Дневник пациента — Начало.

 

Ну ладно, начну-ка записывать весь этот бред — как велел доктор Фробес. Хотя сомневаюсь, что есть хоть какой-то терапевтический прок в том, чтобы снова возвращаться туда, где живёт страх, пусть даже мысленно. Обратно в домик на дереве, например. Или в классную комнату — о господи, классная комната, будь она проклята.

Впрочем, неважно. Времени у меня тут навалом. И может быть — может быть, — если я буду паинькой, если исполню дурацкую прихоть своего мозгоправа с этим дневником воспоминаний, мне разрешат выходить наружу. Хотя бы на полчаса. Хотя бы во двор — увидеть дерево, какую-нибудь паршивую птицу, или просто дневной свет. Господи, прогулка. Как тогда, в детской психушке. Вот было бы счастье.

Итак, с чего начать?

Может, с самого прекрасного дня моей жизни — того, когда дьявол распахнул дверь родственной душе. А почему бы и нет? Начну с дня смерти моего отца. Окончательной смерти. Не с того раза, когда мы лишили его жизни впервые, — об этом позже.

В своём настоящем конце Витус Замбровски умер так же, как жил: в одиночестве и в муках.

Хотя «в одиночестве» — это, конечно, только про последние годы, когда он целыми днями злобно пялился в телевизор, вечно готовый разразиться бранью, стоило на экране мелькнуть чернокожему или какой-нибудь шлюхе, — а шлюху он подозревал в любой накрашенной женщине.

В девяностые — в годы мрака, как я их называю, — нескольким людям не повезло жить с ним под одной крышей. Мне, например, — зовите меня Саймон. Моему брату Марку. Ну и, разумеется, нашей дорогой маме, чьей судьбы я не пожелал бы злейшему врагу.

Хотя разве она была в чём-то виновата?

Или всё-таки была?

Нет. Думаю, виновато было озеро. Звучит нелепо, знаю, — но вы поймёте, что я имею в виду, когда я расскажу о том дне, когда девочка едва не утонула и мой отец её спас.

Да, папа не всегда был чудовищем — совсем наоборот. Были в нём и мягкость, и юмор, и щедрость. По крайней мере — до того, как случился «контакт». Так это называл Заикающейся Питер в нашем присутствии. Незадолго до того, как самого Питера столкнули с моста в тележке из супермаркета.

Но Заикающейся Питер был прав. И до сих пор я не подобрал слова лучше для того, что тогда произошло на Шторковском озере. Для того, что произошло на самом деле.

Мой отец получил контакт. И этот контакт изменил его существо, выжег всё доброе в нём и вокруг него — медленно, неумолимо, — пока не осталось ничего, кроме телевизора. После нашего отъезда из родительского дома в Вендиш-Рице экран стал ему семьёй. С той лишь разницей, что колотил он его всё-таки реже, чем нас.

В тот день, когда смерть наконец за ним пришла, Витус, как обычно, часами тупо пялился в экран. Дешёвая сигарета из супермаркета в зубах, сами зубы — жёлтые, как его заплесневелые ногти на ногах.

Задохнулся. В муках. Куском чёртова тоста — можете себе представить? Старый идиот запихнул слишком много за раз, проглотил — и каша пошла не в то горло. Агония, говорят, была долгой. Так сказал по крайней мере врач, выписавший свидетельство о смерти. И я готов поспорить: случилось это во время «Кто хочет стать миллионером?» — как раз когда азиатка добралась до вопроса за пятьсот тысяч.

Наверняка отец от злости запихнул весь тост разом, потому что какая-то… Простите, но мне придётся цитировать дословно, если вы хотите по-настоящему его узнать. Итак — от злости, что какая-то «узкоглазая шлюха» срывает полмиллиона. То, что сам он, патологический лентяй, обошёлся государству за последние годы ненамного дешевле, — в его ослеплённый рассудок так никогда и не проникло.

На похороны я пришёл с единственной целью: убедиться, что старый ублюдок не воскреснет. Как в прошлый раз.

Было коротко и безболезненно.

Друзей у моего отца не имелось. Только оплаченная государством сиделка да судебный пристав, который время от времени заглядывал проверить, не завалялось ли чего для описи. Оба, разумеется, не явились, когда Витуса опускали к червям, — и я остался единственным слушателем пасторской лжи.

«Мы потеряли верного члена общины». «Он был любящим отцом» — тут я чуть не блеванул на гроб. И наконец, лучший перл из пособия «Траурные речи для чайников»: «Он ушёл от нас слишком рано».

Какая чушь. Слишком поздно.

Слишком, слишком поздно.

Господину Смерти следовало бы вытащить палец из задницы и наведаться к нам лет на двадцать раньше — когда мне было тринадцать, а Марку четырнадцать. Мы были детьми, которые уже не верили в Деда Мороза. Зато верили в «Зеркало душ» на дне Шторковского озера — единственную надежду, что у нас, братьев, ещё оставалась в те страшные годы.

Разумеется, я понимаю: здесь мне никто не поверит. Ни на грош — как любил приговаривать отец со смехом, когда ему пытались всучить аккумуляторную газонокосилку, чемоданчик для инструментов с подсветкой или какой-нибудь другой новомодный прибор, якобы необходимый ему для работы.

И я даже не о той части истории, в которую сам едва верю, — потому что она до сих пор взрывает моё воображение, хотя я собственными глазами это видел. Нет. Я говорю о вещах реальных — о том, что мой отец с нами делал, — о чём вы, сидя дома в своих уютных креслах, клянусь, не захотите знать правды. Просто потому, что вы думаете: родители так не поступают.

Я вас понимаю. Честно.

Но если вы примете мою правду — придётся принять и другое: что зло существует. И что зло в конечном счёте выживает всегда. Как таракан после ядерной войны.

Что ж, простите, но боюсь — именно так оно и есть.

Меня ничуть не задевает, когда меня считают лжецом. Или слабоумным — как считает доктор Фробес, здесь, в закрытом отделении. Это узколицее хорьковатое создание, которое сегодня выглядит в точности как на обрамлённом выпускном снимке «Свободного университета» двадцатилетней давности, когда он сдал третий экзамен. Не то чтобы он молодо выглядел — нет. Доктор Фабиан Фробес (терпеть не могу родителей, которые дают детям имена-аллитерации) и тогда смотрелся на пятьдесят восемь. А может, и старше.

Но я отвлёкся.

Вернёмся к истории. Перенесёмся в прошлое — ко второму июля тысяча девятьсот девяносто третьего года.

Последний день перед тем, как ищейка по кличке «Ужас» взяла след — прижала нос к земле и двинулась по невидимой тропе. Весь путь из преисподней — прямиком к нашему порогу.

 

Отправить