного управления;

оснований предполагать возможность Барташевским принять меры к сокрытию следов преступления или воздействовать на свидетелей нет;

Объяснения, что его переход в отряд Анненкова состоялся с ведома его начальства, не представляются недостоверным (тем самым следствие признало, что колчаковские власти сознательно скрывали его от наказания, но не предъявило им за это претензий – ред.);

его семейное положение (женат – ред.)

Комиссия постановила: отдать Барташевского под надзор его начальства» (Драчука).

Одновременно члены ЧСК расписались в собственном непрофессионализме, указав, что «не опрошены за необнаружением» ряд важных свидетелей. Что говорит о реальной готовности колчаковских властей установить картину произошедшего.

В частности, речь шла о Сабельникове (будучи допрошен в конце декабря 1918 г. в ходе предварительного следствия он, получив назначение, уехал на фронт), подполковника Соколова (он и Сабельников – ключевые фигуранты, без их подробных допросов ЧСК не могла завершить данное дело. Причины их необнаружения она не объяснила, хотя обоих, занимавших должности начальников дивизий и их штабов, найти их было несложно.

Также среди нерозысканных ЧСК назвала «солдата Головина (Галинина, подобная ошибка в ее документах подобного органа говорит о степени компетентности ее членов и желания установить истину – ред.), телефониста Белкина и поручика Гульбиновича, однако неисполнение этих требований не препятствует дальнейшему направлению следствия.

Обстоятельства, коих должны касаться показания первых четырех свидетелей, отчасти разъяснены другими данными следствия (! – тогда ЧСК должна была пояснить, почему они не привлекают к ответственности Сабельникова, Бржезовского и Бобова, иначе это выглядит их укрывательством от ответственности – ред.), а оставшиеся неразъяснимыми не имеют прямого отношения к разрешению вопроса о виновности Барташевского и Черченко.

(Это неправда, учитывая степень важности их показаний – первых двоих – относительно процесса принятия решений по декабрьским событиям; Галинина – относительно действий суда и в том числе разъяснения вопроса, судили ли Фомина; Белкина – относительно личности командировавшего барташевцев – ред.)

Что же касается свидетеля Гульбиновича, его отсутствие не может затруднить разрешение дела. Если бы он и подтвердил ссылку Черченко, удостоверив, что Бобов приказал ему расстрелять арестантов, это не может иметь существенного значения. Ибо согласно Черченко, означенное приказание было дано Бобовым, когда приговор арестантам еще не постановили (из допросов свидетелей и участников дела создается впечатление, что это произошло после его вынесения – ред.) и потому из приказа Бобова, если он и был, не вытекает смысла, что они должны быть расстреляны независимо от приговора».

Иными словами, ненужность допроса Гульбиновича ЧСК обосновывала тем, что без приговора суда Черченко мог игнорировать приказ начальства в боевой обстановке (спустя сутки после подавления восстания). Однако за его неисполнение виновному грозил военно-полевой суд с наказанием до смертной казни включительно.

Соответственно, показания Гульбиновича могли спасти Черченко и вызвать необходимость ареста Бобова, который, в свою очередь, был способен более существенно обличить Сабельникова и Бржезовского. Не потому ли ЧСК его и не розыскивала?

Несмотря на это 17 июля 1919 г. «Ч.С.К. определила…, что несмотря на вышеизложенные недостатки, обстоятельства дела изложены достаточно полно» для передачи дел обвиняемых военному прокурору Омского военно-окружного суда.

Однако следствие даже не пыталось обнаружить их подельников Галкина, Куколевского и Шемякина, хотя было известно через красильниковского полковника Сейфуллина, что они должны были отправиться к нему в Иркутск. Показательно, что о другом участнике убийств Падерине следствие почему-то не вспомнило, и что с ним стало далее, неизвестно.

В этой связи усомнимся, чтобы младшие офицеры, условно «лейтенанты» в современном изложении без отмашки «сверху», уничтожили столь важных арестантов, совершив массовое убийство «при исполнении», чреватое наказанием вплоть до смертной казни.

Однако, исходя из практики военно-окружных судов, рассматривавших обычно не самые важные уголовные дела, преимущественно наказывавшие несколькими годами каторги, отвественность Батрашевского и Черченко «спускали на тормозах».

И, кроме этих «стрелочников» никого из руководителей к делу не привлекли. Что демонстрировало отношение к трагедии лидеров Колчакии.

Однако ничего не известно и о дальнейшем разбирательстве с Черченко и Барташевским, хотя до падения Омска 13 ноября 1919 г. времени было достаточно для проведения над ними суда. И такие результаты в первую очередь демонстрировали зыбкость позиций самого Колчака, от которого ожидали насаждения законности и порядка. То есть реализации тех самых лозунгов, с которыми он захватывал власть.

Так, Мельгунов, видимо, со слов Е. Колосова, пишет: «Красильников повесил на площади городского голову Канска (И.Д. Степанова, начало 1919 г. – ред.) и, когда ему сообщили о жалобе на него Верховному Правителю, то он ответил: «я его посадил, я его и смещу».

Однако Колосов виде причину неудачи в другом: в «Этой комиссии меня приглашал дать показания Старынкевич. Я отказался. Ведь, образовывая её, Колчак знал, в чьи руки он передает расследование – следователями должны были быть сами убийцы. Недоставало только, чтобы он во главе комиссии поставил генералов Матковского или Бржозовского.

Впрочем, и Висковатов не хуже повел следствие, и пожар оказался потушенным в самом начале. Все остались довольными: Колчак как «русский Вашингтон» назначил комиссию для беспристрастного расследования убийства «учредиловцев», о чем мог телеграфировать в Париж; были довольны Иванов-Ринов и Матковский, ибо их не вызывали для дачи показаний; мнение цензовых кругов (обеспеченных материально – ред.), ибо Верховный Правитель давил атаманщину и насаждал законность; общественное мнение Старого и Нового света в комиссии видело подтверждение, что адмирал – настоящий джентльмен».

В результате даже Барташевский и Черченко не получили при Колчаке наказания – иначе это бы стало известно. Не случайно, что ЧСК Политцентра, созданная в январе 1920 г. новой революционной властью, заявила о розыске их и прочих фигурантов дела. В том числе благодаря ей покарали многих виновников декабрьских событий. Но обо всем по порядку.