Правые мобилизуются

Тем временем в Омске по словам «учредиловца» Е. Колосова, «шла мобилизация реакции… подготовка среди казачьих кругов. Центральную роль играло монархическое гнездо реакции, салон красавицы Гришиной-Алмазовой, представлявшей собой нечто среднее между госпожой Сталь и Сонькой Золотой Ручкой».

Большую роль в подготовке путча играли «либералы» кадеты, ставшие союзниками офицеров-монархистов. Проиграв выборы в Учредительное Собрание, кадеты, имея на востоке России лишь двух депутатов (забайкальский С.А. Таскин и уральский Л.А. Кроль), стремились не допустить к власти более удачливых конкурентов.

Они занимались политической подготовкой путча – вели превентивную дипломатическую работу и пропаганду в СМИ. Без этого усилия их военных коллег рисковали провалиться.

Одновременно кадеты агитировали против Учредительного Собрания военных. Так, В.Н. Пепеляев убеждал главкома Болдырева в том, что после призыва Чернова «противостоять реакции» «они («учредиловцы» – ред.) вели себя в Екатеринбурге возмутительно: на вокзалах вмешивались, ругали офицеров».

То есть он пытается нарисовать картину, как беззащитные депутаты нападают на вооруженных до зубов военных.

Причем не следует переоценивать действия «черновцев» по оказанию отпора «реакции», поскольку правые «учредиловцев» высказались против этого. Так, член Директории Вологодский сообщил, что Зензинов и Авксентьев осуждают это…».

При этом в отношении «Учредительного Собрания Вологодский согласился, что обязательства должны уступить долгу перед благом государства». То есть, зная о подготовке заговора, выступил против созыва Учредительного Собрания ради установления диктатуры и возвращения поста председателя правительства, откуда его «подвинул» Авксентьев.

И потому последующие дневниковые пассажи Петра Васильевича, и переписка об «ужасных военных, де-губящих дело антибольшевистской борьбы, вызывают удивление.

Поскольку своим соучастием в путче он способствовал установлению военной же диктатуры со всеми вытекающими последствиями.

Однако свержение Директории было делом непростым. Ведь даже в оплоте «реакции» Омске генералитет не поддерживал однозначно заговор. Так, сам Болдырев заявил В.Н. Пепеляеву: «Я против Учредительного Собрания данного состава. Однако его надо созвать: мы дали клятву и мы были бы узурпаторами при отказе созыва. Конечно, вряд ли оно в январе может собраться».

Тем самым Болдырев намекал на нежелание свергать Директорию, мотивируя это неспособностью эсеров собрать кворум в 250 депутатов.

Однако у заговорщиков было иное мнение относительно «учредительного» потенциала.

Забегая вперед, скажем, что из-за этой своей честности Болдырев и поплатился…

Заметим: главным грехом Директории для правых реально стало ее благожелательное отношение к созыву всероссийского парламента. Так, В.Н. Пепеляев писал от имени кадетов 3 ноября 1918 г., что они «готовы выразить доброжелательное отношение к Правительству, но нам нужно знать настроение об Учредительном Собрании», которое должно было собраться 1 января 1919 г.»

Причем В.Н. Пепеляев пишет, что лидеры сибирских кадетов «15 ноября были с Колчаком у Виноградова. Убеждали его поднять в Директории вопрос о ликвидации Учредительного Собрания. Повод – записка Ключникова (Ю. В., кадет, управляющий МИД Директории, склонявшего её членов официально отказаться от созыва всероссийского парламента и распустить их съезд, угрожая в противном случае непризнанием ее Антантой и прекращением помощи белогвардейцам – ред.). Востротин заметил, что всё равно это на два – три дня отсрочит вопрос о диктатуре».

Таким образом, крайне правые целенаправленно решили снести Директорию, чтобы захватить всю власть.

Против Директории сыграла и позиция белогвардейцев юга России. Так, генерал Филатьев писал: «Деникин отказался признать Директорию всероссийской властью, «как ответственную и направляемую Учредительным Собранием первого созыва, возникшим в дни народного помешательства и не пользовавшегося малейшим авторитетом».

Вот так. Ни больше, ни меньше. Выбирали его десятки миллионов человек, а авторитетом он для белогвардейцев не обладал. И, следуя логике Деникина, голосовали они за парламент, помешавшись.

Однако Филатьев считал «Деникина не правым… Чистота знамен и лозунгов добровольцев не могли пострадать от подчинения ей, хотя бы она и была «ответственна» и «направляема» Учредительным Собранием, чего в действительности не оказалось, ибо дело заключалось не в «средствах», а в «цели».

Но логика Деникина понятна – он не хотел передавать эсерам власть. И его позиция дополнительно вдохновляла «правых» свергнуть Директорию.

Таким образом, рассчеты части эсеров, что статус «всенародно избранных депутатов» помешает с ними расправиться, провалились.

Часть II

Борьба против Колчака

Переворот

В ночь с 17 на 18 ноября 1918 г. членов Директории, проработавших считанные дни, арестовал отряд Красильникова. Правые возвели к власти в Омске диктатора – её же военного министра адмирала А.В. Колчака, сорвав созыв Учредительного Собрания. Который в своем воззвании «К населению России!» сообщил, что «Всероссийское правительство распалось». То есть, само по себе вдруг возьми – и развались.

Согласно же не менее циничному «официальному сообщению Информационного отдела Штаба ВГК, «Под давлением широких (! – ред.) слоев населения и наиболее сильных общественных групп, партий и организаций, 18 ноября был произведен самочинный арест чинами омского гарнизона членов Директории Авксентьева, Зензинова, заместителя в ней Аргунова и заведующего милицией Роговского.

Причиной послужили сведения об их связи с политическими деятелями, ведущими антигосударственную деятельность и агитацию для разложения Русской армии, и создания чисто партийного войска, в соответствии с выпущенной в Уфе прокламацией Комитета партии социалистов-революционеров.

Было фактически установлено сношение их же… с Советской властью».

И уже в день путча, не дожидаясь реакции «учредителей», кадеты объявили им войну: «Партия не признает государственно-правового характера съезда членов Учредительного собрания данного состава, считая его вредным и недопустимым».

А видный представитель кадетов А. К. Клафтон открыто признал: «Мы стали партией переворота…».

То есть эта партия, сыгравшая важную роль в Первой русской революции 1905 – 07 гг., теперь резко сдвинулась по своей идеологии вправо. И даже была готова возродить монархию. О чем свидетельствует, ссылаясь на соответствующий разговор В.Н. Пепеляева и князя Львова во время своей сентябрьской поездки на Дальний Восток Е.Е. Колосов.

О том, что лидеры либералов вроде В.Н. Пепеляева не исключали этого, указывает и историк В. Хандорин: «Идея монархии… продолжала рассматриваться некоторыми кадетскими лидерами как один из вариантов на будущее, но не афишировалась с учетом обстановки».

И, наконец, подобную возможность озвучил сам Пепеляев.

Важным фактором осуществления переворота было активное участие в нем англичан, «негласно осведомленных о заговоре», помогавших путчистам «с самого начала».

А один из организаторов КОМУЧа П. Климушкин утверждает о заявлении членам Чехословацкого Национального совета доктору Павлу и полковнику Медек британского генерала А. Нокса, что, поскольку переворот в Омске осуществлен «не без ведома правительства его Величества», он не допустит ничего не соответствующего английским интересам».

Однако далеко не всех правых устраивал Колчак, ведь на пост диктатора претендовали другие кандидаты. По словам Е.Е. Колосова, «Адмирала в Сибири не знали. Настоящий кандидат на пост верховного правителя в июле 1918 г. принял этот титул на ст. Гродеково, около Пограничной – японофил генерал Хорват».

А. В. Колчак (слева). 1918 г. В центре – генерал М. М. Плешков. Библиотека Конгресса США

В пику коему выдвинули «англофила» и «японофоба» Колчака, согласно Колосову пользовавшегося британской поддержкой для прихода и удержания власти. По его словам, «появление Верховного Правителя – дело чрезвычайно желательное для англичан, если не прямо их рук дело.

Цензовые круги считали оскорбительными слухи, что в перевороте играли роль иностранцы. Однако даже в книге Гинса о Колчаке есть фраза: «Когда Нокс узнал о кандидатуре Колчака, то горячо приветствовал ее, сказав, что его назначение обеспечивает помощь со стороны Англии… еще в октябре 1918 г. Нокс в поездках по Сибири усиленно зондировал почву на предмет перемен в организации власти, называя и Колчака».

А после переворота Нокс сделался энергичнейшим и сильнейшим союзником Колчака, поддерживая его до конца… Он взял на себя главную тяжесть снабжения Колчака военными припасами и техническим материалом, делавший все для ее насыщения».

Также, по данным Колосова, «весной 1919 г. газета «Наше Дело» в Иркутске напечатала телеграмму из Лондона с отчетом заседания парламента и ответа Черчилля на запрос оппозиции о роли Англии в сибирских делах. Черчилль заявил, что положение Сибири осенью 1918 г. было таково, что англичанам приходилось для охраны своих интересов предпринимать меры для организации власти. В результате появилось правительство Колчака…

А вскоре после переворота начальник гарнизона Красноярска генерал Феодорович информировал представителей общественных учреждений города (дума, земство, профсоюзы и пр.) о происшедшем, заявиы о бесполезности протестов против Колчака, поскольку это произошло с согласия и при участии союзников, в частности англичан».

При этом англичане проявили себя истинными джентльменами. Они угрожали главнокомандующему Болдыреву, чтобы не допустить его действий против путчистов. Но одновременно предоставили охрану свергнутым при их участии «директорам-учредителям». Которых оперативно выслали из Омска, чтобы, с одной стороны, не допустить попытки их возможной «реставрации», а с другой – чтобы они не разделили судьбу Новоселова и Моисеенко. Что ударило бы по Колчаку.

И наличие среди конвойных британцев гарантировало «учредиловцам» сохранение жизней. Представители же «туманного Альбиона» перестраховались от обвинений в соучастии в случае расправы с носителями «русской демократии».

Показательно, что по данным В.Н. Пепеляева, когда 20 ноября членов Директории выслали «за границу, их сопровождал наш конвой и английский. У арестованных настроение подавленное – не верят, что будут живы. Генерал Х. рассказал со слов арестованных, что солдаты караула обращались с ними очень грубо».

Мельгунов же приводит слова Авксентьева и Зензинова, что при отправлении их поезда «офицер-начальник конвоя показал нам инструкцию Колчака, согласно которой мы должны содержаться под строжайшим арестом и не иметь никаких сношений с внешним миром. В случае попытки к побегу или при попытке освободить нас извне мы должны быть расстреляны на месте».

Что, по оценке Мельгунова, фактически подтвердил сам Колчак на допросах ЧСК Политцентра в Иркутске в 1920 г.

При этом охранявший «директоров-учредиловцев» «английский подпоручик Корниш-Гоуден доносил начальству: «…В Харбине офицер, командовавший русской охраной, уведомил меня, что после того, как мы уже проследовали, движение на перегоне Иркутск – Чита остановлено Семеновым, поезда обыскиваются с целью обнаружения высылаемых».

Колчак опасался забайкальского атамана, не признавшего омского переворота, которому «директоры» были нужны для использования их в борьбе против него.

И возникает вопрос – успели бы охранники устранить своих подопечных при внезапном нападении и как развивались бы события, получи Семенов в их лице такой козырь?

Ясно одно – в этом случае «приструнить» его Колчаку было бы куда сложнее, и в результате атаман мог войти в историю с совершенно иным имиджем. В конце 1918 – начале 1919 гг. он боролся против колчаковского путча, преследуя свои цели, и получение свергнутых «директоров» было бы для него настоящим подарком. С их помощью его действия против адмирала – переворотчика получили бы уже благородный оттенок.

Случись это – даже британская помощь не гарантировала бы Колчаку победы, и во главе Белого движения на востоке России мог стать под охраной японских штыков атаман Семенов.

В Омске всё это прекрасно понимали. И приказ о расстреле высылаемых при попытке их освобождения вполне мог осуществиться.

Одну из причин успеха переворота и закрепления во власти Колчака рисует доклад начальника центрального отделения военного контроля (контрразведки) при Штабе ВГК с копией «письма Уполномоченного съезда членов Учредительного Собрания Н. Фомина и приложением преступного воззвания» «Ко всем народам России» Вольского и Святицкого.

Фомин писал: «При обсуждении создавшегося положения (после 18 ноября) Съезд членов… сносился с представителями Чешского национального совета (ЧНС) Медеком и Свободой, заявивших, что чехи Колчака не признают и всемерно поддержат русскую демократию».

Однако по словам Е. Колосова, реально отношение чехов к событиям рисует пассаж члена ЧНС Богдана Павлу: «чехи ураганом мировых событий заброшены в тайгу и словно утонули в ней. Им приходилось искать своими силами выход из нее, чтобы не погибнуть бесполезно. Разыскивая его, они наткнулись на кем-то оставленного раненого – сибирскую демократию, подняли на свои плечи и пошли, руководясь его указаниями. Чехам приходилось, однако, задумываться, что будет дальше с ними и их попутчиком: выздоровеет ли он и сможет ли без их помощи, продолжать свой путь или он ранен безнадежно. И что с ним делать чехам, ведь вечно служить ему костылями они не могут.

Такова была дилемма сразу после переворота, когда Чехия еще не приобрела самостоятельности. После порабощения она встала на ноги и смогла, хотя и не без чужой помощи, прокладывать себе дорогу дальше. Но чехи пришли к убеждению, что их попутчик не способен скоро выздороветь и становится бременем…

Павлу считал, что чехи достаточно сделали для поддержания сил своего попутчика и могли… предоставить его своей судьбе. То есть бросить найденного ими раненого «в волчьи зубы».

Но при этом Колосов считал, что чешский «генерал Гайда имел близкое отношение к возведению Колчака в диктаторы». По его словам, он стал свидетелем разговора на станции Манчжурия Гайды и В.Н. Пепеляева, «согласившихся относительно необходимости диктатуры в Сибири». Причем чешский генерал заявил: «Диктатор едет со мной (в его эшелоне на Уральский фронт – ред.). Это Колчак…»

Учитывая несамостоятельность и зависимость чехов от Антанты, предположим, что подобное распоряжение Гайде спустили «сверху». Иначе он сам мог бы сыграть на выборе диктатора.

Колосов писал, что впоследствии Колчак признавал факт его беседы с Гайдой на тему диктатуры, но выводил к тому, что «к практическим решениям они тогда не пришли. Позволительно сомневаться, так ли это».

Что понятно Верховный Правитель не желал представать марионеткой иностранцев.

С другой стороны, поддержка Колчака открывала Гайде карьеру на русской службе вопреки мнению своих соплеменников: «Снедаемый честолюбием, он увлек на этот путь часть чешского командного состава, но увлечь всех чехов не мог.

Более того. Он вырыл пропасть между собой и широкими кругами чешской армии. За ним не пошла в массе и чешская дипломатия, предпочитавшая иное, хотя и немногим лучшее отношение к Колчаку. Она не желала играть активную роль в перевороте, но… вскоре превратила чешскую армию в могущественную союзницу Колчака при всем, вероятно, недоброжелательном отношении к нему, как к правителю… Никто больше Павлу не сделал, чтобы поставить чешскую армию в Сибири в безвыходное положение и довести переживаемый ею кризис чуть не до вооруженного возмущения».