Фомин на свободе

Фомин же с Девятовым «в «Центросибирь» не достучались и до утра бродили по городу по морозу до 40 градусов без теплой обуви, покас они не пришли на квартиру Софьи Девятовой.

Фомина побежала туда. Она вспоминала: «Всюду патрули. У всех мужчин спрашивают паспорта, чтобы выловить освобожденных. На душе тревога. Приехали. Вошла в комнату. Раздался голос Нила со смехом: «Ну, здравствуй. Какая-то провокация: пришли, говорят: “идите на волю”. Остаться было нельзя, они вооруженные, еще прикончат».

Я предлагала пойти к чехам, рассказать им и спросить, что делать? Нил же хотел выяснить положение и сговориться с лругими освобожденными согласовать действия, чтобы представительство членов Учредительного Собрания было авторитетным. Также он просил меня съездить в город к кооператорам узнать у них о более надежной квартире и произошедшем.

Они указали нам квартиру, говоря о необходимости немедленно сдаться властям, что освобождение – провокация, что завтра их должны были освободить, а теперь это предлог для расправы… Лицо, у которого предполагалось достать квартиру, мы не застали дома. Возвратились к Нилу около 12 часов дня. Рассказали о положении и данном совете.

Нил и Девятов согласились, что это гарантирует неприкосновенность жизни» «им, совершенно беззащитным и безоружным, брошенным в чужом городе, наполненном вооруженными людьми», даст возможность «отмежевать Учредительное Собрание от большевистской авантюры и законно освободиться.

Настояла на этом и сама Наталья Фомина. Ее муж и Девятов говорили: «сдаваться вдвоем нелепо, для этого «необходимо сговориться с остальными» «учредиловцами, и найти для этого посредника …» Которым стали кооператоры.

Их решение сдаться определил приказ Бржезовского, грозивший военно-полевым судом невиновным людям, их укрывателям. Кроме того, по словам Н. Фоминой, «Нил указал, что все безнадежно, и, скрываясь нелегально, едва ли возможно работать в России. Брудерер (переехал на квартиру к Фомину от «учредиловцев» Н. Иванова и Федоровича, решив сдаться) слабо возражал, указывая на такую возможность. Бедный Нил. Он давно чувствовал, что завоевания революции погибли. Уезжая в октябре на съезд членов Учредительного Собрания, он сказал: «страшно, но завоевания революции погибли…» и я поняла, что долго мы будем жить далеко от Нила».

Видимо, подобные переживания также сыграли свою роль в «надломе» этого внешне непреклонного человека.

Тем временем хозяева их квартиры «волновались, говоря, что за ней следят. Они ждали от нас решения, спасающего их жизнь… Нил и другие проявили инициативу, попросив узнать у Сазонова (председатель правления совета всесибирских кооперативных съездов – ред.), как надо сдаться, куда и как, чтобы нас не выдали за пойманных…»

Девятова и хозяин квартиры отправились искать другую квартиру. Скоро они вернулись и предложили ехать. Нил ужасно мерз дорогой. Извозчик мчался по улицам, где нет патрулей. Приехали на окраину. Приютившие нас были простые люди, радушно напоившими чаем, обогревшие».

Несмотря на грозящие кары, их готовы были укрыть и некоторые владельцы квартир. Фомина донесла это мужу, но он решил вернуться, опасаясь их расстрела. Причем, по ее словам, «Нил говорил, что, может, мы не увидимся больше… тревожно спросил, сколько я получаю жалованья. Видимо, беспокоясь, как будем мы жить. В душе растет тревога. Я поехала искать других освобожденных, спросить их, согласны ли сдаться…, неуверенная, найду ли его здесь, возвратясь».

По ее словам, «Было 7 часов вечера… Нил выглядел совсем больным. Его знобило. Он без конца подкладывал в печь дрова, хотя кругом было нестерпимо жарко… Я мчалась к Сазонову узнать, как сдаться безопаснее, обещая извозчику двойную плату, чтобы к 8 часам вернуться обратно. Там я застала только В.Г. Шишканова (член правления кооператива «Закупсбыт» – ред.). Он набросился на меня: «Почему медлили, не сдались днем? Почти все сдались сами…»

Он советовал отвезти Нила и других прямо в тюрьму. Это обеспечит их от перевода ночью из одного арестного помещения в другое, когда чаще всего расправляются с арестованными. С этим я и возвратилась. Нил, Девятов и Брудерер, выслушав меня, заторопились одеваться. Я попросила хозяина провести нас коротким путем к тюрьме. Он пошел с нами… Через полчаса мы, держась с Нилом за руки, подходили к тюрьме. Говорили о его болезни. Я просила беречь себя в тюрьме. Он обещал, освободившись, заняться лечением. Едва ли не последние его слова были: «будь с детьми…»

У ворот Нил отрапортовал с поразительной спокойной решимостью… И знанием, что их ждало… Мы не знали, что в тюрьме распоряжается отряд Красильникова, а то бы не были так спокойны за судьбы дорогих нам людей…»

Подчеркнем: все источники свидетельствует о добровольной явке Фомина в тюрьму, включая Хлыбова, ее нового начальника.

Подобное поведение «учредиловцев раскритиковали омские большевики-подпольщики: «Добровольным возвращением в тюрьму эсеры и меньшевики, помогавшие буржуазно-помещичьей контрреволюции прийти к власти, хотели показать свои отличие от большевиков и союзниками Колчака. Но, расчистив ему путь, сейчас со своими демократическими декорациями власти они были не нужны».

Однако так поступила лишь часть «буржуазных социалистов». Другие, включая П. Михайлова, Маркова и прочих «учредиловцев», решили бороться против Колчака с оружием в руках.