Представьте, что мир не бьется в конвульсиях пандемии. Представьте, что вы в самолете. В ловушке из пластика и металла на высоте десять тысяч метров.

Вы сидите в десяти рядах за крылом, хотя умоляли дать вам место в самом носу. Там тише. Там меньше трясет. Но дама на стойке регистрации со взглядом патологоанатома, которому привезли очередной труп, исполнила лишь половину вашей просьбы. Место у окна. Ваше.

Правда, перед этим она так яростно колотила по клавиатуре, словно пыталась пробить в ней дыру в другое измерение. Еще секунда — и вместо посадочного талона она вручила бы вам договор лизинга на этот «Аэробус».

Итак. Ряд 33А. Колени впиваются в спинку переднего кресла, превращаясь в единое целое с дешевым пластиком. Правая рука неестественно согнута у груди, будто вы готовитесь отразить теннисный мяч. Это потому, что подлокотник захвачен. Оккупирован. Мясистое предплечье размера XXL, принадлежащее ста двадцати килограммам живого веса с залысиной, растеклось по нему, как лава.

Телефон мертв. Ремень защелкнут. Самолет не движется.

И в этот самый момент вам открывается вид. Маленькое, заснеженное пекло на летном поле. Парень в сигнальном жилете под косыми ударами снегопада вытряхивает на багажную ленту содержимое лопнувшего чемодана.

Именно это я и видел. Именно поэтому из моей груди вырвался вопль: — Дерьмо!

Сосед одарил меня взглядом, каким смотрят на тараканов. А я смотрел в иллюминатор. Лопнувший чемодан был моим. Без всяких сомнений. Я узнал его по свитеру цвета детской неожиданности с вывязанными медвежатами, который в эту самую секунду исчезал в темном чреве самолета.

Этот свитер — рождественский подарок мамы. Нет, она не дальтоник. И не пыталась уродством подарка намекнуть, что предпочла бы умереть в родах, чем тридцать два года называть меня своим сыном. Нет, мама меня любила. Очень. Просто ее вкус в одежде был сравним с талантом серийного убийцы к изящным искусствам.

Однажды на семейном ужине я ради эксперимента заправил пиджак в брюки. Она лишь погладила меня по голове: «Мой красавчик Ливиус». Комплимент, который я перестал воспринимать всерьез лет в восемь. С того самого дня, как она поклялась, что никто в классе не будет смеяться над моим пробором посередине. И что носки, торчащие из сандалий, словно вываленные языки дохлых собак, — это пик моды.

Так что потеря медвежьего свитера меня не особо расстроила. Пусть сгинет в брюхе этого железного зверя.

Но вот остальное… Белоснежные рубашки. Почти новые кроссовки. Зарядный кабель. Свежий Стивен Кинг — кирпич в 1056 страниц, который под мокрым снегом рисковал набрать вес и превратиться в надгробие. И, last but not least, мой костюм за пятьсот евро. (прим.пер.: последнее, но тем не менее важное)

Моя броня.

Я купил его не только для встречи в издательстве, готовом подписать контракт на мою первую книгу. Он был нужен для свидания у семейного психолога. Свидания под названием «Давай дадим нам последний шанс?» с моей женой Ивонной. Которая бросила меня ради коллеги.

Но коллега, судя по всему, испарился прямо перед Рождеством. Чем и объяснялся ее звонок, полный сдавленных рыданий, и наше соглашение предпринять вторую попытку. Первая закончилась ее переездом.

Шанс, что завтра, на нашей первой за три месяца встрече, я буду выглядеть прилично, таял с каждой снежинкой за окном. Мой внутренний компас сменил курс с «Этого не может быть» на «Черт, надо что-то делать».

Щелчок ремня безопасности прозвучал как выстрел стартового пистолета.

— Простите, можно пройти? — спросил я соседа. Он как раз пытался то ли завернуться в газету BILD, то ли прочесть ее. Разницы не было.

— А?

— Мне нужно выйти. Срочно.

— В туалет — нет. — Он качнул своей квадратной головой, давая понять две вещи. Первая: на мой курс «Креативного письма» он не запишется никогда. Вторая: он, как и я, из Берлина. Возможно, во Вселенной и существовали города, чьи жители были еще грубее, но телескоп «Хаббл» их пока не обнаружил.

— Только после взлета, — добавил он, и его голова в рамке из бакенбардов снова исчезла за газетной стеной.

— Нет-нет, мне не в туалет, — попытался я сохранить вежливость.

— Отлично, — буркнул он из-за газеты.

— Нет, вы не поняли… — Я постучал по заголовку, который и слепой разглядел бы с Луны. Сосед снова явил миру свое лицо.

— А?

— Там, внизу, — я ткнул пальцем в иллюминатор, — катастрофа с моим чемоданом.

Но сцена изменилась. Кошмар сменился пустотой. Багажной тележки больше не было. Лента вползала обратно в терминал. Погрузка завершена.

— Че стряслось? — Живая реклама берлинского гостеприимства все же проследила за моим взглядом, переместив при этом центр своей тяжести прямо на меня.

— Что вы там мелете? — спросил он, припарковав половину своего торса на моих коленях. Его дыхание окутало меня коктейлем из сырого фарша и дешевого кофе.

— Уже ничего, — простонал я.

Он повернулся. Я застыл, затаив дыхание. Мы были так близко, что одно неловкое движение — и это был бы поцелуй.

— У тебя глюки, что ли? — спросил он. Мне отчаянно хотелось верить, что это было начало диалога, но то, как он снова воздвиг между нами газетный шатер, говорило об обратном.

Цивилизованные методы провалились. Пришлось прибегнуть к лексике прораба с моей студенческой стройки.

— Я тебе сейчас отвертку в задницу всажу, если живо не встанешь.

Он посмотрел на меня с холодным раздражением, но, по крайней мере, повернулся к сидевшей рядом с ним пожилой даме.

— Эй, двигай давай! — бросил он ей, едва дав время отстегнуться.

Путь был свободен. Я зашагал по проходу к кабине пилотов. Пассажиры провожали меня взглядами, сканируя мой торс в поисках пояса шахида.

В двенадцатом ряду я уперся в спину стюардессы. Она преграждала путь кому-то, кто шел мне навстречу. Я коснулся ее плеча. Она обернулась, на ее лице промелькнула гримаса, предназначенная для оценки очередного пассажирского отброса.

— Минуту, — бросила она и снова отвернулась.

Тревога кольнула где-то под ребрами. Я не аэрофоб, но чувство безопасности испарилось. В чрезвычайной ситуации эта женщина должна была эвакуировать задымленный салон за тридцать секунд. А она уже сейчас выглядела так, будто мечтала о разгерметизации, чтобы первой дорваться до кислородной маски.

— Пожалуйста, это срочно.

Ошибка. Вежливость здесь — валюта, вышедшая из оборота. Она лишь предостерегающе вскинула руку, даже не обернувшись. Да что тут, все из Берлина, что ли?

— Это вы должны сдать в багаж, — сказала она невидимой мне фигуре.

— Невозможно! — раздался звонкий женский голос. — Там очень хрупкая вещь!

— Не волнуйтесь, — произнесла стюардесса с убедительностью наперсточника. — Наш грузовой отсек абсолютно безопасен.

Ага, как же. Я, только что ставший свидетелем публичного потрошения моего «Самсонайта», счел это утверждение слегка… оптимистичным.

— Кхм-кхм, — энергично вклинился я. — У меня тоже проблема с багажом.

Меня проигнорировали. Это было даже волнительнее, чем грубость.

Стюардесса, чтобы доказать свою правоту, рванула на себя дверцу багажной полки. И благодаря этому маневру я наконец увидел ее собеседницу.

Все стало ясно.

Передо мной стояло клише. «Тофу-террористка», как сказал бы мой друг Эдди. Кукольное, мертвенно-бледное лицо, возраст которого невозможно определить: от шестнадцати до тридцати. Густые каштановые локоны собраны в небрежный хвост на макушке — та самая «профессиональная небрежность», на создание которой у зеркала уходят часы. Узкое, почти впалое лицо. Наушники-вкладыши в проколотых ушах, глаза, обведенные черным каялом, надутые губки.

Она доставала мне лишь до груди, хотя я и сам не баскетболист. Если выпрямлялся — доскребывал до метра восьмидесяти. «Нормального телосложения», как сказала бы моя мать.

А вот ее телосложение оценить было трудно. Весь торс до бедер скрывал гигантский вещмешок. Теперь я понял, в чем дело. Чудо, что этот монстр вообще пролез в рентгеновский сканер. Если это соответствовало нормам ручной клади, то кисти рук пассажиров за ночь должны были мутировать до размеров лап Халка.

— Вы же видите, здесь нет места! — прошипела стюардесса, с силой захлопывая полку. — Давайте вашу сумку.

— Ни за что! — Девушка поставила свой баул на пол. Во взгляде — готовность к бою.

Веселье начинается.

Я знал этот тип. Они приходили на мои курсы с био-латте в обеих руках, хотели обсудить текст, который за ночь, под бутылку красного, выблевали на клавиатуру, и бросали все на третьей неделе, потому что любая критика для них — посягательство на их творческий суверенитет.

Да, я и сам — ходячее клише. И я это знаю.

Та-дам! Перед вами Ливиус Раймер. Учитель немецкого и истории, который отчаянно хочет быть таким же крутым, как его двоечники-старшеклассники. Потертые кеды с теплыми стельками. Рваные джинсы, но дырки только там, где не просвечивает кожа. И гель на волосах, чтобы придать образу немного бесшабашности. Клише классного руководителя, который считает, что пиво с учениками сближает. Но, в отличие от девушки передо мной, я осознавал свою псевдообывательскую сущность. И в этом была моя сила.

— Пожалуйста, сзади есть свободное место, — сказала она, указывая в хвост самолета. — Ряд 33А. Мы можем пристегнуть сумку там.

— Это мое место, — осмелился я возразить.

— А чего вы тогда тут торчите?! — рявкнула на меня стюардесса.

Хорошие новости. Она со мной заговорила. Я все-таки не Брюс Уиллис в «Шестом чувстве».

— Я стою здесь, потому что мой чемодан распотрошили по всему грузовому отсеку вашего самолета и…

— Вот, вы слышите! — перебила меня девушка. — При таких обстоятельствах я уж точно не сдам свою сумку!

Ее глаза излучали самоуверенность, которую дает либо состояние с девятью нулями, либо пугающее отсутствие жизненного опыта. Я бы поставил на комбинацию. В ее сумке, я был уверен, лежала вся последняя линейка Apple.

— Ну хорошо, значит, на этом все, — сказала она и снова потянулась к своему баулу.

— Что вы собираетесь делать? — Голос стюардессы дрогнул.

К этому моменту на нас смотрел весь салон.

— Я хочу выйти, — отрезала девушка.

Хм. А ведь это идея.

— И я тоже, — подхватил я. Багаж не может лететь без владельца. Значит, мой распотрошенный чемодан должны будут выгрузить.

Но прорваться мимо стюардессы оказалось невозможно. Она уже звала на подмогу старших бортпроводников.

— Вы никуда не пойдете! Никто никуда не пойдет! — почти визжала она, мечась между мной и девушкой, которая уже двинулась к выходу. — Двери загерметизированы! Слышите? Вы больше не можете выйти!

Не знаю, сколько прошло времени. Десять секунд. Может, двадцать. Не так уж и много, прежде чем сухой, бесстрастный голос из динамиков уличил ее во лжи.

Щелчок. И капитан Шуманн попросил всех пассажиров немедленно покинуть самолет.

 

Отправить